Н. Балаев. По весенней тропе

01 января 1986 года, 00:00

Рисунки А. Гусева

Хрук-хрук! Хрук-хрук! — покряхтывал снег. Иногда большой пласт оседал с шумным вздохом, и ноги на короткий миг теряли устойчивость. Весной под настом возникают обширные пустоты. С середины дня до вечера, когда все залито солнцем и снег мягок, ноги просто проваливаются в эти пазухи, зато утром, когда наст крепок, от тяжести человека оседают целые купола и из-под них вылетают клубы теплого воздуха. Если прорезать в таком куполе щель и сунуть туда замерзшие руки, сразу ощутишь, как горяча грудь земли. И когда застанет в пути весенняя пурга, можно переждать непогоду, лежа под таким куполом.

— Хрук-хрук! — покряхтывал снег.— Хрук-хрук! Старый охотник Питычи давно уже был на пенсии, но, пока позволяли силы, работал на центральной усадьбе совхоза.

Раз в году, когда кончался пушной сезон, весеннее солнце и южные ветры будоражили душу охотника, и он уходил в гости к многочисленным друзьям и родне. Сначала он навещал охотников, живших на побережье океана, а затем поворачивал в тундру и шел по бригадам оленеводов, пока не добирался до самой дальней, кочевавшей в горах за рекой Мечег. Там жили его дети и внуки, и там он проводил лето, помогая в нелегких пастушьих делах.

Этой весной он снова шел старым маршрутом.

Питычи постоял на береговом обрыве, осмотрел русло. Надувы в этом году хорошие. Он спустился на речной лед и двинулся в сторону низовьев, внимательно оглядывая берега. Остановился у пузатого надува, висевшего до льда, прислушался. Через минуту раздался глухой всплеск, за ним второй. Питычи достал нож, прорезал в снежной стенке дыру. Открылась широкая полость. Она уходила вправо и влево между снегом и песчаным обрывом. Снег изнутри светился зеленью, и даже сумерки там были зелеными. Льда от береговой гальки до снежной стены не было. В полынье плотно торчали рыбьи спины. Питычи опустился на колени. Зимой рыба стоит вот в таких ямах, где под надувами чистая вода и много свежего воздуха. Это Лыгиннээн, голец. Настоящая рыба.

Питычи несколько минут смотрел, как гольцы медленно шевелят хвостами, изредка высовывают наружу нос и, громко булькая, прихватывают верхней губой воздух. Он сбросил рукавицу, ловко подцепил под жабры согнутым пальцем рыбу в локоть величиной, одним движением выдернул ее и швырнул на лед. Голец растопырил плавники, широко открыл пасть, подергался и замер, отсвечивая в прозрачной ледяной толще розовыми боками.

За несколько минут старик выбросил на лед девять рыб, нарезал снежных плиток и закрыл отверстие в надуне: сильный мороз еще может вернуться, и тогда вода замерзнет.

Солнце слегка подтопило лед, и поверхность его стала мокрой. Питычи собрал рыбу в рюкзак и, выбрав удобное местечко, вылез на терраску. Тут он увидел сидящую недалеко Кэпэр, росомаху.

— Етти, Кэпэр, здравствуй, — кивнул охотник.— Ты уже пришла. Как всегда, первая узнаешь новости. Надо угостить тебя рыбой, ты давно не ела настоящую рыбу.

Старик достал гольца и понес росомахе. Зверь настороженно двинулся в сторону. Была росомаха неестественно толста и от этого казалась неуклюжей. Подойдя ближе, старик увидел, что правое ухо ее надорвано и испачкано в крови.

— Ты ходила в бригаду, Кэпэр, и подралась с собаками.— Питычи укоризненно покачал головой.— Смотри, все это может кончиться плохо... Конечно, дети у тебя будут первый раз, и ты еще не понимаешь, что живешь для них... Вот, кушай, — он положил гольца.— Твоим будущим детям очень нужны соки свежей рыбы.

Питычи не спеша вернулся к реке. А росомаха подошла к гольцу, долго ловила запах рыбы, потом села и, облизываясь, стала смотреть в сторону охотника. Питычи махнул ей рукой и пошел дальше. Километрах в двух от рыбалки, в узкой ложбине, он увидел знакомый ольховый куст, подошел и потрогал его.

— Етти, Емромкыкай. Здравствуй, куст. Давно мы с тобой не встречались. Как ты поживаешь? — Он внимательно оглядел ольху.— О-о, вчера ты кормил зайца. А на этой ветке сидела куропатка и кушала почки... Летом сюда приходил олень, и его ты тоже накормил...— Питычи посмотрел вокруг. Везде из-под снега торчали тонкие веточки.— А сколько у тебя стало детей! Ты правильно живешь, куст. Сейчас я буду лечить тебя, а ты напоишь охотника горячим чаем, расскажешь новости и услышишь мои.

Старик достал нож, вырезал засохшие ветки и вдруг увидел, что на объеденных зайцем побегах выступили капли сока.

— Уже проснулась твоя кровь, — произнес охотник.— Значит, будет ранняя и дружная весна. Спасибо, что ты сказал мне об этом, куст. Сейчас я закрою твои раны жиром гольца.

Старик унес высохшие ветки под обрыв, выковырнул из песка три камешка, приладил над ними консервную банку и разжег маленький, в ладонь, костерок. Пока в банке таял снег, старик достал рыбину, жирным куском натер срезы куста, а потом, начиная с носа гольца, стал отсекать ножом тонкие пластинки и класть в рот. Аромат свежей рыбы смешивался с горьковатым запахом горящих веток, на зубах старика похрустывали хрящики, и ему вдруг стало так хорошо, что он засмеялся.

Вода в банке закипела, старик достал галеты, чай и сахар. Он долго чаевничал в теплой ложбинке, рассказывал вслух о своем путешествии, слушал в ответ тихий шепот ветвей в струях ветра и кивал, полуприкрыв глаза, соглашаясь с необычным собеседником.

Отдохнув, Питычи собрался и зашагал по хрустким мхам берегового обрыва. Весной снег в долинах тает в первую очередь на берегах рек и озер. Повторяя их изгибы, пролегают в тундре твердые дорожки. Мудрая природа словно специально готовит их на время, когда снег становится вязким и ходить по нему очень трудно.

Солнце висело уже над сопками, загнав синие тени в распадки, а на их место разбросав голубые, зеленые и розовые. Его лучи превратили каждый кристаллик снега в самоцвет, щедро отдавали тепло и рождали в бесконечных снегах неуловимые звуки ранней весны. Звуки таинственными ручейками сочились в сердце старика, а там превращались в мелодию. Старик и сам не заметил, как полилась песня.

О чем он пел? Вряд ли бы старик смог когда-нибудь вспомнить слова, рожденные его душой, весной и солнцем. Но он пел, закрыв глаза, покачиваясь, отчего казалось, что он сам, как тот молодой побег ольхи, пробившийся сквозь снег, радуется теплому ветру.

В середине дня старик, отыскав бугорок с хорошо просохшими мхами, снова почаевничал и лег спать до того часа, когда наст окрепнет и можно будет идти дальше.

Вечером Питычи перешел через реку. На противоположном берегу густой широкой полосой тянулся кустарник, за ним шла открытая тундра, а дальше, за грядой низких обрывистых бугров, дыбились сопки, в одной из долин, между которых много-много лет назад он пришел в этот прекрасный мир.

Питычи пробрался через кустарник. И перед ним открылась ровная, в высоких крепких застругах тундра. По долине Мечеги, вытянутой с севера на юг, круглый год гуляли ветры. Летом южные, зимой северные. Поэтому снег тут скапливался лишь в кустах да под берегом, а на открытых пространствах он лежал тонким слоем, но слой этот в верхней части был хорошо спрессован и под ним всегда жило много мышей.

Питычи огляделся. Так и есть: вот и охотники — лис Ятъёл со своей женой. Охотятся на Пицикыльгина, мышку. Ишь как супруг старается! У них в семье не сегодня завтра будут щенки.

Лисья пара мышковала на границе голой тундры, у кустов. В этом месте снег не так крепок. Красный Ятъёл быстро перебегал с места на место, не отрывая носа от снежной поверхности. Его светлая, почти желтая супруга суетилась меньше. Она передвигалась неторопливыми, плавными шагами.

Но вот лис надолго замер, потом быстро начал копать. Снег летел под брюхо и вдоль боков. Дважды он останавливался, слушал и снова начинал копать. Вдруг резко сунул голову в снег, просунул дальше, еще дальше. Снова замер. Потом медленно и торжественно выпрямился. В зубах его висел толстый лемминг. Лис тряхнул головой, сбрасывая налипший снег, и пошел к супруге. Она села, обвила лапы хвостом и стала смотреть, как важно лис шествует с добычей. Лис подошел, склонился и положил лемминга. Жена обнюхала подношение, благодарно ткнулась в пушистую щеку и принялась за еду, а лис помчался искать новую добычу.

Наступила ночь. Над сопками, впереди, повисла лимонная заря. Чуть выше небо окрасилось розоватой зеленью, а сам купол из нежно-голубого стал темно-серым.

Питычи дошел до бугров и принялся петлять в мешанине ложбин, скатов и обдутых ветрами обрывчиков. Шуршание легкого ночного ветерка, скрип шагов и звук собственного дыхания не мешали ему думать, а думал Питычи о том, как завтра придет в бригаду, как встретят его дети и внуки и устроят в честь деда праздник. Будут петь песни о его охотничьих делах, об ордене, которым наградили его за хорошую работу, о долгих годах, которые он должен еще прожить на радость всем вокруг.

Неожиданно в мысли старого охотника вплелось далекое гудение. Вертолет? Нет, не похоже. Может быть, самолет, который летает из райцентра в Анадырь? Нет, нет. Звук самолета слышен сразу отовсюду, а этот звук с одного направления. Он идет сзади, от речки Мечег. Может быть, это совхозный вездеход? Да, это вездеход.

Гудение оборвалось. Остановился? Перед паводком по бригадам развозят резиновые сапоги, надувные лодки и другие вещи, необходимые в летних кочевках.

Новый звук опять заставил Питычи остановиться. Теперь он слышал шуршание и легкое звяканье. Совсем недалеко, за увалом. Этот звук старый охотник понял сразу: так шумит зверь, убежавший с капканом.

Навстречу из-за увала выскочил песец. Зверек заметил человека, но не остановился, а торопливо запрыгал к нему. Прыгал он изогнувшись, на трех лапах. Сзади в снежной пыли волочилась цепь. Пасть зверька была широко открыта, губы и свисающий язык в крови. Глаза почти круглые, в них красными огнями мечется страх. Песец с разбега бросился охотнику в ноги, закрыл глаза и оцепенел, только через шкуру торбасов ногам охотника передавалась мелкая дрожь.

Охотник огляделся. Никого. Ни звука. Все застыло в тревожном молчании. Питычи нагнулся к зверьку. Какой толстый! Самка, Нэврикук.

Старик ухватил стальную цепочку с куском доски на свободном конце. Когда в тундре не за что укрепить капкан, цепь привязывают к обрезку доски и заколачивают деревяшку в наст. Если заколотить правильно, то даже сильный человек ее не сразу выдернет. Но сейчас весна, наст днем подтаял... А почему так долго стоял капкан?

Питычи перебрал звенья цепи — дужки держали зверька за левую переднюю лапу.

— Нэврикук, — сказал Питычи.— Тебя ловил плохой человек. Разве он не знает, что в тундру пришла весна? Уже три недели, как исполком закрыл охоту. А может, этот человек забыл, где поставил капкан? Тогда он еще и плохой охотник. Давай свою ногу, Нэврикук.

Питычи сбросил рукавицы, придавил ногой дощечку, одной рукой осторожно придержал песца, а второй сжал пружину. Дужки разошлись, и лапа легко выскочила наружу. Значит, Нэврикук попалась недавно — лапа не успела закоченеть и примерзнуть к металлу.

— Ты счастливая, Нэврикук, — сказал Питычи.— Теперь иди домой. Иди, уже нечего бояться.

Старик выпрямился и прямо перед собой, на увале, из-за которого прибежала Нэврикук, увидел большого Ины, волка. Слева от него вышла волчица, еще левее появился один годовалый волк, справа — второй. Молодые звери, наклонив головы к снегу и вытянув их вперед, прошли на несколько шагов дальше и легли, изготовившись к броску. Питычи оказался в полукольце. Улыбка на его лице растаяла, оно закаменело, глаза превратились в тонкие щели. Питычи видел сразу всех четырех зверей. Правда, молодых только боковым зрением, но этого было достаточно, пока они не двигались. Главное в такую минуту — не показать страха. У Питычи его не было. За свою долгую жизнь он повидал многое и давно знал, что не страха надо опасаться, а растерянности, которая всегда шагает рядом с неожиданностью. Вот и волки растерялись. Они шли по следу слабого, раненого животного. Ничто не предвещало трудностей в охоте, и вдруг вместо легкой добычи на пути — человек, самый могущественный в мире враг. Правда, молодые этого могут еще и не знать, но вожак знает. Он даже поджал в колене лапу: верный признак того, что волк обдумывает неожиданную встречу. Колеблется. Голода они не испытывают — вид у зверей сытый, а песца стая гнала, повинуясь древнему закону хищников, — раненое или больное животное, появившееся на пути, должно быть уничтожено. Глаза волчицы в янтарной дымке. Хранительнице рода, особенно сейчас, достаются лучшие куски пищи. И боевого напряжения в ее позе нет. Весной на первом месте у волчицы мысли о материнстве и, стало быть, о соблюдении осторожности. Нет, она первой не полезет. Значит, наиболее опасны молодые волки. В этом возрасте каждый горит желанием показать свои способности и умение.

Питычи, не прикасаясь к карабину, медленно поднял руку над головой и сказал:

— Ины, разве это добыча? Ты смелый охотник и мудрый вождь, Ины. Разве такая добыча нужна тебе? Посмотри вон на те вершины. Там живет Кытэпальгын, снежный баран. А ниже, в долинах, пасется Ылвылю, дикий олень. Они могучи, как и ты, с ними не стыдно сражаться. А преследуя такую добычу, — охотник тронул ногой Нэврикук, — ты теряешь уважение, Ины. Видишь, как она трясется от страха? Стыдно мужчине пугать ее еще сильнее, Ины. Скажи мне, разве не прав твой старый враг, охотник Питычи?

Звери внимательно слушали слова человека. Вожак не уловил в них ни страха, ни насмешки. Правда, там были нотки укора, но Ины принял укор. Он посмотрел на дрожащий комок под ногами охотника и сморщил нос, обнажив в улыбке клыки. Потом вожак, не опасаясь, повернулся к Питычи спиной. Это был жест уважения и доверия равного к равному. И молодые волки поняли, что перед ними не добыча, а такой же великий охотник, как их отец, глава стаи, Ины.

Питычи посмотрел, как волки исчезли за увалом, и сказал:

— Ты совсем счастливая, Нэврикук. И Питычи тоже. Да перестань дрожать, они больше не придут. Ины умный, он не станет в один день дважды подходить к человеку. А теперь я хочу отдохнуть, Нэврикук...— Старик опустился на снег, стесненно вздохнул, вытер на лице обильный пот. Потом уставшая рука его легла на затылок Нэврикук, пальцы машинально углубились в шерсть и стали гладить теплую, все еще пульсирующую мелкой дрожью кожу. Зверек, так и не открывая глаз, вдавил голову в снег.

— Ко-о, — почти беззвучно протянул старик.— Да-а...

Так Питычи просидел долго, дважды пережив мгновения встречи со стаей. Первый раз все мелькнуло перед глазами быстро, а второй — припомнились мельчайшие подробности, и каждая восстановленная деталь снимала частичку нервного напряжения. Наконец старик вздохнул, теперь уже глубоко и освобожденно. Зверек все это время лежал под рукой. Рядом валялась цепь с капканом.

— Тебя поймали мои дети, Нэврикук, — сказал Питычи, — я накажу их очень строго. А ты не сильно ругайся — я же освободил тебя. И вот прими подарок.

Старик достал и положил перед носом зверька гольца. Постоял, задумчиво поглядывая на песца, и зашагал дальше, вдоль волчьего следа. Он шел все тем же размеренным шагом старого охотника — легким, пружинистым, спорым. И снова, как и тогда, в ложбинке, в голове

Питычи сначала зазвучал ритм, откуда-то послышались звуки, и старик замурлыкал, запел, радостно понимая, что сделал важное дело.

Дорогу охотнику пересекла взрытая снежная полоса. Старик замедлил шаг. Совсем недавно прошли олени. Размашистый шаг, отпечатки крупные. Дикие. Питычи посмотрел налево, куда уходили следы. Там находится большая горная страна Вэйкин. На ее многочисленных террасах всегда много корма. Там олени собираются на период отела и пережидают половодье. А где Ины? Старик нагнулся. А-а, вот. Стая выстроилась цепочкой и пошла по тропе дикарей.

— Ины нашел достойную добычу, — одобрительно произнес Питычи.

И тут снова возник шум мотора. Теперь звук был гораздо ближе, звучал натужно и однотонно. «Вездеход», — окончательно определил Питычи. Он стоял и ждал, а звук делался все громче. И вдруг оборвался. Раздались хлопки выстрелов, и опять все стихло. Питычи удивленно замер и тут же быстро пошел, почти побежал на эти звуки.

«Охота нельзя, — думал старик, тяжело перепрыгивая через заструги.— Райисполком запретил. Весна. У зверей, однако, дети будут...»

С натугой заревел где-то сзади и сбоку вездеход, и Питычи наконец увидел его. Машина лезла на склон, по которому шел охотник, только правее, километрах в двух. Часто скрываясь в многочисленных лощинах, вездеход выполз наверх, перевалил седловину и исчез. Конечно, он пошел в бригаду, больше некуда!

Питычи прибавил шаг. Склон постепенно закруглился, старик вышел на обдутый верх седловины. Тут торчали камни, истрепанные ветрами серые пучки прошлогодней травы, светились мутные зеркала крохотных озерков. А впереди охотник увидел оленей. Это были домашние олени, только быки да молодняк. Ни одной важенки. Ясно. Весной, перед отелом, пастухи делят стадо на две части. Отбивают важенок и гонят их на самые лучшие весенние пастбища, где не бывает сильных ветров и растет хороший корм. Там они и приносят потомство.

«Кто стрелял? — думал Питычи, сосредоточенно глядя себе под ноги.— В кого стрелял... Может, внуки балуются?»

Питычи дошел до южного склона долины, тот сильно обтаял, по нему везде бродили олени. На дне долины стояла яранга, а рядом вездеход ГАЗ-71. Любую ярангу своего совхоза, тем более своей родной бригады, охотник узнал бы на расстоянии гораздо большем. Внизу стояла чужая яранга. Соседи пришли. Так бывает.

Питычи спустился в долину и недалеко от яранги, на утоптанном снежном пятачке, увидел большое пятно крови, а рядом забитого оленя. От пятачка по снегу тянулся к вездеходу волок в красных мазках и густо усыпанный шерстинками.

Питычи подошел к вездеходу, открыл заднюю дверцу. Навстречу пахнул резкий дух оленьего мяса и свежей крови. В кузове лежали три пенвеля — годовалых оленя, и тыркылин, бык-производитель. Слева от двери, в углу, горбатился кусок замызганного брезента. Питычи откинул край. Из-под него мертвым оскалом глянула морда росомахи с разорванным ухом. Старик потянул ворс на боку, и в руке остался пучок шерсти. Линяет Кэпэр, выбрасывать будут шкуру. Старик пошевелил желтую шерсть на брюхе и обнажил налитый розовый сосок. Этки, плохо. Пропали все дети Кэпэр.

Старик откинул брезент дальше и увидел лисью семью. Ятъёл лежал поперек жены. Одна его лапа прикрывала окровавленную голову подруги. Он и здесь продолжал любить ее и пытался закрыть от беды.

Охотник закрыл дверцу и обошел вокруг машины. Нет, такие новые оленеводам не дают. Совхоз почти всегда получает списанные, их надо часто и долго ремонтировать. А почему тут ничего не написано по бокам и нет желтых дощечек с номерами впереди и сзади?

Питычи пошел к яранге. Там кто-то громко кричал, и голос показался охотнику знакомым:

— ...Да, волки, ночью! Четыре. У одного лапы как у медведя!.. Прошли краем стада, зарезали пять штук... Чего— мы?! Стреляли, палили, прогнали... В горы ушли, в эти... Травянистые. Если вертолет полетит, пусть там ищет. Акт на потраву? Само собой. Рэклин где? В стаде, где ему быть, работает. Караулит. Я вот отлучился на связь да опять пойду. У меня все. Будьте здоровы... У-у-уфф... Вот так. Знай наших... Дела-то хорошие сделали: горнякам свежатинки выдали, чтобы шустрее кайлили стране угля; инспекторам да летчикам работенки подсунули всласть — волчье племя пасти по ущельям! Питычи вошел в ярангу. Посреди под обгоревшим до черноты чайником тлели угли. Против входа, за очагом, сидел зоотехник Гошка Пономарь, выгнанный еще прошлым летом из совхоза, — никчемный человек, пьяница и шатун, длинноязыкий лентяй. В руке у него был нож, в другой кусок обжаренного на углях мяса. За спиной Гошки стояла раскрытая рация.

Справа от очага, на оленьих шкурах, сидели два человека в меховых, крытых брезентом костюмах, с красными лицами. Один солидный, налитой, второй совсем молодой.

— Еттык, — поздоровался Питычи. Все повернули головы.

— О-о-о! — закричал Гошка Пономарь.— Еще гость! Давай, дед, проходи, садись. Видишь, горняки нас почтили присутствием. Ты в самый момент пожаловал, прямо на свежатину. Небось на запах шлепал, а? Ха-ха! А где-то я тебя видел, дед? Сейчас...

— Питычи я, — сказал охотник.

— Ну-у... Точно!.. От соседей, — пояснил Гошка приезжим.— Они меня в прошлом году того...— Он погрозил Питычи пальцем.— Не по нашим законам, между прочим. Воспитывать должны кадры, а вы драной метлой. Это по-советски, да?

— Пыравильно, по-савецки, — хмуро сказал Питычи.— Тебя надо гнать на материк, домой, чтобы отец побил твою спину уттытулом, палкой. В тундре ты не нужен.

— Э-э, шалишь, старый! — Гошка снова погрозил пальцем.— Вот нашлись хорошие люди у соседей. Приняли, обогрели, так сказать, доверили. Это в вашем совхозе все шибко принципиальные... Ладно, я незлопамятный. Садись, ешь...

Питычи грозно посмотрел на приезжих.

— Зачем Кэпэр, росомаху, стреляли? Дети были у Кэпэр. Теперь камака дети, умирали. Лиса тоже скоро дети должна родить. Этки, плохо.

Стой. лед. Это гости, их нельзя ругать. Садись, говорят.— Гошка хлопнул ладонью по шкуре рядом.

Совсем плохие гости, — сказал Питычи.— Дерьмо.

И хозяин дерьмо. Олешки на деньги торгует, а Ины отвечай? Капкан ставил, кто убирать будет? Охоту давно исполком закрыл.

— Но! — заорал Гошка.— Ты что такое? Инспекция, прокурор?! У себя присматривай. А тут ты ничто...

— Старый охотник я, — сказал Питычи.

— Во, правильно, старый. И сиди дома, на печи, сказки детишкам рассказывай.

— Пен-си-о-нер я, — по слогам проговорил Питычи.

— Тем более... Сиди и не рыпайся. Отколотил свой век и поглядывай молча, как жизнь дальше развивается... Пе-е-енсионе-ер... Бродит по тундре, хорошим людям жить мешает.

— Совецки я, — сказал Питычи.

Рисунки А. Гусева

Все смотрели на него. И Гошка смотрел и молчал. Приехавшие пошевелились.

Питычи швырнул цепь с капканом к ногам Гошки, и она глухо звякнула. Охотник повернулся и вышел на улицу. Гошка посмотрел на приезжих.

— Пресеки! — начальственно бросил пожилой. Гошка выскочил следом за Питычи.

— Постой, дед! Чего ты, ей-богу? Пришел, так будь человеком. Пей чай, кушай, отдыхай. Что мы, порядка не знаем?! А ты враз — советский! Да эти мужики за оленей не только деньги — подшипники на катки для совхозного вездехода обещали. И заправиться к ним на прииск можно будет заехать в любое время. Сам знаешь, как у нас с горючим, а у горняков его не меряют. И выходит — обоюдная выгода. Так что, дед, брось, не болтай где не надо, очень прошу.

Питычи смотрел, как весенний ветер треплет густые русые лохмы на голове Гошки, играет воротником пестрой рубахи, старается засунуть под него кончик светлой бороды. Совсем красивый парень и сильный... Как может красивый и сильный человек не хотеть самого красивого в жизни — честной работы?

— Нет, — сказал Питычи.— Я пойду исполком.

— Пешком, что ли? Четыре сотни с гаком?

— И-и. Да.

— Долгая дорожка получится, дед.— Гошка, прищурившись, обвел взглядом сопки.— Глянь-ка: горы высоки, снега глубоки. Вода не сегодня завтра пойдет. Утонешь еще где...

— Ни-че-го, — четко выговорил Питычи.— Тихонька дайдем.

— Топал бы ты лучше к своим, дед.— Гошка махнул рукой в низовья ручья.— Они во-он за тем бугром стоят.

Питычи посмотрел туда, а потом, уже не обращая внимания на Гошку, словно его и не было рядом, перепоясал заново кухлянку и пошел по ручью Нитка, на водораздел, где этот мир когда-то подарил ему жизнь и услышал его первый крик.

Гошка смотрел ему вслед.

Из яранги выскочили приезжие.

— Далеко он? — спросил старший, передергивая затвор карабина.

— В райисполком, — сказал Гошка.— Такую сделал объявку.

— Да ну? — горняк нахмурился.— Там Дубров Алексей Михалыч. Он нам за этих оленей да зверье головы поснимает. А тебя вообще упечет...

— Серьезно? — Гошка встрепенулся, но тут же безнадежно махнул рукой.— Пропали мы...

— Ты что, идиот?..— пожилой сгреб Гошку левой рукой за ворот куртки.— Ты что, думаешь, в сторонке останешься?

Гошка болтался у него на руке, пытаясь разжать пальцы. Пожилой легко отбросил его в сторону, словно месячного щенка, и поднял карабин. Гошка почувствовал, что у него где-то в груди похолодело, но неожиданно резко вскочил и бросился на старшего, стараясь вырвать оружие из его огромных рук.

— Ты что?! — хрипел он, навалившись на карабин грудью.— Под вышку меня хочешь затащить?

Грохнул выстрел. Пуля подняла легкую полоску снега в пяти шагах от яранги.

А Питычи был уже далеко. Он шел по берегу ручья к перевалу между двух горбатых сумрачных вершин. Услышав выстрел, он не обернулся, а только сплюнул и так же неторопливо продолжал подниматься по склону.

Рубрика: Рассказ
Просмотров: 4923