Вольфганг Шрайер. Неоконченный сценарий

01 апреля 1985 года, 00:00

Рисунок В. Плевина

Журнальный вариант

День клонился к вечеру. Сидя за рулем машины, Ундина Раух спрашивала себя, как ей быть дальше. Это ее последний рабочий день. Совершенно неожиданно шеф объявил, что заказов больше нет и перед Новым годом фирма работу свою прекращает. Его слова ошеломили всех, ее же просто потрясли. Как это легко — снять табличку с двери кабинета и вычеркнуть название фирмы из торгового регистра. Рекламная студия «Мозаика», где она проработала двенадцать лет, приказала долго жить. С отцовской щедростью — поскольку Ундина ему нравилась — шеф заплатил ей содержание по март. Хватит, дескать, времени подыскать себе что-нибудь другое. Но дела в кинопромышленности шли на спад, и уверенности в завтрашнем дне Ундина не ощущала. И вообще, реклама ей бог знает как надоела.

Ундина включила приемник, поискала музыку. В Вольфратсгаузене уже зажглись уличные фонари, и не успела она еще добраться по федеральному шоссе № 11 до Форстенридерского парка, как началась метель. Свет фар встречных машин, словно заштрихованный падающим снегом, ломался на забрызганном грязью ветровом стекле. Ундина вдруг подумала: «Лутц Бернсдорф!» И решила отправиться к нему, тем более что ей все равно проезжать мимо Терезиенвизе, где он живет. А вдруг у Лутца найдется работа для нее, что-нибудь в художественном кино. Попасть туда было ее давнишней мечтой.

Внезапно слева от лесной опушки, между шоссе и железнодорожной насыпью, она увидела лежавшую колесами вверх плоскую спортивную машину. Ундине показалось, будто рядом с машиной она заметила чьи-то следы. Но впечатление это было столь же смутным, как и желание помочь. Тем не менее ногу с педали газа сняла, ход машины замедлила.

Там, где шоссе плавно сворачивало, стоял мужчина и махал руками. Ундина потянулась к ручке тормоза, хотя подбирать людей на дороге противоречило ее привычкам. Тем более одиноких мужчин. Но раз уж она едет так медленно... Да, но почему все-таки она остановилась? Уж не потому ли, что увидела какую-то связь между разбитой машиной и этим человеком, хотя скорее всего никакой такой связи не было? Катастрофа произошла, надо думать, сравнительно давно.

Мужчина сел в машину. Без лишних слов, без улыбки. «На вид ему около тридцати,— подумала Ундина.— Вид неухоженный, и чем-то он обеспокоен. Как забавно заиндевели кончики его курчавой бороды!»

— На автобус опоздали? — спросила она.

— Да. То есть нет, на поезд.

Она достала сигарету из перчаточного ящика, и он сразу же щелкнул дорогой зажигалкой, которая как-то не вязалась с его внешностью. Кисть у него тонкая, изящная, а рукав пиджака в грязи. Упал, наверное...

— Вы до центра едете?

— Почти. До выставки. Вам куда нужно?

— К Центральному вокзалу.

Ундина выключила радио, но тишина подействовала на нее угнетающе. Молчаливый попутчик тоже начал ее нервировать. Около Пуллаха пришлось остановиться перед шлагбаумом; через несколько долгих минут появился пригородный поезд. На него он вроде бы мог и успеть... Молчание становилось тягостным. Наконец оно ей надоело:

— Вы работаете здесь, за городом?

— Нет... Я пока учусь.

— И что же вы изучаете?

— Социологию. Вы возвращаетесь с работы?

— Заметно?

Он пожал плечами. Огни хвостового вагона исчезли в лесу, шлагбаум поднялся.

— И чем же вы занимаетесь?

— Рекламой. Маленькие рекламные ролики для телевидения.

— Натурные съемки? В такую погоду?

— В Альпах она подходящая. Однажды ради рекламы туалетной воды пришлось лететь в Ирландию. Сегодня оказалось достаточно Вендельштейна.

На его лице не появилось обычной в подобных обстоятельствах понимающей улыбки. Рекламу все считали делом увлекательным, серьезным и доходным: кто ею занимается, тот в чести. Профессия уважаемая. Он сказал лишь:

— Я тоже снимаю.

— Развлекаетесь?

— Более или менее. Но я не любитель, снимать меня учили. Был оператором в бундесвере, делал, знаете ли, учебные фильмы...

Справа появились неясные очертания домов, и он попросил остановиться у первой телефонной кабины. Ундина видела, как он открыл дверь кабины, снял трубку, бросил монету, набрал номер — и все одной рукой. Милый молодой человек, но что-то с ним стряслось...

Когда Хассо фон Кремп снова сел в машину, он чувствовал себя лучше, потому что хоть что-то да сделал. И что из того? Что изменилось, если разобраться? Бенно мертв, машина разбита вдребезги, сам он черт знает в какую историю влип — спасается бегством. В катастрофе он неповинен. Он лежал на опущенном сиденье рядом с местом водителя, когда Бенно на полном ходу влетел в кювет. Но когда дорожные полицейские вытащат Бенно из-под обломков и установят личность погибшего, то поймут, что перед ними труп человека, чей розыск объявлен политической полицией. Кремп не сумел заставить себя вытащить из карманов Бенно фальшивый паспорт и пистолет. Прошло не меньше пяти минут, пока он понял, что Бенно мертв, а он жив и невредим, если не считать порезов на левой руке.

— Выходит, мы с вами коллеги,— проговорила Ундина.— Ну, и что же такого снимают в бундесвере? Танковые атаки, учебные стрельбы?

— Наши короткометражки в техническом отношении не хуже ваших. Тоже смесь из «рекламы продукции и завоевания симпатий потребителя», как это называете вы.

— А сейчас вы что снимаете?

— Нечто совершенно противоположное: забастовки, захват домов, демонстрации и акции протеста... Я часто езжу туда, где что-то в этом роде назревает.

— Захват домов? Разве это вам по душе?

— Безусловно. Но больше всего по душе мне фильм на целый вечер. Документальный, но столь высокого качества, чтобы он мог завоевать широкую публику.

— «Некоммерческий и антисистемный», не так ли? — улыбнулась она.— И как же вы намерены пробиться с вашей критикой капитализма в капиталистический прокат, к «широкой публике»?

— Копии некоторых моих фильмов уже показывали молодежи. В разных местах, даже в тюрьмах. Но необходимо создать фильм, который не стыдно было бы повезти в Западный Берлин, Лейпциг, Локарно или Сорренто 1. Ленты с этих фестивалей часто покупает телевидение.

1 Города, в которых проводятся фестивали документальных и короткометражных фильмов.

— Аппетиты у вас немалые.

— Кто согласен на малое, не достигнет ничего.

— Отчего же? Среднего уровня он достигнет и на хлеб насущный заработает. Но вам, я вижу, это не по вкусу? То, к чему вы стремитесь, лучше начинать не в Германии. Начинать всегда имеет смысл с тем острого звучания. Их легче найти за границей.

— Да, это ваш рецепт: рекламу туалетной воды снимают в Ирландии, рекламу овощей и фруктов в Марокко, а ленты с критикой капиталистической системы в Индии или Чили?

Но она не так уж не права, подобные мысли приходили в голову ему самому. Он владел испанским и французским языками, долгие годы прожил в Лиме в семье своего дядюшки, который был там послом. Эксплуатация слабых сильными — чем не тема, пусть и вечная?

Ундина свернула на улицу Герцога Генриха, притормозила, дала задний ход и вырулила на стоянку.

— Я на месте. Но, может быть, никого не застану дома. Если вы немного подождете, я вас с удовольствием довезу до вокзала.

Ундина вышла из машины и исчезла в подъезде.

Кремп погладил начавшую вспухать тыльную сторону левой руки. Странная женщина. Захват домов заставляет ее поморщиться, а разговор продолжить хочет... Ундина все не возвращалась, и Хассо фон Кремп решил пройтись немного, размять ноги.

Аптека. Булочная. Маленький книжный магазин. Он пуст, скоро закроют. Кремп вошел вовнутрь, влекомый теплом и тем запахом книг, который он так любил сызмальства. На бестселлеры не обратил, как всегда, никакого внимания, подошел к стеллажам. Лишь теперь до него окончательно дошло, что он, как ни странно, жив. Пробежал глазами по корешкам изданий карманного формата, уже ни о чем, кроме покупки книг, не думая. Новых поступлений мало, все названия книг «левого» толка ему известны. Кроме двух. Удивительно, но у них уже есть брошюра о контрреволюции в Чили с анализом политических событий и документами о терроре. Рядом с ней — книжка в ядовито-зеленой обложке «Южная Америка: нищета и пытки». Он с любопытством взглянул на выходные данные — книжка вышла буквально на днях. Прочел несколько абзацев, и внезапно у него появилось чувство, что он держит в руках первый вариант сценария фильма, который с радостью снял бы сам.

Купил книжку и вышел из магазина. Увы, такой фильм ему снять не суждено. Для этого необходимо найти мецената, рискнувшего бы по самым скромным подсчетам двумястами тысячами. У кого столько лишних денег, тот миром доволен и в обновлении его не заинтересован...

Лутц Бернсдорф, блестящий режиссер и счастливый отец семейства, сорока шести лет от роду, искренне старался вникнуть в суть того, что говорила Ундина. Она никогда не была для него просто кошечкой: когда он приехал в Мюнхен восемь лет назад без имени и положения, Ундина приняла его без всяких условий, стала ему другом. Сейчас Бернсдорф ей от души сочувствовал, будучи глубоко разочарован в том, чем занимался сам.

Слов нет, еще немного, и он бесславно пойдет ко дну. Что из задуманного ему удалось осуществить? Ну, снял с дюжину боевиков, которые киношники в своем кругу называли «стреловидными»: они как бы впивались в кожу зрителя. Сентиментальные детективы и изящные мелодрамы, свидетельствовавшие о тонком вкусе режиссера. О да, продюсеры считали Бернсдорфа человеком, способным спасти сырой сценарий, вдохнуть в него жизнь, обогатить. А посему позволяли ему дорогостоящие натурные съемки, массовки и сцены погони в лондонском порту или даже в нью-йоркском аэропорту имени Кеннеди. Тем самым фильмы Бернсдорфа как бы претендовали на жизненное правдоподобие. Увы, оно ни разу не было достигнуто. Жизнь была иной, чем в его фильмах.

Какая между ними с Ундиной разница? Оба они верой и правдой служат одному божку, одному идолу — тому, что не дает людям думать. И разве так уж важно, что тебя отупляет: дурацкая реклама или бессмысленный фильм... Но сейчас Ундина говорила о чем-то другом, она, кажется, осталась без работы?..

— Фишер решил уйти на покой, представь себе, в пятьдесят с небольшим,— объясняла она.— Собирается слетать в Африку, на сафари. Но не через «Бюро путешествий», независимость для него превыше всего.

— С кем же он полетит?

— Он предпочел бы со мной. Спросил, согласна ли я сопровождать его. В Кению, «по следам Хемингуэя».

— А ты? Согласилась?

— Лутц! Мне нужна работа. Нет ли у тебя чего для меня? Может быть, в твоей съемочной группе?

Ему было неприятно огорчать ее, но свою съемочную группу он как раз распустил. Он сказал об этом Ундине и добавил:

— Я постараюсь разузнать что-нибудь. Было бы курам на смех, если бы мы тебя не пристроили... Не горюй, все уладится.

Ундина кивнула.

— Да, а сам я финишировал. Осталось еще кое-что по мелочам: перемонтировать, перезаписать звук, но тут они и без меня справятся. Знаешь, я сыт по горло... Хочу вырваться из этой клетки. Попытаюсь поставить настоящий фильм... Если я на это еще способен. Знаешь, чего мне не хватает? Другого климата!

— Тебе тоже? В моей машине внизу сидит еще один такой сумасшедший. Хочет снять большой фильм, с левых позиций, и по возможности за океаном.

Бернсдорф навострил уши.

— Кто он такой?

— А-а, студент. Но оператор профессиональный, научился этому в бундесвере. А теперь, представь себе, снимает акции протеста.

— Снять политический фильм на документальном материале за океаном? — Эта идея сразу понравилась ему.— Чудесно! Только... кто даст нам деньги? Впрочем, скорее всего твой Фишер. Ему все равно, охотиться на слонов или финансировать немецкое кино...

— Ты способен говорить со мной серьезно?

Ундина уставилась на него своими светлыми, несколько асимметрично расставленными глазами, из-за которых он некогда и обратил на нее внимание.

— Ты, Ундина, себя недооцениваешь,— сказал он.— Разве не с тобой он собирался лететь в Кению? Потом ты сказала, что он любит независимость, любит командовать. Если он станет нашим продюсером, мы ему это предоставим.

— Знаешь, кто ты, Лутц? Совратитель, Мефистофель!..

— «Дорога в ад устлана долларовыми купюрами». Вставай! Пойдем получать аванс на дорогу в ад!

Ундина дозвонилась до Фишера, тот согласился принять ее около десяти вечера. А потом они решили заехать к Ундине, тем более что это по дороге. Подойдя к машине, засыпанной снегом, Ундина сразу заметила, что попутчик ее дожидается. Молодой человек вышел им навстречу. Ростом он на голову выше Бернсдорфа, но не столь плечист.

— Кремп,— представился он.

— Я рада, что вы дождались меня,— сказала Ундина.— Это Лутц Бернсдорф, режиссер. У нас неожиданно родился серьезный план: снять за границей фильм. «Левый», конечно. И оператором мы видим вас. Кстати, у вас есть желание прогуляться в Африку?

— Почему в Африку?

— А что вы имеете против Африки?

— Латинская Америка мне как-то ближе.

— В чем вы видите разницу? Все страны одинаковы, как на экране телевизора.

— Если вы намерены снять фильм, который заинтересует нашего зрителя, вы должны выбрать страну, где капитализм не в зародыше, а уже достаточно развит.

Ундина почувствовала, что, если так пойдет дальше, им не договориться.

— Я бы все-таки посоветовал вам взять Гватемалу,— стоял на своем Кремп, который, подобно всем уроженцам севера Германии, был упрямцем.

— Где убили нашего посла? — спросил Бернсдорф.

— К самой стране это отношения не имеет.

— Дипломаты у вас не в почете, я угадал?

— Нет. Мой дядя дипломат. Я жил у него в Лиме.

— Понимаю. Значит, вы знаете испанский... Как ты считаешь, Ундина, сможем мы уломать Фишера? В силах он отказаться от сафари?

— Вы, наверное, задумали сделать игровой фильм? — спросил Кремп.— Тогда я для вас неподходящий человек. Я чистой воды документалист.

— Научиться можно всему,— сказала Ундина.

Вырулив в боковую улицу, полого ведущую вверх, Ундина подумала о том, каким непрочным оказался их план. Как легко все может рухнуть, причем даже не из-за Фишера, а из-за упрямства этих двоих.

Квартира в новостройке конца шестидесятых годов, маленькая, удобная, две комнаты с балконом. Кремп снял

пальто, помассировал вспухшую руку и положил свою ядовито-зеленую книжку перед большим, в метр длиной, аквариумом.

— Только не сюда,— попросила Ундина.— Спугнете еще рыбок.

— Ты перед аквариумом отдыхаешь? — спросил Бернсдорф.

— Я получила его в наследство от предыдущего жильца,— принялась защищаться она.— «Левый» писатель, но сейчас ничего не пишет, переводит детективные романы.

— А раньше он что писал?

Ундина сняла с полки книгу, она называлась «Банановая война» и, судя по выходным данным, была с разрешения гамбургского издательства «Ровольт» издана в ГДР.

— Мистика,— сказал Бернсдорф.— Это книга о Гватемале. По-моему, вы вступили в заговор.

— Можно, мне взять ее? — спросил Кремп.— Я такие собираю.

— Эта тоже из вашей коллекции? — Бернсдорф постучал пальцем по книжке в зеленой обложке.

— Да, это последняя новинка.— Кремп открыл книгу на заложенной странице.— Прочтите, и вы поймете, почему я за Гватемалу, а не за Перу или Боливию.

— Я-то подумал, что вы хотите быть поближе к дядюшке.

— В Гватемале у власти так называемая Революционная партия. Программа у нее социально-либеральная, и фасад она пытается соорудить демократический. А за этим фасадом — двадцать местных семейств, которые фактически хозяйничают в стране. С помощью террора... Потрясающая модель. Здесь вы найдете все закономерности классовой борьбы, пусть и не в совсем привычной для нас форме; и ничего выдумывать не надо, события достаточно драматичны сами по себе.— Кремп говорил с жаром, размахивая рукой над аквариумом, чем напугал рыбок. Заметив это, он отошел от аквариума.

— Пива выпьете? — крикнула из кухни Ундина.

Она готовила яичницу; запахло жареным салом.

— Само название правящей партии звучит классически: «Партидо революсионарио», сокращенно ПР, как «Паблик релейшн», обработка общественного мнения, или, если расшифровать: меры монополий по манипуляции общественным мнением. Именно в этом и состоит задача ПР — обманывать людей, не подвергая угрозе привилегии двадцати семейств.

— ПР, очень хорошо. Это добавит нашей ленте «левого» перца.

Кремп испытующе поглядел на Бернсдорфа, силясь понять, уловил ли тот ход его мысли. От человека, снимавшего фильмы на потребу широкой публики, нельзя требовать слишком многого.

— Если вы согласны с моей идеей, я подберу завтра дополнительный материал.

— Государственная библиотека на Людвигштрассе. Сделайте нужные вам фотокопии за мой счет.

Кремп удивился: поддержки он никак не ожидал. Ундина принесла на тарелочках дымящийся «крестьянский завтрак». Безо всякой видимой связи Кремп сказал:

— Мне нужно еще в полицию, у меня украли машину. Заявить я уже заявил, теперь надо подписать протокол.

— Кто ваш отец? — спросил Бернсдорф без околичностей.

— Предприниматель. Фабрикант текстиля.

— Не горюйте! Сын за отца не ответчик.

Кремп почувствовал, что оба они с любопытством за ним наблюдают.

— Чтобы покончить с этим раз и навсегда: в армии я был фенрихом 1, муж моей сестры генерал-майор, среди нашей родни есть даже епископ.

1 Фенрих — младшее офицерское звание в бундесвере.

Хозяйка дома удивленно приподняла брови.

— Что же, это вполне объясняет ваши «левые» убеждения. А вас случайно не лишат наследства?

— На большее, чем они обязаны выплатить по закону — в случае смерти отца,— мне рассчитывать не приходится. А сейчас у меня не хватит денег даже на постановку трехчастевки.

— Выходит, вся надежда на Фишера.— Бернсдорф собрал с тарелки шкварки.— Да, а что мы ему предложим? Нищету, пытки и банановую войну вместо сафари?

— Нет. Острый сюжет. Настоящих противников режима. Вы найдете в этой книге пять имен легендарных герильерос. Трое или четверо из них погибли. Но имя Кампано упоминается постоянно, на протяжении многих лет. Никто не знает, где он скрывается. Появляется, наносит удар по правительственным войскам — и словно растворяется в пространстве... Разве он не герой для нашего фильма?

Бернсдорф поднял руку, прерывая Кремпа. У него было такое чувство, что идея, которую он уже схватил за хвост, вот-вот ускользнет.

— Вы — документалист, я — из игрового кино, и обращать друг друга в свою веру мы не будем. И все-таки... Почему бы нам не слетать туда и не разыскать этого Кампано? Разузнаем о нем все: откуда он взялся, как складывалась его жизнь, где он сейчас, а вы будете документально снимать все этапы нашего «следствия». И с божьей помощью в один прекрасный день он предстанет перед нами где-то в джунглях.

Кремп пощипывал свою бородку.

— Кроме того, мы снимем там несколько драматических сцен из его жизни. Пригласим не профессионалов, а любителей, чтобы все было как в жизни. И обе линии свяжем, чтобы они совпали по времени.

«Самое тяжелое как будто позади»,— думалось Бернсдорфу. Согласие Фишера представлялось ему пустой формальностью. Кто сможет устоять перед такой киноидеей, кого она не подкупит?

Когда они собирались ехать, Ундина сказала:

— Его вилла в Вальдтрудеринге. Ждет он меня одну, так что вам лучше подождать немного в машине.

— Покори его своей красотой! — пошутил Бернсдорф.

А Кремп спросил:

— Думаете, мы можем рассчитывать?..

— Ну, разумеется! Он только и мечтает, чтобы его покорили и завоевали.

...Им никогда не суждено было испытать большего единодушия, чем в это мгновение.

Обитую кованым железом дверь виллы открыл сам Фишер, грузный мужчина с пышной седой шевелюрой. «Значит, передумала, поэтому и приехала»,-сказал себе он, объясняя причину визита Ундины. Помогая ей снять пальто, он ощущал себя помолодевшим. Ему нравилось это хрупкое создание, украшение его фирмы, но сблизиться с ней он никогда не пытался. Здравые принципы не должны знать исключений.

Проводив Ундину в гостиную, предложил выпить. Ундина отпила шерри.

— Вас очень огорчило бы, если бы вместо Кении мы отправились... например, в Гватемалу?

Рисунок В. Плевина

Не ответив на вопрос, Фишер взял из шкафа толстый справочник, нашел нужную страницу и прочел вслух:

— «Теплоходом из Генуи двадцать дней, самолетом из Франкфурта через Канаду — пятнадцать часов до Мехико, оттуда ежедневные рейсы местных авиалиний... Сервис, включая билеты туда и обратно, в первом классе пять тысяч марок». Полетим? Или поплывем?

— И вы согласны отказаться от сафари?

— Зачем нам сафари? Ты права. Гватемала — это то, что нужно. Руины майя, вечная весна, лучший кофе в мире. Как ты додумалась?

— Там можно снять фильм.— Сердце Ундины забилось.— Игровой фильм... Маленькая съемочная группа: мы с вами и еще двое.

Он захлопнул справочник.

— Ах, вот оно что...

Все пропало, Фишер отказал, это ясно. Провал своего плана она восприняла с острой болью, когда услышала вдруг голос Фишера:

— Если эти люди ждут в машине, пригласи их.

Эрвин Фишер был профессиональным военным, в двадцать пять лет входил в состав десантно-диверсионной группы, потом отбивал атаки новозеландской пехоты в Монте-Кассино, где и оставил ногу. После войны учился в торговой школе, служил мелким страховым агентом, торговал подержанными автомобилями. И однажды ему повезло: принадлежавший ему участок земли, на котором стояли жалкие развалины, понадобился муниципалитету под застройку. На полученные в виде возмещения деньги он основал акционерное общество «Мозаика» и, не обладая для начала даже скудными профессиональными познаниями, начал медленно, но верно подниматься на гребень волны кинорекламы. Он «сам себя сделал».

И вот сейчас, на вершине успеха, Фишер решил уйти на покой. Вот-вот вовсю громыхнет кризис, так что о каких дивидендах может идти речь? «И никто не скажет, зацветет ли яблонька опять»,— как поется в песне. Во всяком случае, былого не вернешь... А эти пришли к нему с идеей фильма.

— Мы рассчитываем обойтись весьма скромной суммой,— сказал Бернсдорф.— Наличными тысяч двести, не больше.

— Я знаю, господа, район Карибского моря входит в моду. Итальянцы повторно снимают на Гаити историю с «Баунти», с сотней голеньких негритяночек... Но Гватемала? Самая дорогая страна в том районе! Ее валютная единица приравнивается к доллару.

— Курс доллара падает,— заметила Ундина.

Приход этой троицы и предложение Ундины растревожили его, в нем ожила и затрепетала предпринимательская жилка. Что ж, они вполне могут оказаться серьезными партнерами. Людей типа Кремпа он поначалу всегда инстинктивно сторонился, зато у Бернсдорфа большое имя в мире кино, и ему лучше знать, кого взять в операторы.

Пришлось еще выслушать рассказ Кремпа о народном сопротивлении, неоколониализме, режиме ПР и прогрессивном кино. Фишер сухо улыбнулся.

— Подобные планы обычно терпят провал. С чего вы вообще взяли, что в Гватемале вам разрешат снимать такой фильм?

— Правительство Гватемалы заинтересовано в том, чтобы мир знал о его демократичности.

— Что вы и намерены опровергнуть?

— Господин Фишер, давайте говорить откровенно,—сказал Бернсдорф.— Представим себе, что нас ждет неудача. Но вы лично ничего не теряете. Судите сами. Мы еще первого кадра не снимем, а уже так раздуем в ведомостях сумму затрат, что небу жарко станет. Выпишем, к примеру, сорок тысяч за сценарий, который между делом настрочит господин Кремп совершенно бесплатно. А кто сможет проверить, какой гонорар мы платили тамошним актерам, массовке и техперсоналу?

Такие речи и слушать приятно; Фишер знал, что Бернсдорф дело говорит.

— Денежные расчеты будут по вашей части,— сказал Кремп.— Нам безразлично, сколько вы будете нам платить. Для нас главное — снять фильм.

Фишер промолчал. Последние слова Кремпа вызвали в нем явную неприязнь. Он терпеть не мог людей, подчеркивавших свое бескорыстие. От таких только и жди подвоха.

— Не сердитесь, шеф,— тихо проговорила ему на ухо севшая рядом Ундина.

В продолжение разговора она несколько раз не соглашалась с Кремпом, поправляла его, вот и теперь тоже. Фишер чувствовал, что она на его стороне, а не на их... Нет, не хочет он больше встречать Новый год в одиночестве! Лучше уж с ними, пусть их пока и заносит на поворотах. А он-то на что? Чтобы они не натворили глупостей!

— Хорошо, я согласен. Мы можем лететь через три дня.

Из бортовых динамиков, вмонтированных в верхние панели, доносился голос стюардессы — мягкий, успокаивающий, чуть хрипловатый из-за помех: «...Мы подлетаем к острову Ньюфаундленд. Летим на высоте одиннадцать тысяч метров со скоростью девятьсот километров в час».

Бернсдорф закрыл глаза. Как бы там ни было, он ощущал прилив сил. Наконец опять в пути, идет по следам человека, которого зовут Кампано и о котором известно лишь то, что он остался верен своим убеждениям до самого последнего часа. А почему, собственно, «последнего»? Кто сказал, что Кампано убит? Таких данных нет, а значит...

Эрвин Фишер попросил стюардессу принести рюмку коньяка. От некоторых фраз в зеленой книжке, которые отчеркнул Кремп, ему становилось не по себе. «Двадцать восемь арестованных «левых» подверглись неслыханно жестокому обращению; так, например, Карлос Coca Варильяс был сначала распят, а затем кастрирован». Фишер перелистал несколько страниц. «Трупы были выброшены из самолета над Тихим океаном». Читать дальше нет никакого желания, голова его от всего этого разболелась.

В сетках кресел торчали свежие газеты, и Фишер достал одну из них. «Ю. С. ньюс энд Уорлд рипорт». В глаза бросился заголовок: «Избирательная кампания в Гватемале происходит в атмосфере насилия. Жертвами ежедневно становятся три-четыре человека». Перегнувшись через кресло, он протянул газету Кремпу,

— Как-никак выборы, — сказал тот.— А не военный режим! Военные выборов не проводят.

Четыре часа утра. А по местному времени десять вечера. «Через пятнадцать минут мы будем над Мексиканским заливом в районе Нового Орлеана»,— негромко проговорила стюардесса. Фишер мелкими глотками отхлебывал горячий кофе из чашки. Не в состоянии сосредоточиться на чем-то определенном, он опять раскрыл зеленую книжку.

Красный карандаш Кремпа заставил его прочесть следующие строки: «Революционные вооруженные силы (ФАР) усилились с притоком студентов университетов. Постепенно ФАР становятся военной организацией коммунистической партии, хотя формально ей и не подчиняются. Герильерос похитили целый ряд видных лиц, чтобы обменять их на политических узников. Отдельные уголовные элементы, воспользовавшись неразберихой, в свою очередь, провели ряд похищений, выдавая их за акции ФАР и требуя выкупа. В 1967 году выяснилось, что глава этой банды похитителей и шеф уголовной полиции — одно и то же лицо». Последнее предложение не было подчеркнуто, но крепко засело в голове Фишера. В его воображении начали возникать одна картина за другой. Шеф полиции — похититель! Классический гангстерский сюжет с серьезной политической подоплекой... А если это решить в комедийном, гротесковом плане? Он так и слышал взрывы хохота в зале. Люди ходят в кино либо для того, чтобы отгадывать загадки, либо чтобы посмеяться. Жизнь и без того достаточно сложна...

Хассо фон Кремп проснулся в номере отеля «Майя Эксельсьор» от какого-то шороха. Наверное, коридорная прибирает в соседней комнате. Он заморгал от яркого зеленоватого света, проникавшего в спальню сквозь прорези жалюзи, ощутил дыхание совершенно бесшумного кондиционера, излишней роскоши на высоте 1400 метров над уровнем моря, где воздух и без того свеж и приятен...

Самолет компании КЛМ приземлился в аэропорту «Ла Аурора» с восходом солнца. Под предлогом, будто Кремп снимал военные самолеты, таможня наложила арест на всю съемочную аппаратуру. Обычный трюк таможенников, вымогают взятку...

Вот снова этот шорох. Неужели он забыл повесить на двери номера табличку «Но молесте» — «Не беспокоить»?

Кремп приподнялся на постели. Нет, он точно помнит, что табличку на дверь он все-таки повесил. Значит, в передней комнате непрошеный гость. Прошел туда. Навстречу ему поднялся господин лет сорока, в светлом, сшитом на заказ костюме, брюнет с карими миндалевидными глазами.

— В мои планы отнюдь не входило разбудить вас,— сказал он, предъявляя полицейское удостоверение.— Полет утомил вас, понимаю... Вот я и решил дождаться вашего пробуждения здесь.

— Надеюсь, вам не пришлось скучать.

— Нет. Полистал вот эту книжонку.— Гость указал на брошюру в зеленой обложке.

— Вы читаете по-немецки?

— Я хорошо знаком с испанским оригиналом, господин фон Кремп. Я — майор Понсе. Мне требуются некоторые сведения. У вас вышли неприятности на таможне?

Кремп рассеянно кивнул.

— Что ж, охотно верю вам, что самолеты наших ВВС вас нисколько не интересуют... Таможенники часто преувеличивают. Но без специального разрешения нельзя, кажется, снимать ни в одном аэропорту?

— Майор, я всего лишь хотел запечатлеть на пленке момент нашего прибытия в Гватемалу. Вы можете убедиться, что на пленке есть кадры, снятые в двух других аэропортах. Впрочем, мы уже отправили в министерство внутренних дел необходимые документы с просьбой разрешить нам съемки фильма.

— Именно по этой причине я здесь. Что вы намерены снимать у нас? Путевые впечатления?

— Можно сказать и так.— Снотворное еще действовало, но, несмотря на заторможенную реакцию, Кремп был настороже.— Я документалист...

«Лучше говорить поменьше»,— подумалось ему.

— Таможенники сообщили, что вы привезли много осветительной, техники.

— Да, сколько положено...

— А как вы считаете, мне не положено задать вам несколько вопросов? — тон Понсе оставался по-прежнему любезным, но улыбка...— Едва успев приземлиться, вы уже неоднократно наводили справки о повстанцах. И о так называемых городских герильерос, и о партизанах в горах. Поймите, пожалуйста, что это наводит на некоторые раздумья о цели вашего приезда. Согласитесь, любое правительство встревожится, если кто-то будет настойчиво интересоваться его противниками.

— Причина моих расспросов — некоторое наше беспокойство,— ответил Кремп, полностью овладев собой.— Снимать фильм можно только там, где съемочная группа будет в безопасности. Вам, очевидно, знакомы статьи из зарубежной печати о положении в вашей стране? Насколько они правдивы, я не знаю. Однако, будучи переводчиком нашей группы, я считаю своей обязанностью разузнать, спокойно ли в том или ином районе.

— У нас везде спокойно.— Майор направился к двери. Ростом он был ниже Кремпа.— Благодарю вас. Ваши сведения меня удовлетворили. Извините, что побеспокоил.

Едва оставшись один, Кремп схватился за телефон, чтобы предупредить Фишера и Ундину Раух. Но в номерах их не оказалось, придется спуститься в ресторан. Хотя он и считал, что вел разговор умно и осторожно, майор Понсе — человек, которого следует остерегаться.

Переодеваясь, он бросил взгляд на раскрытую книжку. Вот что было подчеркнуто: «Положение обострилось в 67-м году в связи с катастрофическим сокращением экспорта кофе, а также после убийства правыми экстремистами в январе 1968 года бывшей «мисс Гватемалы». Двадцатишестилетняя девушка, подруга герильеро Хуана Кампано, была найдена на шоссе в восьмидесяти километрах от столицы — раздетая, изнасилованная, со следами зверских пыток».

Фишер и Ундина заказали в ресторане на обед блюда китайской кухни. К ним за столик подсел господин со сплюснутым носом, в спортивном костюме строгого английского покроя, с виду мулат, и предложил свои услуги. Он, дескать, знает страну как свои пять пальцев и, что не менее важно, является одновременно хозяином и пилотом самолета. Самолет очень удобный, и за все про все — за обслуживание, услуги стюарда и горючее — он просит каких-то двести долларов. Приключения и развлечения гарантируются.

— И куда бы вы с нами полетели? — спросила Ундина.

— Куда угодно, леди. Если пожелаете, даже к руинам Копана. Они, правда, в Гондурасе, но если вы хотите...

— А в горы, к герильерос?

— Каким еще герильерос? — Он всплеснул руками.— Все они убиты, леди. Никого не осталось.

Фишеру он надоел. Хотя ему нравилось говорить по-английски с людьми, владевшими языком еще хуже его, он решил от мулата избавиться. И знал как: есть один трюк, срабатывающий в банановых республиках безошибочно.

— Почему вы все время повторяете, что ваш президент болван? — спросил он, повысив голос.

Мулат от удивления потерял дар речи.

Фишер снова повторил свои слова. Громче.

Летчик испуганно вскочил со стула, беспомощно взмахнул руками.

— Вы меня неправильно поняли. Я сдаю внаем самолет, политика меня не интересует... Прощайте.

А несколько минут спустя к ним подошел элегантно одетый мужчина.

— Простите, вас потревожили?

— Пустяки. Вы детектив отеля?

— Не совсем, сэр. Я майор Понсе из уголовной полиции. Позвольте сесть за ваш стол?

Фишер вытер салфеткой губы, аппетит окончательно пропал. В том, что они прилетели в полицейское государство, сомневаться больше не приходится.

— Господин Фишер, вы возглавляете немецкую киногруппу, которая собирается снимать у нас фильм,— сказал майор по-английски.— Разрешите осведомиться, что это будет за фильм? — произношение у него было безупречным.

— Веселый игровой фильм.

— Не затруднит ли вас рассказать о нем поподробнее?

Фишера так и подмывало подсунуть майору свою историю с похищением; однако он вовремя сообразил, что острие ее направлено против полицейского ведомства.

— Готового варианта сценария у нас нет, майор. Мы хотим оглядеться на месте. Такой путь представляется мне более продуктивным.

— И все же какова тема фильма? Главная его линия, так сказать?— Понсе перевел взгляд на Ундину.— Да, я знаю, это госпожа Раух, ваша помощница... Чего вы хотели бы добиться в итоге?

— Полных сборов, майор. К этому ведут два пути: надо людей заставить либо плакать, либо смеяться.

— Либо ужасаться. Увы. В зарубежной печати нередко появляются сенсационные сообщения о жизни в нашей стране. Смесь из экзотики и ужасов хорошо продается. Мы же особых восторгов по поводу появления такой «рекламы» не испытываем.

— В современном кино судьбе женщины уделяется мало внимания,— сказала Ундина.— Нет и серьезных ролей для женщин. А мы хотели бы рассказать о судьбе женщин вашей страны, майор. Их проблемах. Об эмансипации, например.

— Благодарю, на сегодня я удовлетворен.— Понсе поднялся и учтиво поклонился.— Я не стану вас более беспокоить. Другие, надеюсь, тоже. Пожелаю больших успехов. А сценарий — пусть зреет.

Такси здесь стоит дешево. Водитель, который вез Бернсдорфа из аэропорта в отель, сказал:

— Два доллара в час, сэр. Все равно ехать будем или стоять.

В аэропорту Бернсдорф ничего не добился ни с помощью денег, ни увещеваниями. Аппаратуры ему не вернули. Не получил он и вразумительного ответа на свои вопросы. Кто советовал обратиться в главное таможенное управление, кто в полицию, кто не то в министерство внутренних дел, не то в министерство просвещения. Во всех комнатах, в которые он заходил, на стене висел один и тот же портрет — улыбающегося во весь рот президента Араны, красавца мужчины в генеральском мундире. Правительство ПР бесславно ушло в отставку, н политика социального либерализма и терпимости предана забвению. Офицеры, принимавшие Бернсдорфа, ссылались на какое-то высокопоставленное начальство, до которого рукой не достанешь. Положение вещей отнюдь не соответствовало картине, нарисованной «шеф-идеологом» Кремпом.

Белые бунгало, пышная зелень. Столицы этого континента проявляли чудеса выдумки и изворотливости, чтобы отсталость и нищета не бросались в глаза хотя бы по пути из аэропорта в центр.

«Авенида де ла Америкас»,—прочел Бернсдорф на табличке одного из домов. Что-то знакомое... Не тут ли похитили графа Спрети, посла ФРГ? Нет, до того места они еще не доехали, это на перекрестке с 16-й улицей, объяснил шофер.

— А вот тут, сэр, застрелили шефа американской военной миссии. Он ехал с военно-морским атташе в «Форде-67», а убийцы стреляли из «шевроле», который их обогнал.

У этой улицы, как видно, богатая история; водитель объяснял все происшествия с точки зрения профессионального автомобилиста: скорость, марки машин, кто откуда выезжал...

— Когда это произошло?

— После убийства подружки Хуана Кампано. Отомстили...

Бернсдорф насторожился:

— Разве ее убили американцы?

— Нет, это были другие люди... Гватемальцы.

— А что это за люди? Не из «Белой руки»?

Водитель сразу скис.

— Нет, другие. А кто, не знаю.

— Почему же застрелили янки, если они ни при чем?..

Водитель нажал на тормоза.

— «Майя Эксельсьор», сэр. С вас один доллар двадцать центов.

В холле отеля Бернсдорф сел на табурет перед полукруглой стойкой бара. Все как-то безрадостно. Почему водитель ни с того ни с сего испугался? Режиссер сделал несколько глотков из запотевшего стакана, когда на соседний табурет села молодая женщина с газельими глазами. Нежная смуглая кожа, глаза искусно подведены, ногти тонких длинных пальцев отливают перламутром — светская дама.

— Простите, вы не из немецкой киногруппы? Вы не шеф, не господин Фишер?

Начало обнадеживающее. Он покачал головой.

— Нет, не шеф.

Она достала из сумочки листок бумаги.

— Тогда вы господин Бернсдорф, режиссер. А я Виола Санчес из «Ла Оры», это столичная вечерняя газета. Не согласитесь ли вы дать нам интервью?

— А редакционное удостоверение у вас есть? — спросил Бернсдорф и сразу поймал себя на том, что вопрос его невежлив. Запоздалая реакция на поведение таможенных чиновников. Взглянув на визитную карточку, поторопился заказать даме «дайкири»,словно желая искупить свою вину.— Вы из отдела местной хроники? Какого направления ваша газета?

— Умеренно-либерального. И еще мы немножко националисты, то есть поругиваем США. Наш издатель — Клементе Маррокин, бывший вице-президент.

— Во время правления ПР?

— Вы хорошо информированы. Можно ли из этого заключить, что вы предполагаете снимать политический фильм?

— «Нет искусства вне политики»,— вспомнился Бернсдорфу афоризм из далекого студенческого прошлого.

— Вот и мы так считаем,— по губам Виолы Санчес скользнула улыбка.

Осторожно! Она ничего не записывает, но все запоминает и впоследствии использует.

— О чем ваш фильм? — спросила журналистка.

— Знаете, с той минуты, когда мы в Европе сели в самолет, я не сомкнул глаз. Боюсь нагородить всякой ерунды. Если хотите, приходите завтра.

— Почитать сценарий дадите?

— Пока у нас нет сценария, мисс Санчес. В настоящий момент мы думаем и гадаем, как вызволить нашу аппаратуру.

— Хотите, я помогу вам? Мы, правда, в оппозиции, но кое-какими возможностями обладаем. Министр просвещения — из нашей партии.

— К этому разговору мы вернемся. Большое спасибо, спокойной ночи!

В справочном бюро сидела женщина; ее густые черные волосы с прямым пробором на испанский манер перехвачены на спине лентой... Кого она ему напоминает?

— Майор Понсе,— прервал ход его мысли подошедший мужчина.— На два слова, господин Бернсдорф.

— Я собирался вздремнуть, но... Чем могу служить?

Бернсдорф устало улыбнулся: все его знают, прямо как в мюнхенском «Доме кино». Итак, полиция. Будь этот человек из службы безопасности, то дожидался бы его, Бернсдорфа, возвращения наверху, в номере, чтобы продемонстрировать власть. А подойти у лифта? Где расчет на элемент неожиданности, эффект испуга? Даже полиция обычно работает с большей выдумкой. Поставлено, как говорится, без чувства стиля.

— Майор, вы чем-то встревожены?

— Вовсе нет. Однако меня несколько беспокоят разноречивые слухи о задуманном вами фильме.

— И кто же эти слухи распространяет?

— В этом-то вся соль: ваши друзья. Мне были изложены три версии фильма; согласитесь, многовато. Господин фон Кремп хочет снять фильм-репортаж, господин Фишер веселый игровой фильм, а мадам Раух — фильм о судьбе современной женщины. Как вы это объясните?

— Возможно, причина в вашем умении вести беседу в непринужденном тоне, майор. Мои сотрудники сочли, что с ними просто мило беседуют, а не расспрашивают по долгу службы. Вот они и ответили каждый на свой лад. Кремпу ближе человеческий документ, Фишер — жизнелюб, а мадам Раух — женщина до мозга костей.

— Согласен с вами. Тем не менее их расхождения не могут не удивить,— усмехнулся недоверчиво Понсе.

— Довольно давно, побывав на Кубе, я носился с мыслью снять пиратский фильм. Но то, с чем я там столкнулся, перечеркнуло все мои планы, и получилась чисто лирическая картина, все действие которой происходит на суше, моря нет и в помине. Вот и говори тут о планах.

— Когда вы были на Кубе?

— До Кастро. Я, знаете ли, давно в кинобизнесе.

Бернсдорфу всегда доставляло наслаждение играть роль человека зрелого, умудренного опытом, изворотливого.

— Допустим, что людям кино присуще мечтать,— сказал, подумав, Понсе.— Пусть это часть вашей деятельности; только мечты у ваших партнеров чересчур воинственные. Например, у вашего оператора в номере лежит маленькая зеленая книжка. В ней много подчеркнуто. Особенно часто — имя Кампано.

— Книжка... сомнительная?

— У нас книг не запрещают. С виду это книжка новая, но это перевод, оригинал вышел три года назад в Париже. Того, о чем в ней говорится, давно нет в помине: например, в Гватемале нет герильерос.

— Куда же они девались?

— Прекратили сопротивление, сдались.

— Сдались? Такие люди, как Кампано?

— Спросите на сей счет даму, которую угостили коктейлем. Как я понимаю, она обещала вам помочь...— Майор кивнул на прощанье.— И пожалуйста, перешлите нам подробную заявку на фильм, если вы хотите получить обратно свою аппаратуру.

Они сидели в ресторане «Алтуна», и отнюдь не итальянская кухня их соблазнила, сюда их привели опасения, что в «Майя Эксельсьоре» их подслушают. Ундина открыла записную книжку.

— Нам поможет посольство! Завтра же поеду туда! Апартадо, 1252. Это скорее всего рядом.

— «Апартадо» — значит «почтовое отделение»,— сказал Кремп.— Лучше поеду я.

— Бессмысленно! Посольство вмешиваться не станет.

— Трубите сигнал к отступлению, шеф? — спросил Бернсдорф.— После первого соприкосновения с противником? Не думаю, чтобы в Италии, будучи десантником...

— Едем в посольство,— перебил его Кремп.— Помогут — не помогут. А пока и без аппаратуры будем искать Кампано, где бы он ни был. Не могли все герильерос сложить оружие!

— Почему вы так думаете? — спросил Фишер.

— Чувствую инстинктивно. Слишком некоторые на этом настаивают...

— Разве вы не поняли, что «левые» раздавлены?

— Если это правда, — сказал Кремп,— благодаря нашему фильму мир узнает, что здесь к власти пришли фашисты.

— Потише, дорогой друг. У меня такое впечатление, что вам с вашими взглядами здесь несдобровать,— вмешалась Ундина.

— Вот что,— начал Бернсдорф.— Я, по-моему, придумал название. Итак, «левые» разгромлены... Кампано нам не найти... У нас самих дела не ахти... Не назвать ли нам все это «Черный декабрь»? И снимать все по порядку: как мы к нашей идее пришли, как ищем Кампано — и что из этого выйдет.

Фишер допил бокал красного вина. Все. Они от своего намерения не отступятся. Во избежание худшего он вынужден пойти с ними. Черт знает на что они его толкают! Как это поется в песенке: «Необходима осторожность, добра не жди...»

Фишер ощущал прилив сил. Когда Бернсдорф, побывавший с Кремпом в посольстве ФРГ, сказал, что дипломаты и пальцем не пошевелят, чтобы им помочь, он воспринял это как вызов. Вот теперь поглядим, кто способен сдвинуть воз с места! Он постучал в дверь смежного номера Ундине.

— Захвати план города! Бернсдорф с Кремпом сели на мель, теперь его очередь показать, на что он способен. «Почетный» консул Гватемалы 1, представитель фирм, сбывавших в ФРГ карибский ром, снабдил его рекомендательными письмами. Самое важное из них адресовано Харри Ридмюллеру Алехо, гватемальцу немецкого происхождения, хозяину горнорудных предприятий.

1 «Почетный» консул — должностное лицо или представитель деловых кругов, выполняющий по совместительству обязанности консула страны.

Лимузин, взятый напрокат в отеле, катил по авениде де ла Реформа. Ее еще называли Пассо, местом для прогулок. Полдень, пропитанный солнцем. Пальмы покачивали своими опахалами над всем этим лакированным пестрым потоком автомобилей, словно благословляя атрибуты прогресса и процветания. Фишер вел машину с таким спокойствием, будто ехал по Мюнхену или Вене, и приглядывался к номерным табличкам на домах. Уверенно свернул в тихую боковую улицу, бунгало которой до смешного походили одно на другое. Фишер осторожно погладил ладонь Ундины и бросил на нее быстрый победоносный взгляд. С какой-то особенной остротой она ощутила, что все это он делает ради нее. Не будь ее, он еще вчера заказал бы обратные билеты. Вот какими глупыми бывают мужчины! И все-таки ей было приятно...

Они притормозили перед единственными на всю улицу металлическими решетчатыми воротами с кипарисами по бокам и кирпичным столбиком с полированной табличкой фирмы БОА.

— Приехали, Ундина.

Действительно, уголок Германии. За кустами жасмина и можжевельника — рощица хвойных деревьев; карликовые пинии, серебристые ели и цветущий дрок испускали родные сердцу запахи. Миловидная девушка-метиска проводила их в гостиную, своей обстановкой как две капли воды напоминающую отлакированные снимки из рекламных проспектов.

Харри Ридмюллер велел принести прохладительные напитки. Высокорослый толстый блондин с вывернутыми губами, в светлых брюках и клубном пиджаке цвета морской волны. Внешность внушительная, хотя и неприятная. Бросая кубики льда в стаканы и отвечая на приветствия Фишера, он несколько раз прошелся придирчивым взглядом по фигуре Ундины. Она чувствовала себя неловко. Ридмюллер достал из бокового кармана очки и пробежал глазами рекомендательное письмо. «Глаза у него рыбьи,— подумала Ундина.— Серые, навыкате. Взгляд неприятный, липкий какой-то. Сразу видно, сластолюбец».

Мужчины обсуждали интересующий их вопрос, как бы его не касаясь. Так два мясника, знающие все цены на телятину, баранину и свинину и обо всем заранее договорившиеся, говорят во время торгов о верховых лошадях.

— ...Моя группа хочет снять фильм реалистический, хотя я и не понимаю, что это значит. Мадам Раух у нас директор фильма, она объяснит вам все подробнее.

— Это будет что-то о герильерос,— неопределенно сказала Ундина.

Ридмюллер задержал взгляд своих рыбьих глаз на Ундине дольше, чем того требовали приличия.

— Понятно. Вопрос в том, как вы к ним относитесь.

— Ход событий мы думаем показать с точки зрения жертв этих событий,— осторожно выразилась Ундина.

Ридмюллер кивнул. Заподозрить человека вроде Фишера в сочувствии революционным реформам ему, естественно, и в голову не пришло бы.

— Получение разрешения на съемки — формальность,— проговорил он наконец.— Полиция пыжится перед выборами, набивает себе цену. Все пойдет своим чередом, кто бы на выборах ни победил. Кстати говоря, эти вопросы в компетенции министра просвещения, а не внутренних дел. А министр просвещения сеньор Толедо — человек с чувством собственного достоинства... Никто не любит, когда в дела его ведомства вмешиваются посторонние.

— И поэтому, вы считаете, он нам поможет?

— Этой причины за глаза хватит, милостивая госпожа. Но есть другая, более важная: как кандидат от оппозиционной ПР на президентских выборах, он в положении незавидном и очень нуждается в поддержке общественности. Реклама ему необходима как воздух... А в-третьих, он мой друг, нас связывают общие интересы.

— Понимаю,— кивнул Фишер.

— Наши участки граничат между собой. Видите вон тот дом за высокой елью? Там вам завтра Толедо подпишет все необходимые бумаги.

Бернсдорф попивал манговый сок, сидя с Кремпом в холле, где они договорились встретиться с Виолой Санчес из «Ла Оры». Автобус за автобусом выезжали из авениды де ла Реформа и останавливались перед зданием Культурного центра, а ее все нет. Вулканов Агуа, Акатенанго, «огней», уничтоживших не так давно город, отсюда не видно. А вообще они в городе видны с любой точки: желтоватые силуэты на фоне зеленого плоскогорья.

Если она не приедет, отправимся в редакцию. Там якобы спят и видят, как бы кого-нибудь пропесочить. Странно. Полицейское государство и...

— Это руины его прежнего демократического фасада,— сказал Кремп.— Если ПР победит на выборах, она фасад отстроит заново. А пока за ним ничего не меняется, герильерос здесь есть и будут.

— Допустим, Но где?

— Неподалеку отсюда живет адвокат по фамилии Зонтгеймер. Он возглавляет «Комитет родственников исчезнувших лиц». Может быть, он нам что-нибудь посоветует.

— Главное — не упускать инициативы,— сказал Бернсдорф.— А то Фишер еще даст задний ход...

— А вы нет? — спросил Кремп.

— С какой стати?

— Потому что вы впервые будете делать фильм, который скорее всего трудно будет продать.

Запершило в горле, что-то мешало высказать откровенно, о чем он сейчас думает: что этот фильм может изменить всю его дальнейшую жизнь, стать поворотным моментом в ней, кульминацией, как выражаются драматурги. Наконец-то его работа обретет смысл! Никогда прежде он не ощущал этого настолько отчетливо, как в эти секунды. Кто сумеет донести до зрителя живой образ революционера, тот сам действует как революционер. Может быть, все отпущенные ему годы он применит к тому, чтобы искупить ошибки лет прошедших... Нет, пока еще не поздно, после этого фильма он станет другим человеком! Но сейчас дело не в нем, дело в Кампано. Хуан Кампано! Сведения о нем на редкость разноречивы. Кто говорит, что ему двадцать с небольшим, а кто, будто он родился в 1940 году и, значит, ему тридцать три года, одни утверждают, будто он метис, другие, что он чистокровный белый, третьи, что в нем есть примесь азиатской крови. Кто говорит, что он был в отряде Че Гевары на Кубе, а кто, будто американские инструкторы школили его в своей зоне в Панаме и он дослужился до лейтенанта! Поди разберись...

Действительно ли Кампано совершил то, что ему приписывают? Какие смелые вылазки, какая предприимчивость!.. А сейчас в городе внешне царит спокойствие. Их погоня за легендарным мстителем напоминает погоню за привидением...

— Сеньор! Сеньор! — официант что-то быстро говорил по-испански.

— Вас просят к телефону,— перевел Кремп.

Взяв трубку, Бернсдорф услышал, как женский голос торопливо проговорил:

— Больше ждать не надо, я не могу кое от кого избавиться. Прошу вас, не называйте сейчас меня по имени. Если хотите, встретимся после вечернего сеанса у кинотеатра «Лус».

— Хорошо, я буду.

И тут же трубку повесили, как и полагается в боевике.

Когда они вернулись в отель, в справочном бюро сидела та женщина, что и вчера. «Кого-то она мне мучительно напоминает»,— подумал Бернсдорф. Лицо из прошлого, но из какого?

Фишеру настолько понравилось у Ридмюллера, что он не торопился уйти, пока не появился новый гость, молодой американец по фамилии Вилан. Красавец, по-спортивному подтянутый, с густыми, слегка вьющимися темными волосами и светло-голубыми глазами. Все на месте, даже ямочка на подбородке. Нет, слишком уж он красив, чтобы мириться с его присутствием. Ундина... Тем более что разговор пошел по-английски, а тут он не силен.

— Жаль, что вы нас покидаете,— сказал Ридмюллер.— Мистер Вилан прекрасно знает страну, он шеф отдела информации американской миссии экономической помощи Гватемале. Их штаб в Сакапе, в самом центре бывшего повстанческого района.

— Приглашаю вас на выходные дни,— сказал Вилан.— На машине всего полтора часа езды! Если вы решили сделать кино о Гватемале, вам обязательно стоит почаще выбираться из столицы. Я показал бы вам, как действует «План Пилото».

— «Пилото»?

— Так называется наша программа помощи, покончившая с терроризмом мирным путем.

Ридмюллер проводил их до ворот.

— А я был бы рад принять вас в субботу в Лаго-де-Атитлан, на моей «приморской» вилле,— говорил он, не сводя глаз с Ундины и обращаясь как бы к ней одной.— Это ближе, чем Сакапа, и там нет такой удушающей жары.

— Очень любезно с вашей стороны,— сказал Фишер.— Но тогда группе придется разделиться.

Бернсдорф сидел у Виолы Санчес, в кресле-качалке ее отца, который, по ее словам, в отъезде; прозвучало это так, будто ее родители эмигранты.

— За мной следят,— шепнула она Бернсдорфу при встрече у кинотеатра.— Пойдемте быстрее ко мне. Я живу одна. Мои родители в Мексике.

После такого предложения он не заставил упрашивать себя дважды. Она сидела у стены под распятием и рассказывала все, что знала о Кампано. Родился он неподалеку отсюда. Дом сохранился, обветшавшее здание в стиле колониального барокко. Родители — врачи, в настоящий момент в эмиграции. Уже в школе Кампано, худенький мальчишка невысокого роста, отличался необузданным нравом, часто был агрессивен. Поступил в университет, участвовал в революционных выступлениях. Перед неминуемым арестом бежал на Кубу, потом вернулся. И наконец ушел в горы. Где он сейчас, никому не известно...

Он неожиданно разоткровенничался:

— У себя дома я хочу, например, бороться за человека вроде вашего Кампано. Показать, что значит быть революционером в стране, где стремление к социализму считается преступлением, а все люди левых убеждений — опасными элементами и негодяями! Вам нравится моя профессия? Согласен, интересы у нас многообразные, фантазия постоянно возбуждена, ты постоянно в движении; а что остается после заполненного заботами дня? Где смысл сделанного?

Бернсдорф заметил вдруг, что говорит совершенно серьезно, искренне. Такое в разговорах с женщинами случалось с ним редко, и он понял, почему сидит как пай-мальчик в кресле-качалке, а не пересядет к Виоле и не обнимет ее. Потому что между ними как-то сразу установились отношения взаимного доверия, а это дорогого стоит.

Когда зазвонил телефон, майор Понсе как раз просматривал годовой отчет уголовной полиции органам безопасности — третий вариант, составленный на сей раз им лично. Как всегда, он не мог нарадоваться на филигранность собственных формулировок. Кто проработал в государственном аппарате двадцать лет, знал, что от него требовалось: составить отчет короткий и подробный одновременно. Этот отчет удовлетворит полковника Матарассо.

К его удивлению, полковник ни словом о документе не упомянул, зато сразу набросился на него:

— Камило, это ты наложил арест на два ящика с киноаппаратурой немецких репортеров? Зачем? С какой целью?

— Они хотят раздуть историю насчет наших террористов, полковник. Кстати, они не репортеры, а просто киношники...

— Почувствовав, что Матарассо не видит в этом никакой разницы, добавил:

— У них нет поддержки ни прессы, ни даже собственного посольства. Действуют на собственный страх и риск.

— Это ты так думаешь! Почему тогда мне пришлось отчитываться перед Толедо?

— Считает, наверное, что мы вмешиваемся в дела его ведомства.

— Нет, у немцев здесь есть высокие покровители! Они, между прочим, не из Восточной Германии.

— Полковник, я полностью отдаю себе в этом отчет.

— Значит, так, Камило, отдай им ящик! Или ты хочешь дать Толедо козыри против нас? А за немцами наблюдай сколько твоей душе угодно. Если у них действительно есть контакты с «левыми», это будет нам только на руку — Толедо не отвертится и козыри будут у нас.

Понсе отдал необходимые распоряжения. Хитрый ход. При всей своей ограниченности Матарассо обладал нюхом ищейки. Ничего удивительного: кто выше сидит, у того обзор больше.

Но выговор остается выговором. Понсе отодвинул годовой отчет в сторону, настроение было испорчено. Разве так разговаривают с верным помощником? А он-то все свои надежды связывал с Матарассо. Его выставили кандидатом в президенты две правые партии, чтобы он последовательно продолжил политику Араны, демонстрируя непримиримость в борьбе против подрывных элементов. Только его победа давала Понсе наконец возможность выдвинуться, сделать карьеру.

А есть ли в самом деле у Матарассо шанс победить? Конечно, оратор он никудышный, в этом отношении ему с Тони Толедо или с генералом Риосом Монттом, красноречивым кандидатом христианских демократов, не тягаться. Вот единственное сравнительно удачное место из последней речи Матарассо по телевидению: «Закон и винтовки показали, как нам справиться с террором, экономическими и такими социальными проблемами, как нищета, болезни и безграмотность, которые и служили питательной почвой для террористов!» Правда, не только личное красноречие решает, кому стать президентом. Но чтобы Матарассо оказался на коне, правым придется хорошенько постараться.

Главное—как воздух нужны успехи! Перед выборами всегда придается особое значение внутренней стабильности в стране, она предмет ожесточенных споров. И вот ему, майору Камило Понсе, удалось обнаружить нечто чрезвычайно важное! У него стало правилом перепроверять все, что говорят о себе люди, которые кажутся ему подозрительными. Поэтому он поручил одному из своих людей проверить, действительно ли Бернсдорф снимал фильм на Кубе до прихода к власти Кастро. В кубинской прессе должно было найтись сообщение об этом.

И вот перед ним лежала вырезка из гаванской газеты «Ой» от 28 мая 1961 года, заметка на две колонки. Под заголовком «Нас посетили два кинодеятеля» коммунистическая газета писала, что на Кубу приехал известный немецкий режиссер и его «ассистент Бернесдорфф», чтобы воспеть революцию и ее последнюю вдохновляющую победу в произведении киноискусства... Фото исправляло неправильно написанную фамилию: на нем, вне всяких сомнений, Лутц Бернсдорф!

А «вдохновляющая победа» — это, конечно же, победа у залива Кочинос. Понсе глубоко вздохнул. Неужели он случайно обнаружил коммунистических агентов, которые явились сюда под видом киногруппы и намерены восстановить утерянные связи и помочь герильерос? Два обстоятельства говорят против этого: профессионалы нашли бы новых людей, а не только выдали новые паспорта.

Когда же ему принесли отчет наружной охраны, следившей за четырьмя немцами, он споткнулся на имени Ридмюллера. Фишер приезжал к Ридмюллеру. Это во многом объясняет поведение Толедо, его интимного приятеля, но еще больше запутывает все дело, потому что Ридмюллер, безусловно, правый.

Понсе приказал принести ему дело Кампано; возможно, что-нибудь прояснится. Любопытство возросло, но преобладало все-таки беспокойство. Игра в «сыщики — разбойники», сопоставление фактов, по логике вещей противоречащих друг другу,— все это привлекало его раньше. Но то, о чем вспоминалось с удовольствием, в настоящий момент ничего, кроме неприятностей и осложнений, принести не могло. Он решил обратиться в гватемальское посольство в Бонне: пусть выяснят в официальных инстанциях, кто такие Бернсдорф, Фишер, Раух и Кремп.

Дочитав дневной отчет до конца, узнал еще, что Виола Санчес встретилась с Бернсдорфом после вечернего сеанса перед кинотеатром на 6-й авениде, неподалеку от своего дома. Тот провел у Виолы два часа и вернулся в отель лишь после полуночи.

Фантазия Понсе разыгралась. Позвонил домой, сказал жене, что задерживается. Потом дал журналистке знать, что ждет ее к ужину в китайском кафе... Ее связь с киношниками, или хотя бы с одним из них, приобрела такой характер, что было бы ошибкой ее не использовать.

Продолжение следует

Перевел с немецкого Е. Факторович

Рубрика: Роман
Просмотров: 5680