Пучок травы Табьей

01 апреля 1985 года, 00:00

Пучок травы Табьей

Если спросить, когда и как возник у народа падаун, живущего в горах на северо-востоке Бирмы, обычай удлинять шеи женщинам, здесь расскажут такую легенду. Повадился было в деревню тигр-людоед. По ночам он подкрадывался к хижинам, нападал на спящих девочек и перегрызал им горло. Тогда и стали надевать девочкам на шеи медные обручи.

«Чем длиннее шея, тем красивее женщина»,— убеждены падауны. Шея, втрое длиннее обычной, закованная в тяжелый латунный или медный воротник, руки и ноги, охваченные браслетами,— таков идеал падаунской красавицы.

Но ведь и татуировка, и тяжеленные серьги в ушах, ноздре или губе— тоже весьма неудобные и болезненные приемы украшения — бытовали и бытуют сообразно обычаям у разных народов в различных концах света.

Но вернемся к падаунам. В середине XIX века Дж. Скотт, британский офицер, в своей книге «Среди горных племен Бирмы» отмечал: при том, что «их шеи напоминали лебединые», поразительная тяжесть украшений на шее, запястьях и под коленями, казалось, «не мешала столь хрупким созданиям пропалывать посевы и управляться по дому».

С ним спорил X. Маршалл: «Эти женщины — чудовищный гротеск. Головы их кажутся неестественно маленькими... Спят они, положив под голову обрубок бамбука...»

Первый шейный обруч девочке надевают лет в пять-шесть. В доме это событие отмечается как большой праздник. Накануне, чтобы придать коже эластичность, массируют шею, втирая мазь из сока кокосового ореха, меда и жира. В назначенный час собираются гости, приходит знахарка, и начинается процедура. Мать в это время стоит за спиной дочки и придерживает ее голову за подбородок.

Первое время под обруч подкладывают мягкую прокладку, пока кожа не привыкнет. Но часто виновница торжества, польщенная всеобщим вниманием и занятая подарками, отказывается от «подушечки». Если у семьи хватает средств, обручи надевают на запястья и под коленями.

Через двадцать четыре полных луны, то есть спустя два года, надевают второе кольцо. А потом нанизывают по обручу каждый год, пока шея не вытянется до тридцати-сорока сантиметров. Нередко вес такого «ожерелья» достигает нескольких килограммов — чего не сделаешь, чтобы быть красивой! И все же не зря медный воротник называют «ожерельем тщеславия». Однажды накинув кольцо на шею, женщины-падауны обречены носить их всю жизнь. Шейные позвонки расходятся, шея теряет опору, и, если снять обручи, голова может повиснуть как сломанная ветка. Раньше, бывало, снимали обручи за измену мужу, тем самым приговаривая женщину к мучительной смерти.

Нижние кольца шире остальных, и опираются они на плечи. А потому кажется, что на шею надет опрокинутый колокол или медная ступка. Спать в таком «ожерелье» неудобно, да и вообще оно доставляет немало хлопот. Шею протирают тонким влажным жгутом, подсовывая его под обручи.

А ведь падаунские женщины работают в поле, хлопочут по дому — носят на голове кувшины с водой, стирают, стряпают, шелушат рис. Кормящая мать не видит младенца, обручи не дают наклонить голову. Если же она хочет оглянуться, ей приходится поворачиваться всем корпусом.

— Падауны — племя замкнутое, живущее по своим древним законам. Они избегают взгляда посторонних, неохотно вступают в контакт с иноплеменниками. Сфотографировать падаунских женщин непросто, они прячутся от объектива. Но, может быть, вам повезет...

Так напутствовали нас друзья, когда несколько лет назад мы оказались в Таунджи, столице Национальной области Шан, что находится в центре восточной части Бирмы.

Вот уже часа три едем по Шанскому нагорью. Апрельский день на исходе, но как жарко! Давно нет дождей. Пересохли реки, иссечена глубокими трещинами земля. И все окутано пылью, окрашено в удручающе-серый цвет.

Кажется, жара и воспламенила крупные алые цветы на фламбойане — «пламени леса». Цветет фламбойан — значит, близка весна, вот-вот хлынут обильные теплые дожди, буйно зацветут и другие деревья.

Вдоль дорог тянутся селения шанов. Свайные хижины в окружении кактусов, рощиц масличных и арековых пальм. В огородах работают мужчины в широких черных штанах и куртках, с ножами-парангами за поясом. Женщины хлопочут у открытых глиняных очагов или стирают белье, выколачивая его о камни.

На шоссе лежит толстая, в руку, темно-серая змея. Шофер-бирманец Ко Дже Тей отчаянно сигналит, но змея, пригревшись на горячем асфальте, не шелохнется. Тогда, кряхтя и ворча, он объезжает ее по самому краю обрыва. Даже если это связано с риском, бирманец-буддист никогда не лишит жизни животное...

Стоп! У въезда в следующую деревню замечаем врытые в землю столбы-пауны. К столбам прикреплены игрушечные домики, похожие на скворечники,— обиталища духов-натов. Не падаунская ли это деревня? Оглядываюсь: ни души. Деревня словно вымерла. В тени акации замечаю девочку пяти лет. Она старательно трет песком медный закопченный казан. Возле суетится маленький зверек с беспокойным розовым носом—мангуста. Девочка то изо всех сил скоблит посуду, то подставляет ладонь мангусте. Зверек мигом взбирается по руке на плечо, щекочет ей ухо. Девочка смеется, стряхивает зверька и снова принимается за работу. Черный пес, внимательно наблюдая за ними, нервно повизгивает. Видно, и ему не терпится ввязаться в игру. Красные пучеглазые стрекозы летят-летят, да и замрут над высокой сухой травой.

И все от земли до неба залито солнцем, готовым уйти за горизонт. Ну можно ли проехать мимо, не достав фотоаппарат?

Девочка и не заметила, как я подошла и навела объектив. Щелкнул затвор камеры. И тут девочка зарыдала, стала бить себя в грудь, глаза ее расширились, лицо исказил страх. С громким воплем кинулась она в хижину. Оттуда послышались возбужденные голоса.

Первым побуждением было — бежать к машине. Но надо все же уладить недоразумение, объяснить, что я не причинила девочке ни малейшего вреда. Водитель Ко Дже Тей пошел объясняться с хозяевами. Через несколько минут он вышел из дома вместе с молодым мужчиной, который дружелюбным жестом пригласил войти и меня.

На тощей циновке, свернувшись калачиком, спал ребенок. Женщина в углу кормила младенца, удобно устроившегося в подоле. В полумраке на длинной шее женщины поблескивал медный воротник.

Из-за ее спины выглянула вспугнутая мной девочка. Она уже успокоилась и с интересом смотрела на протянутую мной яркую матрешку. Я принесла извинения. Хозяин заверил, что все в порядке, и объяснил, почему испугалась девочка. Она слышала не раз, что на деревни нападают чужие и уносят детей. К тому же завтра девочке предстояло надеть первое шейное кольцо, и семь дней до торжества она не должна выходить из дома. Злые духи не дремлют, вдруг напугают, а то и похитят ее, чтобы сорвать праздник всей семье...

В доме воцарился мир и покой, я могла оглядеться. В комнате, кроме низкого, круглого, грубо оструганного столика, мебели — в нашем понимании — не было, если не считать свернутые в рулоны циновки. Над дверью висел пучок сухой горчичной травы. По бамбуковой стене неуловимо и бесшумно, как струйка, скользнула ящерица-мухоловка. И комара как не бывало. Ящерка дернула плоской змеиной головкой, метнулась в сторону и замерла, поджидая новую добычу.

Между тем хозяйка дома положила малыша на циновку рядом с братом и пригласила нас к столу. Желтые бананы, начиненные... маринованным табаком, были главным блюдом семейного ужина. Едва мы уселись, как на пороге хижины возникла тоненькая фигурка девушки в длинной юбке-лоунджи и кофте-эйнджи. В ее темных, убранных в пучок волосах белел цветок жасмина.

— Здравствуйте! — улыбаясь, приветствовала нас она.— Я не помешаю вам?.. Меня зовут Ма Кин... Вы давно из Рангуна? Какие там новости? Я целый месяц не была дома.

Ма Кин, студентка Рангунского медицинского института, проходила здесь практику. В последние годы студенты приезжают в глухие уголки страны, чтобы обучить грамоте и счету жителей деревень.

— Дел хватает и мне, медику,— говорит Ма Кин.— Знакомлю крестьян с простейшими правилами гигиены, по мере сил борюсь с предрассудками.

— Правда, в этом доме,— продолжает она по-английски,— мне это пока не удалось. Мать хозяина дома — знахарка-наткадо. Через надкадо люди племени «общаются» с духами, передавая им свои просьбы. Боюсь, что не смогу уберечь эту маленькую девочку от завтрашней процедуры. Зато в соседней семье мне это удалось. Конечно, не без труда...

К счастью, многие традиции отживают свой век. У нас говорят: «В дереве важен корень, но корень важен, чтобы было дерево». Значит, сохранять надо лишь те традиции, которые не мешают цвести дереву. Но это очень трудно — соединить, сплотить все народности в единый народ и при этом сохранить обычаи, язык, культуру каждой этнической группы...

Весенний вечер уже перешел в ночь, когда мы уезжали из деревни.

— Возьмите! — сказала, прощаясь, хозяйка хижины, сняв со стены пучок сухой травы.— Это табьей. Говорят, он приносит счастье...

Рангун — Таунджи — Москва

Елизавета Сумленова

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 5092