Андрей Кучеров. Замок Илоны

01 апреля 1985 года, 00:00

Рисунок Виталия Попова

Рассказ написан на основе реальных событий.

Ясное утро висело над Секешфехерваром.

Как и всегда, звенели птицы, а солнечные блики, пробиваясь сквозь ветки деревьев, лежали на стенах домов, на траве, отсвечивали в окнах.

На улице появился высокий молодой человек. Он шел неторопливо, рассеянно посматривая по сторонам и насвистывая какую-то мелодию. Жители улицы, услышав этот веселый свист, бросили неотложные дела и со вниманием проследили за молодым человеком — всем было интересно, куда он может идти в таком прекрасном расположении духа.

Молодой человек был архитектором, звали его Ене Бори.

Он дошел до дома Илоны в тот момент, когда она откинула занавески и распахнула окно.

Бори остановился, и, когда их глаза встретились, Илона неторопливо поправила волосы, рассыпавшиеся по плечам. ...Свадьба состоялась через месяц, как того хотел Бори. И день свадьбы стал событием всей улицы. Веселье продолжалось до глубокой ночи, а гости много говорили о том, что молодые рождены друг для друга, как сами жители рождены для своего города.

Она открыла глаза, увидела мужа. Он стоял в дверях спальни с перепачканными глиной руками, в синей рубашке, покрытой пятнами белой пыли, и с улыбкой смотрел на нее:

— Илона, я жду тебя в мастерской...

— Но ты же говорил, что я тебе больше не понадоблюсь,— сонно пролепетала Илона.— Ты говорил, что вчера был последний день.

Ей совершенно не хотелось вставать, тем более она отлично понимала, что ожидает ее сидение на одном месте в течение нескольких часов.

Муж ушел, оставив дверь открытой.

Так было каждый год, начиная с их свадьбы, уже восемнадцать лет. Каждую весну Бори делал новую скульптуру жены, стараясь приурочить окончание работы ко дню ее рождения.

Восемнадцать скульптур из белого камня стояли в саду, в комнатах недостроенного замка, на лестницах. А самая первая, та, что изображала восемнадцатилетнюю Илону, находилась здесь, в их спальне, и была, по мнению Илоны, самой лучшей.

Она посмотрела на эту скульптуру, застывшую у зеркала, и — в который раз — удивилась плавности линий поднятых рук, гибкости камня, который передавал гибкость ее тела.

И снова Илона подумала, что любит мужа так, как может любить только счастливая женщина.

Она встала и подошла к зеркалу, но опять увидела отразившуюся в зеркале скульптуру. На камне косо лежал луч солнца. Илона оглянулась, ее увлекла игра света и тени на белом мраморе. Улыбнувшись, она перевела взгляд на собственное отражение.

У припухших глаз — резкие, не расправившиеся после сна морщинки, из-за которых глаза выглядели потускневшими и усталыми. Губы показались ей сухими и неподвижными, а их строгая очерченность словно иссушала контуры лица. «Боже, я начинаю стареть!» — она услышала свой голос. И снова посмотрела на скульптуру.

Она вдруг с необъяснимой ясностью вспомнила день, который начался восемнадцать лет назад. Фаэтон катился по желтой дороге, и ноздри лошадей вздрагивали от быстрого бега. Илона будто слышала поскрипывание колес фаэтона и видела неподвижную спину молчаливого кучера, так и не обронившего за всю поездку ни слова.

Тогда еще не было замка и недостроенных стен. Не было строительных лесов, не было статуй.

Илона видела лицо Ене, который поворачивался к ней и спрашивал:«А хочешь, я построю для тебя замок? И назову его замком Илоны... Хочешь?»

В том, что муж говорил о замке всерьез, она убедилась буквально через неделю, когда Бори начал узнавать цены на материалы и подыскивать место для строительства. И когда на оголенной горе, куда начали свозить камни, архитектор соорудил небольшой домик, чтобы здесь же жить и строить, Илона с восторгом переехала туда и принялась за обустройство их нового, временного жилища.

И Бори приступил к строительству замка по своему проекту.

— Прошло восемнадцать лет с тех пор... Неужели восемнадцать?! — прошептала Илона и взглянула на открытую дверь комнаты. Она почувствовала себя усталой. Посмотрела на скульптуру, но теперь уже с чувством глухого, сильного раздражения: «Зачем он их делает? Зачем...»

В коридоре послышались твердые шаги Бори.

— Я не буду позировать, Ене,— тихо сказала Илона.

Бори молчал. В глазах его появилось напряжение. Он как можно мягче спросил:

— Что случилось, Илона?

Она глубоко вздохнула и, подавляя желание разрыдаться, ответила почти шепотом:

— Я стала старой и некрасивой, Ене. Он хотел что-то сказать, но она заговорила снова:

— Почему тебе нравится делать эти скульптуры? Ты разминаешь пальцы?

— Послушай меня.— Бори заговорил медленно, раздумывая над каждой фразой.— Красота, твоя красота, остается для меня прежней. Но особенно прекрасна красота в движении... полуденное небо ничуть не хуже утреннего, а лето не хуже весны. И все это движение красоты, Илона.

Через час она сидела в мастерской, и глаза ее восторженно блестели, когда Бори всматривался в нее перед тем, как нанести на камень очередной резкий штрих.

...Желтые грязные листья понеслись по земле. Илона видела, как листья прилипали к лужам, к стволам деревьев. Статуя вдруг покачнулась и рухнула на землю. Отломилась белая мраморная кисть, отлетела в сторону, перевернулась, как бы цепляясь за жухлую траву, и застыла вверх ладонью. Все стихло. Белые неподвижные глаза статуи уставились в небо, а к каменной щеке прилип желтый листок.

Илона вздрогнула и проснулась.

За окнами лил дождь, посвистывал ветер. Распахнулись ставни и с глухими ударами бились о стену.

...Бори вернулся из города в полдень. Едва он вошел в дом, сказал:

— Беда, Илона. Началась война.

Немцы обосновались в Секешфехерваре крепко, город сдавать не собирались.

Однажды Илона, услышав гул моторов, подошла к окну. Она увидела, как в сад входят немецкие солдаты, а несколько офицеров в темных плащах, остановившись у большой гранитной вазы, о чем-то громко разговаривают.

— Ене! Ене! — она вышла в коридор и торопливо пошла к мастерской, в которой с раннего утра находился муж.— Ене, солдаты!

Бори подошел к окну на секунду:

— Пойду вниз, узнаю, что они хотят...

— Только...— Она умоляюще посмотрела на мужа.— Только будь с ними поспокойней.

Внизу послышались голоса и топот ног. Бори торопливо пошел к лестнице, ведущей в холл.

Илона вернулась к окну и в прорезь штор стала наблюдать за тем, что происходило в саду.

Она увидела, как солдаты втаскивают и складывают на землю какие-то ящики и бревна. Двое совсем еще молоденьких остановились у ее скульптуры и, о чем-то переговариваясь, весело засмеялись. Потом один из них подошел к скульптуре, обнял ее за плечи и положил руку на грудь. «Мальчишки,— раздраженно подумала Илона.— Невоспитанные мальчишки...» И тут она увидела, как второй солдат, расстегнув штаны, подошел к статуе с другой стороны и начал мочиться на пьедестал, на котором, преклонив колени, стояла каменная Илона.

Илона отшатнулась от окна.

Когда в комнату вошел Бори, она резко повернулась к нему:

— Что?

— Завтра мы должны уйти отсюда,— растерянно проговорил муж.— Они так и сказали: «Вы должны уйти отсюда». Им нужна гора, на которой стоит замок, и сам замок. Кажется, отсюда хорошо стрелять или что-то там еще, я не понял. Они сказали, что идут русские...— Он прислушался к шуму, доносившемуся из окна.— Все, Илона, это конец...

В саду гудели моторы машин. Потом грузовики, подвывая и буксуя, начали отъезжать.

...Подступила ночь. Гул и грохот, доносившийся в тишине, усилился, и уже казалось, что эти звуки войны владеют целым миром. Но всякий раз, когда орудийные раскаты приближались новой волной, Илона испуганно смотрела на мужа:

— Ене, это совсем уже близко...

Спать они легли поздно, но сон не шел, и Илона неожиданно для себя, вспомнив слова старой молитвы, беззвучно зашептала ее, повернув голову в сторону окна, за которым, раскачивая сумерки, тяжело бились ветви близких деревьев.

Стук услышали оба.

— Это в окно.— Илона резко поднялась и села на край кровати.

Стук повторился.

Бори торопливо оделся.

— Я открою. Если это солдаты, они все равно войдут,— сказал он.

И вновь снизу донеслись удары.

Бори спустился в гостиную, зажег фонарь и, отодвинув засов, толкнул дверь. В желтоватом свете он разглядел две фигуры в темных длинных плащах-накидках.

Ночные гости всматривались в лицо архитектора. Потом один из них, пожилой, показал на автомат глазами и демонстративно опустил его дулом вниз. «Переведи,— повернулся он к своему молодому спутнику.— Мы не сделаем ему ничего плохого...»

И тут только, услышав незнакомую речь, разглядев вошедших, их одежду, мерцающие на пилотках красные звездочки, Бори отчетливо осознал: «Да это же русские, те самые русские солдаты...»

Мысль эта настолько потрясла архитектора, что он опустил фонарь и пробормотал:

— О боже, помоги!..

Молодой солдат чуть отошел от своего спутника и приглушенным голосом по-немецки сказал:

— Не бойтесь. Мы не сделаем вам ничего плохого. Пройдемте в дом.

Бори раскрыл дверь в комнату.

Он подошел к столу и, поставив на него фонарь, остановился, не зная, что делать дальше. Русские подошли к столу с другой стороны и тоже остановились. Пожилой медленно оглянулся и с удовлетворением произнес:

— Слышь, Жорка, да тут раи летают!

Жорка быстро кивнул и тоже прошелся глазами по комнате, заполненной статуями.

— Слышь, хозяин.— Бори увидел, что обращаются к нему.— Переведи ему,— снова повернулся пожилой к своему спутнику.— Скажи, что ты — радист, что останешься здесь по заданию, что так надо, что немцу капут и чтоб он...— солдат кивнул на Бори,— сидел тихо и не мешал, а не то...— И пожилой, шумно вздохнув, придвинул стул и опустился на него, зажав автомат между коленями. Молоденький солдат начал переводить, тщательно подбирая немецкие слова, и Бори, вслушиваюсь в его речь, закивал головой, и непонятно было, он соглашался или кивал от страха.

— Ене!..

Пожилой вскочил и замер, глядя на винтовую лестницу, уходящую круто вверх. Бори резко поднял руку и, быстро взглянув на молодого, произнес:

— Жена...

Молодой перевел.

— А... жена...— повторил старый солдат и одобрительно кивнул. Бори крикнул жене, что сейчас поднимется и чтобы Илона не волновалась — все в порядке.

— Я могу подняться наверх, к жене? — спросил он у русских.

— Конечно, конечно,— торопливо ответил радист.

— Волнуется,— усмехнулся пожилой и неожиданно для Бори подмигнул ему.— Иди...

— Что там, Ене, кто там? Я слышала голоса. Солдаты? Немцы? Что им еще от нас надо? — Илона кинулась к мужу, едва он вошел в комнату.

Бори молчал, он думал, стоит ли говорить жене правду. Но, вспомнив, что один из русских останется в замке, произнес:

— Это русские. Пришли русские солдаты... Ведут они себя почтительно. Один из них должен остаться здесь — какое-то у него дело...

— А как же немцы? Ведь завтра придут немцы! Как же он останется здесь? Они же будут стрелять друг в друга?!

Эта мысль как-то не приходила архитектору в голову, и только сейчас, услышав Илону, он нерешительно сказал:

— Я строил этот замок не для того, чтобы в нем убивали людей...— Бори говорил и как бы прислушивался к собственным словам.— Я пойду к ним, они ждут...

Архитектор остановился на пороге и взглянул на радиста. Только сейчас Бори заметил, как молод этот человек в солдатской форме: «Наверное, ему лет двадцать».

Свет от лампы падал на лицо радиста, подчеркивая его бледность, а глаза, отсвечивая, источали многодневную усталость, и было понятно, что усталость эта уже зачерствела в его теле, сжилась с ним накрепко.

Пожилой солдат что-то тихо сказал радисту, и они, отойдя в сторону, зашептались.

— Ну ладно! — Старшина закинул на плечо автомат.— Отдыхай тут, Жорка, денек у тебя завтра жаркий. А мы тебе поможем, будь спокоен, поможем! — Старшина шагнул к радисту.— Ну, парень... давай! — Он распахнул руки и притянул к себе товарища.

Бори ничего не понял из сказанного старшиной, только почувствовал, что эти люди прощаются, и даже стало ему отчего-то неловко.

— Ну... Иди...— радист отодвинулся от старшины.— Скажи там, чтобы стреляли точнее, а уж я постараюсь.

Пожилой солдат повернулся и вышел.

— Хорошо у вас тут, красиво,— с чуть заметной грустью произнес Жорка и вздохнул.

— Да, да... хорошо,— тихо повторил Бори и, подойдя к столу, подкрутил фитиль лампы. Пламя поднялось, затрепетало.

Архитектор думал, как сообщить этому русскому о немцах. Он вдруг понял, что этому юному человеку, который открыто и просто стоял перед ним, грозила опасность. Но сейчас Бори даже не смог бы объяснить себе, почему это его так волнует.

И тогда он спросил:

— Где вы научились говорить по-немецки?

— Еще в школе,— охотно ответил радист.— Потом поступил в университет, но учиться не пришлось, пошел воевать...

— Да, да... воевать,— эхом повторил архитектор.— Молодой человек... А вы не боитесь, что сюда могут прийти немецкие солдаты? Они здесь были недавно... интересовались замком, он ведь стоит на горе...

Радист ответил равнодушно:

— Немцы? Да вряд ли они появятся. Мы заперли их сегодня в городе, окружили, а завтра и из города вышибем...

— Вы уверены?! — такого ответа Бори не ожидал.— Так, значит... Так, значит, мы с женой можем остаться здесь, в замке?

— А почему нет? Живите. Вас, то есть ваш замок, наверное, даже охранять будут. Это же национальное богатство, культура ваша, так сказать... Мы не разрушаем, как фашисты.— И радист, заметив, с каким вниманием слушает его архитектор, вдруг начал успокаивать его:—Да вы не бойтесь. И жене скажите, чтоб не боялась. Все будет хорошо, нормально будет. Это я вам говорю...— «Я» получилось у него твердым и значительным.— Где бы мне лечь? — нерешительно произнес Жорка, не понимая молчаливого взгляда архитектора и оттого почувствовав некоторую неловкость.

— Лечь? — Бори обшарил пол глазами, еще даже не поняв смысла вопроса.— Лечь?! — чуть не воскликнул он.— Куда лечь? Зачем?!

— Поспать бы чуток,— совсем растерялся радист.

— Нет, нет... Простите, я должен... я обязан представить вас жене,— отчеканил архитектор.— Вы — мой гость!— И он показал Жорке на винтовую лестницу.— Прошу... очень прошу вас...

— Георгий... Жора... Здравствуйте,— представился Илоне радист, и теперь уже переводчиком стал архитектор: Илона немецкого не знала.

Жорка незаметно взглянул на свою грязную телогрейку, заметил мокрые следы, расплывшиеся по чистому полу от его сапог, и стало ему неловко. Он переступил с ноги на ногу и, с тоской посмотрев в стоявшее как раз напротив зеркало, увидел всего себя, худого и запыленного.

Имя, которое нужно назвать в ответ на другое имя, рука, которую надо протянуть руке,— все это напомнило о чем-то утраченном. Кажется, он никогда не протягивал вот так запросто руку женщине, с которой нужно познакомиться, будто на вечеринке, из его довоенной жизни...

Бори, заметив смущение радиста, тут же предложил:

— Пройдем в мою мастерскую, там будет уютнее. Выпьем кофе?

Когда Илона принесла чашки и поставила на стол вазочку с аккуратно разложенным печеньем, Жорка с ужасом подумал: сейчас ему придется протянуть огрубевшие, с въевшейся грязью руки к этим белоснежным чашкам. И чтобы отдалить этот момент, радист с подчеркнутым интересом спросил:

— Вы давно здесь живете?

— Давно...— задумчиво ответил Бори.— Вы пейте кофе, пейте...

— Да я пил уже сегодня,— нашелся солдат.

Архитектор бросил взгляд на жену, а Илона, поняв этот взгляд по-своему, заторопилась: «Я поняла,— сказала она мужу по-венгерски.— Он, наверное, хочет выпить. Я сейчас». И она вышла из комнаты.

— У вас есть родители, дом? — поинтересовался Бори, чтобы как-то скрыть свою неловкость.

— Есть! — тут же ответил Жорка.— Есть! — повторил он радостно, цепляясь за возможность говорить, как за спасительную соломинку, и тут же начал подробно рассказывать о своей матери, об отце, о доме, о том, как поступил в университет. Жорка разговорился настолько, что забыл о своих руках, не обратил внимания, как Илона поставила на стол графинчик, как села рядом и смотрела на него грустно и задумчиво.

— Боже, Ене, как он молод, как молод! — говорила она мужу.

— Войне безразличны возрасты, Илона...

Уже глубокой ночью Жорку, заведенного от собственных разговоров, оставили одного. Постелили ему тут же, в мастерской, на диванчике. Хозяева вежливо пожелали ему спокойной ночи, и снова эти простые слова прозвучали для него отзвуком далекого родного дома.

Радист так и не добрался до постели, источавшей белизну и свежесть. Он уснул, уронив голову на стол. И его руки лежали ладонями вниз на светлой скатерти.

Из башни хорошо было видно, как появлялись из сумерек очертания холмов и городских зданий. Туда и всматривался радист, склонившись к окошку.

Чувство настороженности, которое вселяет передовая, сейчас оставило его. Он услышал запахи согретой ранним солнцем земли, увидел парк, неровным пятном окруживший замок, но странно — ничто его не волновало. Это было знакомо многим, кто переходил с ним границы на пути к Берлину. Чужая земля. Она могла настораживать, восхищать, удивлять, но волновать — нет, этого не было.

Вспомнил радист, как шли они в темноте со старшиной, прокладывая тонкий провод по веткам деревьев, и сейчас он подумал, что тянется этот провод к его окопам, к орудийным расчетам, которые ждут его, Жоркиного, голоса. Но мысли эти не успокоили, напротив, насторожили, напрягли его нервы, и радист еще пристальнее начал всматриваться в даль...

Прогремел залп, и он начал накручивать ручку телефона:

— Шестой! Шестой! Я — четвертый! Я — четвертый!

С востока в сторону города и от города на восток ударили орудия, и протянулась сплошная гудящая мощь несущихся друг на друга снарядов.

По далеким дымкам и вспышкам, передвижениям техники радист угадывал расположение немецких огневых точек и кричал в трубку:

— Шестой! Шестой!.. Квадрат двадцать, квадрат двадцать! Шестой! Квадрат восемнадцать! В восемнадцатый поддайте огонька!.. Шестой, шестой!..

Вскоре он потерял ощущение времени, пространство сжалось в одну сплошную полосу, закипавшую белыми разрывами, которые нужно было засечь и тут же передать их координаты.

Когда начался артобстрел, Бори с женой спустились в подвал. Архитектор, поджав губы и привалившись прямой спиной к стене, сосредоточенно смотрел на входную дверь, сквозь щели которой пробивались пыльные солнечные струи. Илона тоже молчала, и, только когда вой пролетевших снарядов становился невыносимо близким, она сжималась всем телом, и ей хотелось лечь на землю вниз лицом.

Сколько продолжался этот грохот, этот обстрел — час? два? три?..

И вдруг все смолкло.

— Кажется, все? — негромко сказал Бори и взглянул на Илону.

— Не знаю, Ене...

Бори медленно поднялся и пошел к двери.

— Подожди. А вдруг снова?..

Бори остановился и так стоял какое-то время, стараясь понять, что же происходит там, наверху. Наконец он не выдержал:

— Я все-таки выйду посмотрю. Может быть, этому мальчику что-нибудь нужно?

— Я хочу пить, Ене...

Бори вернулся через несколько минут с ведром, наполовину наполненным водой.

— Пей, Илона, и я отнесу ему воды в башню...

Бори вышел во двор, решив обогнуть замок и тем самым сократить путь, не кружась по внутренним лестницам и коридорам.

Солнце поднялось высоко и зализало все вокруг сочным ленивым светом, в котором тишина после воя и грохота ощущалась особенно остро. Легкий ветер перебирал молодую листву.

Бори уже подошел к башне, когда со стороны города послышалось несколько хлопков, и вслед за ними нарастающие, пронзительные звуки.

Архитектор нутром почувствовал надвигающуюся опасность, которую несли эти звуки, и, повинуясь окатившему его страху, поставил ведро на землю и кинулся бежать к стене.

Взрыв отшвырнул его.

Когда Бори очнулся, услышал сухое потрескивание, будто где-то горело дерево. Он встал и оглянулся на башню.

Архитектор сразу все понял. Он увидел свое ведро и почему-то снова взял его.

Постепенно он убыстрял и убыстрял шаг...

Радист лежал кверху лицом, вытянув вдоль туловища руки. Из-под спины вился обрывок черного провода. Глаза смотрели в небо открыто, неподвижно и, казалось, застыли в удивлении.

Бори поставил ведро, наклонился и осторожно, словно боясь причинить боль мертвому, стряхнул с груди радиста пыль и каменную крошку, сложил его руки, а сам сел рядом.

На следующий день по дорогам мимо замка заскрежетала техника и двинулись в сторону города войска. Солдаты устало, тяжело тянулись долгой лентой, но нет-нет и врывалась в гул моторов и топот ног шальная трель трофейного аккордеона и веселый, хрипловатый голос.

В замок пришел старшина, который ночью привел радиста. Бори как мог рассказал ему о гибели Жорки, но, когда старшина собрался забрать тело, архитектор, жестикулируя, бросился к нему, стал о чем-то говорить на своем языке.

Старшина догадывался, о чем он просил. Он помялся, потом подошел к телу радиста и достал из кармана гимнастерки документы. Раскрыл небольшую помятую книжечку и долго стоял, вглядываясь в ее странички. Тяжело вздохнул и взглянул на притихшего архитектора:

— Ладно, товарищ венгр, хорони нашего Жорку. Ты только вот что...— Он снял с себя пилотку и открутил звездочку. Повертел ее в пальцах и показал Бори. Потом, раскинув руки, прочертил в воздухе очертания звезды.— Это памятник должен быть. Понимаешь, памятник. Ну... скульптура на могиле, понял?

Бори смотрел на звездочку, на старшину и ничего не понимал.

Тогда старшина подошел к статуе Илоны, которая стояла поблизости, показал на звездочку, потом на статую и снова отчертил руками большую звезду, заново объясняя архитектору, что от него хотят.

Бори быстро-быстро закивал старшине.

В тот же вечер он заперся у себя в мастерской и не выходил из нее до утра.

Утром вдвоем с Илоной они хоронили радиста.

Рядом с вырытой могилой стояла на тележке каменная звезда — копия той, маленькой, с потрескавшейся эмалью. И только в самой середине камня, почти незаметный, был выбит небольшой аккуратный крест.

Рубрика: Рассказ
Просмотров: 6581