Долина ада

01 марта 1985 года, 00:00

 

События, которые описываются в этом документальном повествовании, происходили в Ливане во второй половине 1982 года. О них мы узнали от бывших узников израильского концентрационного лагеря Ансар. Практически каждое действующее лицо в повествовании имеет свой реальный прототип.

Авторы

Большая птица парила над Вади-Джаханнам — Долиной ада. Кто и почему назвал так это место неподалеку от Набатии, на юге Ливана, птица не знала, а люди давно забыли. Вади-Джаханнам ничем не отличалась от соседних долин. Небольшие деревушки с плоскими крышами одноэтажных домов и остроконечными башенками минаретов, прямоугольники полей. На обрамляющих долину холмах — стада овец, кажущихся с высоты мелкими букашками.

Каждое утро, когда птица покидала гнездо и поднималась в небо в поисках добычи, на полях уже копошились люди. Они выворачивали из земли камни и с трудом тащили их к краю поля. Согнувшись в три погибели, рыхлили неподатливую почву. Привозили с реки в бочках воду и бережно поливали серую землю. Когда прямоугольники зеленели, люди появлялись реже. Потом поля приобретали бурый оттенок, и наступало время непонятной для птицы суеты. Наезжало сразу много людей на машинах. Несколько дней стоял непрерывный галдеж, мелькали согнутые фигуры с тяжелыми мешками на спине, и постепенно бурые прямоугольники светлели. Потом машины уезжали, наступало затишье...

1

Брат и сестра стояли на самой кромке морского прибоя и смотрели на юг, в сторону лагеря палестинских беженцев Рашидия — места, где они родились и выросли. Вдалеке, где-то возле Тира, громыхала канонада. Там шел жестокий бой.

— Махмуд,— вдруг сказала Марьям,— ну скажи, чем мы прогневали аллаха? За что нам эти муки?

Полные слез глаза сестры смотрели на Махмуда. Брат промолчал.

Оба медленно, утопая по щиколотку в теплом песке, пошли по пляжу. Махмуд представлял себя среди бойцов палестинского сопротивления. Вот он под градом пуль поднимает товарищей в атаку, с автоматом в руках идет на врага...

Совсем о другом думала Марьям. Как-то там ее дети — рассудительная не по годам Надия, карапуз Самир, так похожий на погибшего мужа? Когда в пятницу бомбы израильтян обрушились на Бейрут, старый Рашид, отец Марьям и Махмуда, велел всем собираться и трогаться в путь. Он как чуял — не миновать беды. В субботу вечером вся семья кружным путем доехала наконец до лагеря палестинских беженцев Бадауи близ Триполи. Там жила тетушка Ум Сулейман, сестра отца. Наутро они узнали, что израильтяне вторглись в южные районы страны. Махмуд твердо заявил, что его место там, где сражаются его товарищи. Марьям решила ехать с братом.

Навстречу по прибрежному шоссе нескончаемым потоком шли машины, автобусы, повозки. Жители Ливана покидали родные места, спеша укрыться от надвигающейся опасности.

Часа три, не меньше, пробирались Марьям и Махмуд вдоль центральной улицы Сайды — Рияд ас-Сольх. Она была запружена беженцами. Крики, ругань, плач испуганных, утомленных зноем детей, протяжные гудки автомашин... Бойцы национально-патриотических сил, энергично жестикулируя, пытались ликвидировать заторы.

За Сайдой было ненамного лучше. То же скопление машин и людей. Вот и мост через Литани — крупнейшую реку Ливана. Через четверть часа Марьям и Махмуд были в Тире. В баке кончился бензин, поэтому машину оставили в одном из переулков, а в Рашидию направились пешком. Тем более до нее — рукой подать...

Наступил понедельник, 7 июня 1982 года, второй день израильской агрессии. Утро выдалось таким ясным и тихим, что в события вчерашнего дня не хотелось верить. Но легкий ветерок со стороны Рашидии, до которой оставалось чуть больше километра, донес до них запах гари...

— Стой! Кто идет? — Из зарослей тростника, окружающих лагерь, вышел молодой боец с автоматом.— А, Махмуд! И ты тут, Марьям? Проходите!

Махмуду не терпелось узнать, что происходит в лагере.

— Как там наши? Держатся? Абу Самир жив?

— Жив.

— Тогда я к нему.

Абу Самир — невысокий, худощавый, с проседью в волосах — был командиром отряда народной милиции. Он получил ранение во время боев в марте 1978 года и с тех пор прихрамывал, ходил, опираясь на палку.

Штаб народной милиции располагался на другом конце Рашидии — там, где лагерь почти примыкал к прибрежному шоссе. Дорога туда проходила мимо дома Махмуда и Марьям. Главная улица страшно преобразилась. Едва ли не каждый второй дом был разрушен. Пришлось обходить развалины, перебираться через поваленные деревья.

Чем ближе подходили к дому, тем больше их охватывало волнение. Да, подлинно родным домом его, конечно, не назовешь. Родной дом семьи остался в Яффе, откуда отца и его родителей изгнали еще в 1948 году. Тот дом они ни разу не видели. Да и отец, Рашид, покинувший Яффу подростком, мало что мог рассказать детям о нем. Помнил, что стоял дом — просторный, каменный — на краю города, на холме, недалеко от моря. Рядом с домом был виноградник, чуть выше по холму — оливковая роща. Они-то и кормили семью. А еще Марьям и Махмуд знали, что Рашид носит на шее на серебряной цепочке ключ от родного дома. Этот ключ передал, умирая, его отец Гассан...

Дом уцелел. Только оконные стекла выбиты ударной волной да дверь сорвана с петель. Внутри все было так же, как и два дня назад. Диван с железными ножками. Широкая кровать. Полдюжины стульев. Стол. Комод. На стене — в деревянной рамке — фотография деда в белой куфие (Куфия — арабский головной платок. Обычно накрывается сверху обручем из конского волоса — укалем.).

Даже не передохнув, брат с сестрой снова тронулись в путь. Шли узкими проулками, обходя воронки и развалины домов. Вскоре юноша и молодая женщина были в штабе народной милиции.

— А, Махмуд! — обрадовался Абу Самир.— Хорошо, что ты вернулся. Понимаешь, с гранатами туго! Пошлю-ка я тебя в Тир. Зайдешь в штаб «Фатха» («Фатх» — крупнейшая организация Палестинского движения сопротивления.), скажешь пароль. Погрузишь гранаты в машину, возьмешь охрану и сюда. Может, проберетесь проселком. Это вопрос жизни и смерти! — Абу Самир положил Махмуду руку на плечо и посмотрел прямо в глаза. — Иначе танки нам не сдержать. А они могут двинуться на лагерь в любой момент.

Махмуд был очень доволен, что ему дают столь важное поручение.

— Ну что ж, сделаю,— ответил он. Марьям обняла брата.

— Махмуд, пожалуйста, осторожнее! Помни: будешь жив ты — выживу и я.

Махмуд кивнул, поцеловал сестру и не оглядываясь зашагал прочь.

Поначалу он шел, прячась за стволами апельсиновых деревьев. Потом в просветах между деревьями мелькнули развалины ипподрома, построенного еще древними римлянами. До Тира оставался километр, не больше.

Махмуд легко соскочил с пригорка и начал пробираться меж нагромождений камней. Он огляделся: где-то здесь должна быть передовая застава народной милиции. Никого не видно. Справа, со стороны лагеря беженцев Бурдж аш-Шимали, доносилась перестрелка. Ветер с моря приглушал звуки боя. Махмуд взобрался на камень.

— Эй, есть тут кто? — громко крикнул он. Ответом ему была автоматная очередь. Махмуд соскользнул с камня, больно ударился о землю и потерял сознание.

2

Когда Махмуд пришел в себя, солнце стояло в зените. Он лежал на боку. Руки были связаны за спиной. Рядом сидели и лежали еще человек сорок. Нестерпимо болела голова. «Видно, саданулся о камень, когда падал»,— подумал Махмуд. Он попытался встать, но не смог. Правую ногу пронзила острая боль. На джинсах выше колена выступила кровь. «Зацепило все-таки!» — мелькнуло в голове.

Махмуд осмотрелся. Местом сбора арестованных служил двор христианской школы. У калитки сидели израильские солдаты. «Как глупо влип!» — подумал Махмуд.

Голова просто разламывалась. Полуденное солнце пекло как ненормальное. Ужасно хотелось пить. Махмуд посмотрел на группу израильских солдат, болтавших на улице возле калитки. Рядом с ними на табуретке стояли бак с водой и кружка.

— Пить...— чуть слышно произнес юноша. Но солдаты не услышали его.— Пить!!! — что есть силы закричал Махмуд.

Один из охранников повернул голову.

— Обойдешься,— сказал он по-арабски почти без акцента и вновь отвернулся.

Все поплыло у юноши перед глазами, и он вновь впал в забытье.

Очнулся Махмуд от собственного стона. Рядом говорили на незнакомом языке. На школьном крыльце израильский офицер что-то отрывисто приказывал трем солдатам. Те односложно отвечали.

— О чем они? — с трудом спросил Махмуд, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Офицер приказывает им сначала как следует допросить всех, а утром предъявить для опознания осведомителям,— откликнулся сосед слева.

— А ты откуда знаешь? — недоверчиво покосился Махмуд.

— Я когда-то в школе учил иврит.

— В школе?

— Ну да! Я учился в Назарете ( Город на севере Израиля, населенный арабами-палестинцами.).

На вид соседу было лет тридцать пять. Одет в добротные брюки и рубашку. Аккуратно подстрижен, выбрит.

— Ты сам откуда, парень? — услышал Махмуд.

— Из Рашидии.

— А семья где?

— Сестра там осталась, старший брат в Сирии, а родители эвакуировались в Бадауи.

— Женат?

— Нет еще.

— Тогда тебе проще,— сказал сосед.— У меня вот четверо детишек. Застряну тут — как жена и дети будут жить?

— А где они?

— В Аммане. Тебя как зовут?

— Махмуд. А тебя?

— Халед.

— А как ты попал в Тир?

— Я учитель, работаю в школе БАПОР (БАПОР — Ближневосточное агентство ООН для помощи палестинским беженцам и организации работ. Имеет в различных арабских странах, где живут палестинцы, свои школы, больницы и другие социальные учреждения.) в Вахдате (Вахдат — лагерь палестинских беженцев под Амманом.). Начальство хотело перевести меня сюда, в Бурдж аш-Шимали. Обещало зарплату побольше. Ну я и поехал посмотреть. Остановился у одного знакомого учителя, а дом его на самой окраине лагеря. Израильтяне захватили сегодня несколько кварталов. Разбираться не стали: руки за спину — и сюда...

Хлопнула дверь, на крыльцо вышли двое израильских солдат. Они спустились во двор, взяли под руки одного из арестованных и повели в школу. «Началось»,— подумал Махмуд.

Допросы продолжались весь вечер. Время от времени из школы доносились крики. Халеда не били, но когда после допроса он вновь сел рядом с Махмудом, тот заметил на спине учителя жирный черный крест.

— Пометил, гад,— с досадой сказал Халед. — Как только увидел мою карточку беженца, сразу краской — раз-раз по рубашке!

— Зачем, интересно?

— Чтобы охране было видно, где палестинец, а где ливанец.

— Ну и что? — не унимался Махмуд.

— Пойми, если израильтяне будут обращаться с ливанцами так же, как с палестинцами, кто поверит их сказке, будто они пришли в Ливан, чтобы уничтожить базы партизан — так называемых «палестинских террористов». К тому же израильтяне хотят посеять рознь между ливанцами и нами, чтобы мы не могли вместе бороться против них...

Темнело. С крыши школы во двор ударил мощный луч прожектора. На мгновение Махмуд и Халед зажмурились — так ярок был свет.

К Махмуду подошли два израильских солдата:

— Вставай, пошли!

— Не могу — нога прострелена.

Солдаты без лишних слов подхватили Махмуда под мышки и потащили по двору. Его ноги волочились по гравию, оставляя глубокие борозды. От боли у юноши темнело в глазах.

В школе было душно. Толстые каменные стены, вобравшие за день зной, теперь щедро источали его. В пустом классе за учительским столом сидел офицер. Солдаты подняли Махмуда, стали ощупывать его, выворачивая карманы.

Офицер не торопясь рассматривал вещи Махмуда. Потряс пачку сигарет, щелкнул зажигалкой. Подержал в руках ключи. Да, такой суммой не разживешься... Начал разглядывать карточку беженца. Сделал знак рукой солдату. Тот схватил со стола пульверизатор с краской, нагнул голову Махмуда и дважды брызнул ему струей по спине: сверху вниз и слева направо. Офицер заговорил на иврите, один солдат переводил.

— Как тебя зовут?

— Махмуд. Махмуд Абу Кифах.

— Палестинец?

— Да.

— Сколько лет?

— Двадцать два.— Махмуд не понимал, зачем офицер задает эти вопросы. Ведь в карточке все написано.

— Профессия?

— Шофер.

— А, значит, возишь террористов?

— Никаких террористов я не вожу! — резко ответил Махмуд.

Лицо офицера стало жестким. Он плотно сжал губы.

— К какой организации принадлежишь?

— Ни к какой!

— Значит, возишь всех террористов подряд?

Махмуд почувствовал пустоту и усталость. Вновь заныла голова. Рана на ноге все больше давала о себе знать.

— Я ранен в ногу,— сказал он офицеру.— Случайно. Ваш патруль обознался.

— Увести его,— скомандовал офицер.— Ногу перевязать.

Солдат автоматически перевел. Потом подхватил Махмуда под руки, и тот запрыгал из класса...

Халед спал, неловко привалившись на бок.

Вскоре сон овладел и Махмудом, а когда проснулся, на улице возле школы стояло несколько военных машин. Рядом с ними покуривали солдаты. Дверь школы отворилась, и во двор вышли вчерашний офицер и двое людей, странно одетых. На головы накинуты капюшоны из мешковины с прорезями для глаз и носа.

— Вот они, осведомители, о которых говорил вчера офицер,— шепнул Халед.

Израильтяне и осведомители медленно двигались по двору. Тех, на кого показывали люди в капюшонах, солдаты отводили в сторону. Задержались возле Халеда. Несколько мгновений осведомители всматривались в его лицо. Потом переглянулись и прошли мимо. Теперь очередь Махмуда. Один из осведомителей что-то шепнул офицеру, Махмуда подхватили под руки и потащили в ту часть двора, где собралось большинство арестованных.

«Кто же скрывается под капюшонами?» — с досадой подумал Махмуд.

Юноша, конечно, не мог знать, что задолго до вторжения в Ливан израильская разведка приступила к осуществлению операции под кодовым названием «Посев». В Южном Ливане и Бейруте было немало шпионов, скрывавшихся под личинами торговцев, шоферов такси, а иногда и палестинских бойцов, да и местная агентура из правых христиан занималась сбором сведений.

Закончив обход, люди в капюшонах вновь скрылись в школе. Солдаты построили ту группу, где был Халед, по двое и вывели со двора.

— Прощай, Махмуд! — крикнул Халед.— Держись!

Колонна завернула за угол.

После полудня к воротам подкатил автобус. Солдаты выводили арестованных по одному за калитку, завязывали глаза и заталкивали в автобус. Махмуда бросили на сиденье, на него сверху навалился еще кто-то, автобус дернулся и тронул с места.

Ехали долго, наверное, часов пять или шесть. Наконец, машина остановилась. Водитель заглушил мотор.

— Выходи! — прозвучала команда.

3

Махмуд едва удержался на ногах, вылезая из автобуса со связанными руками и повязкой на глазах, но кто-то поддержал его. Потом руки развязали, и юноша смог сорвать повязку. По глазам резанул яркий солнечный свет.

Открывшаяся картина не вселяла надежд. Перед Махмудом был лагерь для военнопленных. Колючая проволока, нацеленные со всех сторон автоматы, яростно рвущие поводок овчарки... Военные палатки, выполняющие роль бараков... Израильские солдаты пинками и ударами прикладов загоняли пленников на территорию лагеря. Ошеломленные и подавленные, люди даже не пытались увернуться от побоев. Они безропотно дали загнать себя в палатки и с обреченным видом уселись на голую землю. По лицу Махмуда катился пот. Очень скоро воздух стал тяжелым от горячего дыхания тридцати человек, которые сгрудились в палатке, рассчитанной на десятерых.

Махмуду повезло. Ему досталось место в самом центре палатки. Можно сидеть, прислонившись спиной к врытому в землю опорному шесту. Царило гнетущее молчание. Осознав весь ужас своего положения, люди замкнулись.

— Ну что я им сделал? — раздался рядом с Махмудом громкий голос.— Я уже старик. Мне скоро шестьдесят пять. У моих девятерых детей не осталось и пиастра на жизнь. Поехал из деревни в Сайду купить продуктов. По дороге забрали...

Ночь принесла долгожданную прохладу, люди немного оживились и начали переговариваться. Судя по рассказам, почти все пленники были мирными жителями.

— По профессии я учитель,— говорил кто-то.— Вы знаете городок Хасбайя в долине Бекаа? Так вот, я оттуда. После вторжения я взял и перечеркнул на классной доске слово «Израиль» и надписал «Палестина». Когда израильтяне захватили город, группа солдат разместилась в школе. Заметили надпись на доске, допросили сторожа... А потом пришли за мной. Долго били, и вот я тут...

Внезапно пола палатки откинулась, по лицам забегал луч фонаря.

— Расшумелись? Кому тут заткнуть глотку?

Охранник наотмашь ударил человека, сидевшего ближе всех к выходу. Пола палатки захлопнулась, свет исчез. Воцарилась тишина.

С первыми лучами солнца заключенных разбудили громкие крики. Охранники пинками выгоняли полусонных пленников из палаток.

Махмуд, хромая, выскочил наружу и огляделся. Справа и слева, отгороженные колючей проволокой, стояли точно такие же палатки. Позади — двойная ограда из трехметровых металлических рогатин с часто натянутой на них колючей проволокой. Метрах в пятидесяти стояла сторожевая вышка. Она была похожа на исполинский гриб с ярко блестевшей на солнце металлической шляпкой. На вышке, прислонившись к крупнокалиберному пулемету, с равнодушным видом стоял израильский солдат. Рядом с ним — полусфера большого прожектора.

Неожиданный удар в спину свалил Махмуда на землю. Он вскочил, но тут же снова упал от еще более сильного удара — на этот раз дубинкой по лицу.

— Что, собака, довольно с тебя? — выкрикнул охранник.— Поменьше верти головой, а то хуже будет.

Кровь заливала лицо, и перед глазами плыли оранжевые круги. Махмуд лежал ничком, уткнувшись лицом в ладони. Подняться не было сил. Кто-то дотронулся до плеча.

— Эй, парень, как ты?

Махмуд поднял голову. Над ним стоял крупный седовласый мужчина.

— Надо же, как разукрасили. Ну ничего, давай перевяжу.

Мужчина достал из кармана кусок тряпки. Пока он ловко обматывал Махмуду голову, юноша разглядел, что у седовласого совсем еще молодое лицо.

— Встать! — прозвучала в мегафон команда.

Мужчина помог Махмуду подняться. Перед каждой палаткой, а в блоке их было двенадцать, стояли по тридцать-сорок узников. Между группами расположились охранники. Из дальнего угла блока не спеша приближался израильский офицер. За ним семенил коротышка в штатском — переводчик. В руках он держал мегафон.

Офицер достал из нагрудного кармана бумагу и медленно начал читать.

— Господин офицер знакомит вас с правилами поведения в лагере,— закричал в мегафон переводчик.— Слушайте внимательно и запоминайте. Это в ваших же интересах. Запрещается: выходить из палатки без разрешения, громко разговаривать, петь. Каждый день в шесть утра — проверка. Во время проверки стоять по стойке «смирно». Каждый, кто не выполнит приказ, будет строго наказан.

Стоять становилось все тяжелее. Нога затекла, подгибалась. Махмуду казалось, что он вот-вот рухнет на землю. От голода и жажды кружилась голова. Солнце пекло все сильнее. В шеренге напротив упал грузный мужчина. Охранники подхватили беднягу и, как мешок, оттащили в тень. Потом упал еще один, потом еще...

— Сесть! — Люди не сели — рухнули в раскаленную пыль. Сколько они так стояли? Час, два? А может, целую вечность?

Махмуд с трудом поднял голову. Солдаты складывали перед палатками стопки пакетов, тюфяки и легкие одеяла.

— Раздеться! Подходить по одному!

Пленники не без усилий стягивали с себя изрядно потрепанную одежду и, с трудом передвигая ноги, подходили к охраннику. Каждому он бросал комплект — белье, верхняя одежда, тюфяк и одеяло. Наступила очередь Махмуда. Он подошел и назвал себя. Кое-как натянул тесноватые брюки и куртку. Вместе с одеждой выдали прямоугольную пластмассовую пластинку на тонкой металлической цепочке. На лицевой стороне был изображен факел, языки пламени которого сплетались в слово «Ансар». На оборотной номер и дата прибытия в лагерь. «Теперь я не человек,— с горечью подумал Махмуд.— Теперь я узник № 0620».

Всех снова загнали по палаткам. Махмуд попробовал немного приподнять нижний край брезента, чтобы дать доступ свежему воздуху. Но из этого ничего не вышло. Палатка была натянута добросовестно. Ни щелочки.

— А ты попробуй ножом,— Махмуд обернулся. Седовласый протянул ему маленький перочинный ножичек. — Спрятал в ботинке,— пояснил он, поймав недоуменный взгляд Махмуда.

Толстый брезент поначалу не поддавался. Махмуд нажал посильнее. Наконец ткань треснула. Махмуд чуть-чуть расширил образовавшуюся дырку — ровно настолько, чтобы было видно, что происходит снаружи.

Израильтяне сложили в кучу старую одежду узников и подожгли. Время от времени они подбрасывали в огонь еще рубахи и брюки, предварительно облив их бензином. Один из солдат, когда попадалась одежда поприличнее, обшаривал карманы.

— Ну что там? Дай посмотреть.— Фадель — так звали седовласого — тоже прильнул к дырке.— Вот она, их сущность. Грабить, сжигать, убивать — за этим и пришли!

Махмуд был рад, что рядом с ним оказался именно Фадель, спокойный, решительный, сильный, судя по всему, человек бывалый.

Они тихо разговаривали, и Махмуд рассказал новому знакомому историю своего ареста.

— Не обижайся, Махмуд. Но я хочу дать тебе один совет. Никогда не открывай такие вещи человеку, которого плохо знаешь,— выслушав его, сказал Фадель. — Но доверие за доверие. Расскажу и я тебе, как меня схватили. На третий день после начала агрессии я вместе с бойцами сопротивления находился на позиции у Сайды. После нескольких ожесточенных атак израильтян ситуация стала критической. Нас осталось всего шестеро. Гранаты кончились, а танки идут и идут. Что с ними сделаешь, если в руках у тебя только автомат? Решили отходить. Думали пробиться к своим, в долину Бекаа. Разбились на двойки — так легче было пройти незамеченными. Израильтяне уже контролировали дороги, нещадно бомбили Сайду. Мы заночевали в лагере палестинских беженцев Айн аль-Хильви. Там нам показали одну проселочную дорогу в горы. Но ничего не вышло. Утром 9 июля неожиданно нарвались на патруль. Ну а дальше все было примерно так же, как и у тебя...— Фадель замолчал. Махмуд тоже не произнес ни слова: что говорить, когда и так все понятно.

— Ладно,— вдруг зло проговорил Фадель,— мы еще расплатимся с ними за все. Только бы выбраться отсюда живыми. Только бы выбраться...

4

Был конец августа. Военные действия на юге Ливана давно прекратились. Замолчали пушки в Бейруте. Оттуда уже начался вывод не побежденных Израилем палестинских бойцов. Но отзвуки драматических событий, за которыми с волнением и негодованием следил весь мир, почти не докатывались до Рашидии, которая оказалась в глубоком тылу израильской оккупационной армии.

В лагере остались лишь женщины, старики, калеки да дети. Мужчины, способные носить оружие, ушли на север с палестинскими отрядами или были схвачены израильтянами. Жить было не на что.

Сами оккупанты почти не появлялись в Рашидии. Зато свирепствовали их ливанские подручные из правохристианских сепаратистов: врывались по ночам в дома, устраивали погромы, уводили людей. Беззащитные жители лагеря старались реже выходить на улицу, чтобы не попадаться предателям на глаза. Даже мальчишки — и те поутихли.

Конечно, можно было бросить голодную, полуразрушенную, наполненную страхом Рашидию и через долину Бекаа пробраться на север. Но Марьям не уезжала. Она ждала брата. Каждую неделю она пешком ходила в Тир — в приемную Красного Креста и в израильскую комендатуру. И всякий раз ей отвечали одно и то же: «О Махмуде Абу Кифахе данных нет».

Марьям приютил младший брат отца, Салах. У него не было левой ноги, поэтому беднягу не трогали. Жена Салаха, рискуя подорваться на мине, засеяла салатом и засадила картошкой небольшой участок на окраине лагеря, и первая зелень уже взошла. Марьям помогала семье Салаха в поле и по дому, а они кормили ее и ни о чем не спрашивали.

В понедельник Марьям вновь отправилась в Тир. У здания, где размещалась приемная Красного Креста, как всегда, толпились женщины. Привела их сюда та же забота, что и Марьям. У одной пропал муж, у другой — сын, у третьей — брат.

Посетителей принимал ливанец лет сорока. Марьям видела его впервые.

— Махмуд Абу Кифах? — переспросил он.— Сейчас посмотрим.

Мужчина повернулся на вертящемся кресле. Вытащил из шкафа ящик, ловкими движениями пальцев перебрал карточки.

— Сожалею, но ваш брат в картотеке не значится.

— Пожалуйста, поищите еще! Не может же человек бесследно исчезнуть!

Мужчина на мгновение задумался.

— Мадам Хури! — громко позвал он.

Вошла молодая женщина.

— Мадам Хури, мы, кажется, получили сегодня утром очередную сводку из штаба северной группы войск Израиля?

— Да, я как раз сейчас начала расписывать эти данные на карточки.

— Посмотрите, пожалуйста, не значится ли там палестинец Махмуд Абу Кифах из Рашидии.

— Одну минуточку... Да, есть такой!

Внутри у Марьям все оборвалось.

— Что с ним? — еле слышно спросила она.

— Махмуд Абу Кифах, палестинец из Рашидии, 22 года, находится в лагере для интернированных Ансар, № 0620.

— Жив! — почти крикнула Марьям.— Я так и знала! Жив! Скажите, можно ли повидать его?

— Нет, свидания с интернированными запрещены.

— А письмо написать можно?

— Можно,— ответил мужчина.— Но надо выполнить ряд условий. В комнате № 4 вам выдадут специальный бланк. Напишите на нем короткое письмо — никакой политики, одни семейные новости. Затем пойдите в израильскую комендатуру, там письмо прочтет цензор. После этого — опять к нам. Мы передадим письмо представителю Международного Красного Креста. Время от времени ему разрешают бывать в Ансаре. Ответы тоже приходят к нам. Думаю, через месяц-полтора вы узнаете, что с вашим братом.

Марьям как на крыльях влетела в комнату № 4. Получила бланк. Долго думала, покусывая кончик ручки, и наконец написала: «Махмуд, как я рада, что ты жив! За меня не волнуйся, я живу у дяди Салаха. Родители здоровы. Беспокоятся за тебя. Дом наш цел. Я знала, что ты жив! Я буду ждать тебя, брат! Обязательно ответь! Твоя Марьям».

Дежуривший в комендатуре израильский офицер в письме Марьям ничего предосудительного не нашел и поставил на нем прямоугольный чернильный штамп. Марьям вновь побежала через весь город, в приемную Красного Креста, отдала письмо и, возбужденная, отправилась домой, в Рашидию.

Опять потекли серые дни томительного ожидания. Но теперь Марьям ждала от брата письмо.

...Дни в концлагере тянулись долго. Почти все время узники проводили в палатках. На площадку выходили только во время утренней проверки, да еще когда приносили еду. Кормили отвратительно: похлебка из разваренной фасоли, сухой рис, полпомидора, кусок хлеба, чай.

Каждый день из блока брали по нескольку человек на допрос. Особенно плохо приходилось молодому палестинцу по имени Касем. Израильтяне подозревали, что он был связным между отрядами палестинцев и ливанских патриотических сил. Вернулся Касем только через неделю. Вернее, его принесли и бросили у палатки. На парня было страшно смотреть: лицо в кровоподтеках, руки покрыты волдырями, глубокие раны на груди. Когда Касем немного пришел в себя, то рассказал, что палачи требовали рассказать о подпольных группах в Сайде, указать адреса патриотов. Тюремщики тушили о руки Касема сигареты, кололи штыком, зверски избивали дубинками, но ничего не добились.

Как-то утром Махмуд и Фадель сидели у входа в палатку, негромко переговариваясь. Неподалеку остановился израильский офицер.

— Эй, ты, с разбитой рожей, иди-ка сюда.

Махмуд нехотя встал.

— Пойдешь со мной.

Охранник провел его через несколько блоков к длинному деревянному бараку. Махмуда и еще двоих узников завели в маленькую комнату без окон. Щелкнул замок. Чтобы хоть как-то разрядить тягостное молчание, Махмуд решил заговорить первым.

— Вот и до нас добрались.

— Да,— откликнулся один из соседей.— Враги бесятся, что мы не падаем им в ноги, не просим пощады. Они хотят сделать из нас духовных и физических калек, чтобы потом нам и в голову не пришло продолжать борьбу.

— Чем ты занимался до ареста?

— Я врач, работал в госпитале Палестинского Красного Креста в Сайде. Во время штурма города израильтяне разбомбили госпиталь, хотя на крыше был нарисован большой красный крест. Мы перешли в больницу «Гассан Хам-муд». Раненых было столько, что я по двадцать часов не отходил от операционного стола. Так прошли три дня. А потом израильтяне ворвались в город. Схватили и пациентов, и медицинский персонал больницы. Мой иракский паспорт не помог...

— Так ты из Ирака? А как тебя зовут?

— Доктор Нузми. А тебя?

— Махмуд.

— Палестинец?

— Ага. Из Рашидии. Мохамеда Абдель Минара знаешь?

— Да, он сидит со мной в одной палатке!

— Как же я его не разглядел утром во время проверок? — удивился Махмуд.

— Он не ходит на проверки. Нога сломана. Я ему смастерил шину. Ничего, он молодой, кость скоро срастется. Как ты попал в Ансар?

Махмуд рассказал о своих злоключениях, но, помня совет Фаделя, некоторые подробности обошел молчанием.

Сколько они так просидели в камере, сказать было трудно. Время тянулось медленно. Наконец на допрос увели доктора Нузми. Потом пришли за Махмудом. Провели по длинному коридору со множеством дверей. Охранник втолкнул Махмуда в комнату, находившуюся в самом конце коридора. За столом сидел израильский офицер. Он что-то писал. Перед ним стояла табуретка. Больше в комнате ничего не было.

— Садись,— приказал офицер.— Имя, фамилия, место жительства?

Махмуд послушно ответил. Сзади открылась дверь, и за его спиной кто-то встал. Но Махмуд не решился обернуться и посмотреть.

— Мы знаем о тебе все,— говорил между тем офицер. — Если признаешься, освободим. Отвечай, в какой организации ты состоишь? Какое у тебя звание?

— Я всего лишь шофер, господин офицер, и никогда даже не держал в руках оружия.

— Врешь, собака! Отвечай! Что молчишь? Язык проглотил, как этот проклятый иракский коммунист?

«Какой коммунист? — мелькнуло у Махмуда в голове.— А, значит, доктор Нузми — коммунист! Что же они с ним сделали?»

Резкий удар по голове сбросил Махмуда с табуретки. Он попытался подняться, но на него снова обрушились удары.

— Подожди, не спеши,— обратился офицер к солдату, избивавшему Махмуда.— Этак ты опять перестараешься.

Махмуд почувствовал, как сзади его хватают за локти и сажают на табуретку. Голова болела адски, волосы слиплись от крови. Как сквозь сон, он снова услышал голос израильского тюремщика. Офицер задавал странные вопросы.

— Чем ты увлекаешься? Был ли за рубежом? Какие напитки предпочитаешь? Бил ли отец твою мать? Любишь ли цирк? Что ты думаешь о коммунистах?

Махмуд старался отвечать на эти вопросы односложно и без запинок. Это было похоже на игру. Вопрос — ответ, вопрос — ответ. И вдруг:

— Можно ли считать СССР другом арабов?

Махмуд насторожился.

— Не знаю.

— Врешь, трусливая сволочь! Ты все прекрасно знаешь,— заорал офицер.

Снова побои. На этот раз били, пока Махмуд не потерял сознание. Очнулся он в кромешной темноте. Израненное тело нестерпимо болело.

— Пить! — простонал он.

Вдруг рядом блеснула полоска света, чьи-то руки осторожно приподняли голову Махмуда, и в разбитый рот потекла прохладная вода.

Окончание следует

Владимир Беляков, Игорь Ростовцев

Просмотров: 6132