Свет незаходящего солнца

01 марта 1985 года, 00:00

 

Склоны сопок поросли корявыми (березками, усыпаны валунами. |В распадках синеют озера. На обочине шоссе полыхает малиновым цветом иван-чай. Наконец-то лето пришло и на Кольский... Даже Заполярный, город четких улиц и стандартных домов, кажется веселее от яркого солнечного света. Город этот родился в 1956 году, вслед за Никелем, рядом с богатым медно-никелевым месторождением. Но сегодня Заполярный известен и как центр уникального эксперимента: здесь, неподалеку от города, в тундре, идет проходка сверхглубокой скважины.

На окраине города нахожу высокий дом с вывеской у подъезда: «Кольская геологоразведочная экспедиция сверхглубокого бурения». Вхожу. Вот и кабинет главного геолога, о встрече с которым было договорено заранее. Из-за стола поднимается высокий крупный мужчина с седеющей гривой волос.

— Ланев. Владимир Степанович,— геолог протягивает мне широкую ладонь. Глаза живые, смотрят с интересом.— Вы, конечно, хотели бы знать, на какой глубине мы сейчас работаем,— голос Ланева звучит твердо, как у человека, уверенного в предмете разговора.— На тринадцатом,— делает он ударение на этом слове.— Каждый год проходим почти по километру.

— А вы сами давно в Заполярном? — спрашиваю я.

— С шестьдесят девятого. Первые колышки забили без меня, чуть раньше...— Ланев открыл ящик стола, вытащил старую фотографию и протянул мне.

На фотографии — четверо мужчин у вездехода среди заснеженной тундры. Метельный хвост снега словно перечеркнул массивные фигуры в полушубках.

— 2 апреля 1966 года члены рабочей комиссии... это они,— пояснил Ланев, указав на фотографию,— определили точку заложения сверхглубокой. В составе комиссии был и бессменный начальник нашей экспедиции Давид Миронович Губерман. А бурить начали с весны семидесятого. Сегодня Кольская скважина — самая глубокая в мире, это вы знаете. Американская Берта-Роджерс в Оклахоме смогла дойти только до отметки 9583 метра. Но нас волнует не рекорд, точнее, не столько рекорд, сколько новые факты, которые приносит каждый метр проходки. Ведь главная цель — исследовать строение континентальной земной коры. Кольская сверхглубокая — это поистине телескоп, обращенный в глубь планеты...

— Владимир Степанович, а почему этот телескоп понадобился именно сейчас, в наши дни?

Ланев задумался:

— Вопрос этот затрагивает многие аспекты сегодняшней жизни...

Главный геолог говорил о том, что идея проникновения в глубь Земли — давняя, она сродни стремлению человека в космос, в океанические глубины. Когда-то о сверхглубоких скважинах писал академик Иван Михайлович Губкин, и ученые вернулись к его замыслам, но на другом этапе развития техники. Конечно, это очень важная сторона вопроса — научные и технические возможности, позволяющие осуществить подобный эксперимент. И все-таки почему именно в последние десятилетия настойчиво заговорили о глубоком и сверхглубоком бурении? Как известно, в 1962 году был создан Межведомственный научный совет по проблеме «Изучение недр Земли и сверхглубокое бурение» и в последующие годы разработана программа изучения глубинного строения территории нашей страны.

Говоря это, Владимир Степанович приостановился, внимательно посмотрел на меня, как бы желая убедиться — улавливаю ли я ход его мысли, потом взял со стола журнал «В мире науки».

— Вот как отвечает на этот вопрос министр геологии СССР, председатель упомянутого Межведомственного научного совета Евгений Александрович Козловский. Послушайте. «Не без оснований считается, что экономический потенциал государств в большей степени зависит от минеральных ресурсов... В поисках новых источников минерального сырья и энергии человечество уже вышло на шельфы морей и в Мировой океан. На континентах большая часть новых месторождений залегает на значительных глубинах от дневной поверхности. Вполне понятно, что увеличение глубины освоения недр хотя бы еще на 1—2 километра, не говоря уже о глубинах в 5—10 километров, принципиально расширит перспективы роста минерально-сырьевого и энергетического потенциала человечества».

Ланев отложил журнал.

— Выходит, вам и вашим товарищам выпала роль первооткрывателей земных глубин?

— Громко сказано, но уверен, пройдет время,— ответил Владимир Степанович,— и люди из нашей экспедиции будут вспоминать работу на сверхглубокой как свой «звездный час». Многие, верно, это уже чувствуют, потому и работают подолгу, с крайней отдачей, словно соизмеряя годы своей жизни с пройденными глубинными километрами. Таких вы непременно встретите на буровой. Тот же Миша Русанов... Я давно его заприметил, когда он еще в печенгской тундре работал,— задумчиво проговорил Ланев. А потом, словно отбросив воспоминания, твердо сказал: —Да, Михаил Сергеевич Русанов, начальник геологической партии. Обязательно встретьтесь с ним. Он один из тех, кто здесь, на Кольской, стал подниматься вверх по ступеням, ведущим на глубину.

Ярко-желтая вышка буровой видна издалека. Она устремлена в синее небо, она как маяк среди серо-зеленых волн сопок...

В этот летний день видишь только игру красок и как-то не думаешь о том, что обшили вышку гофрированным железом, чтобы защитить людей от частых вьюг и морозов, что соединили буровую с корпусом производственно-технических служб тоже не случайно. Заполярье...

Высокий молодой мужчина в легкой рубашке с закатанными рукавами ждет меня у подъезда корпуса. Мы идем навстречу друг другу, будто старые знакомые. У Михаила темные волнистые волосы, смуглое лицо, задумчивые глаза. И голос негромкий, спокойный.

На Кольском полуострове, далеко за Полярным кругом, ведется проходка сверхглубокой скважины. Работы идут на 13-м километре.

— Постоим минутку,— Михаил словно хочет привлечь мое внимание к окружающей нас природе: невдалеке голубеет озеро, дремлют под солнцем сопки, покрытые зарослями карликовой березки...

— Эта тундра...— прерывает молчание Михаил и неожиданно обрывает фразу, смутившись.— Да нет, это я так, воспоминания...

Разговор о деле начинается в кабинете Русанова. В окне — тот же пейзаж, только перечеркнутый понизу тонкими стальными нитями труб, сложенных во дворе. Я прошу Михаила рассказать о том, как он пришел на сверхглубокую и что же который год держит его здесь, за Полярным кругом, вдали от родного Ленинграда.

Русанов говорит неохотно, скупо. Видимо, не хочет или не привык рассказывать о себе. И все-таки постепенно судьба и характер молодого геолога, кажется, проясняются.

...В 1970 году Миша Русанов работал техником-геологом во Всесоюзном научно-исследовательском геологическом институте — ВСЕГЕИ. Работал и учился в Ленинградском университете. Позади остались детство на Невской заставе, вечерняя школа и работа фрезеровщиком на Ленинградском машиностроительном. Впереди... А что было впереди? Возможно, Михаил не очень-то и задумывался об этом и, даже когда в институте заговорили о Кольской сверхглубокой, не почувствовал, что пришла его пора. Он просто, выполняя задание, поехал с экспедицией в поле, в Печенгский район, обследовать места заложения скважины.

Михаил уже бывал в экспедициях на Украине и в Сибири, исследуя Украинский и Алданские щиты. Теперь ему предстояло встретиться с Балтийским кристаллическим щитом. Он изучал докембрий — древнейшие толщи земной коры, и пока что именно предмет его исследований диктовал маршруты...

То лето было удивительно теплым для Заполярья. Зеленая земля, солнечное небо, цепь озер, лодка и «идеальная обнаженность пород», как заметил Михаил, особенно в сравнении с Украиной и залесенным Алданом,— все это подкупило, приворожило геолога. Только теперь, слушая Михаила, я поняла его недосказанную фразу: «Эта тундра...» Но главным, что помогло ему сделать выбор, было, наверное, то, что здесь, на этой земле, начинался уникальный эксперимент...

Русанов не сказал об этом прямо, но долго и интересно говорил, почему именно на Кольском заложили нашу первую сверхглубокую.

Рассказывая, Михаил взял лист бумаги и быстро набросал схему земной коры. Верхний слой — осадочный, затем — гранитный и нижний — базальтовый. Аккуратно проставил цифры: мощность первого — несколько километров, среднего — 35—40, нижнего — около 30. «Так вот,— сказал он.— Щиты — наиболее стабилизированная часть земной коры. Правда, присыпаны они довольно мощными осадочными породами. Но на Кольском есть места, где гранитный слой выходит на поверхность — полуостров основательно сглажен ледниками. По оценкам, разрушено, вынесено водой и ледниками в другие районы примерно 5—15 километров верхней части гранитного слоя. Понимаете, что это значит? Глубинность наблюдений резко возрастает... Далее — Кольский насыщен месторождениями, а Печенгский район — опорный для познания геологии и рудообразования не только всего Балтийского щита, но и древней земной коры других континентов».

...После экспедиции в печенгскую тундру Русанов пришел к Владимиру Степановичу Ланеву.

— Отслужи в армии и приезжай,— сказал ему на прощание Ланев.

Михаил служил на Северном флоте, и ему казалось, что самое интересное на сверхглубокой свершится без него. А когда кончилась служба, написал в Заполярный. Русанову ответили, его ждали.

И вот он в Заполярном. Сначала работает геологом в Кольской геологоразведочной экспедиции сверхглубокого бурения, а вскоре — начальником геологической партии. В партии 31 человек — лаборанты, шлифовальщики, геологи, старшие геологи, инженеры. И много совсем молодых, для которых Русанов уже — Михаил Сергеевич.

Вот и сейчас, во время нашего разговора, в кабинет Русанова то и дело заглядывают его сотрудники. Девушки и парни словно с институтской скамьи. Мелькают в их руках схемы, диаграммы, образцы. Я понимаю: время горячее, готовятся к приему гостей — участников XXVII Международного геологического конгресса. Михаил выслушивает каждого не торопя, не обрывая, не забывая слов «спасибо» и «пожалуйста», но иногда говорит твердо: «Надо сделать» — и молчит, словно хочет, чтобы человек сам осознал это «надо».

Слушая разговор Русанова с сотрудниками, вспоминаю, как, рассказывая о себе, он обронил: «Когда-то хотел стать моряком. Меня спрашивали — капитаном? Нет, отвечал я, моряком. И вот теперь, когда мне говорят, что засиделся в начальниках партии, что надо двигаться дальше, отвечаю: нет, я не генерал, я — рядовой геологии... Мое «дальше» — это «мой» докембрий».

И действительно, материалы полевых работ и разреза сверхглубокой легли в основу его кандидатской диссертации «Вулканогенные формации Печенгского комплекса». Теперь уже не докембрий «вел» Русанова за собой. Геолог сам, углубляясь на миллиарды лет в прошлое Земли, восстанавливал время, когда здесь бушевал океан, а на дне его извергались вулканы. Их подводные излияния — вулканиты и были предметом исследования. Русанов доказал, что здесь существует пять вулканогенных формаций, проследил их динамику. Выдвинул идею палеорифта, то есть, говоря упрощенно, существования в земной коре в отдаленные времена гигантской «щели», которая, по мнению исследователя, прошла свое развитие от континентальной до океанической... Работа Русанова как бы заполнила очередную страницу биографии докембрия и, конечно, имела практический смысл: известно, что древние вулканы указывают на районы образования рудных месторождений.

В монографию по результатам бурения сверхглубокой, которая издана недавно, вошли и исследования Русанова.

Когда Михаил разобрался с вопросами сотрудников и в кабинете снова наступила тишина, разговор зашел уже о сверхглубокой. Михаил оживился, достал диаграммы скважины, фотографии, разложил их на столе.

— Начнем, пожалуй,— сказал так, словно наконец-то переходил к главному.

Сначала Михаил пояснил, что его геологическая партия работает в лабораториях при буровой и в экспедициях. В лабораториях керн, добытый из глубины, изучают по всем параметрам, кроме химических,— исследуют его электрические свойства, магнитные, акустические и т. д. В экспедициях же изучают геологию района бурения для корреляции, то есть сравнения, пород на поверхности с теми, что дает скважина. И все это — часть общей большой работы по исследованию глубинных пород Земли.

— Человек ко всему привыкает, даже к самому необычному,— совсем разговорился Михаил.— Когда шли первые образцы из глубин, мы волновались. Как же! Порода, которую никогда не видел человек... Юрий Павлович Смирнов, наш старейший работник, принимал керн на буровой, обмывал, чуть ли не пеленал и приносил к нам еще «теплым»... И сейчас, когда идет керн с тринадцатого километра, его встречают так же внимательно, но прежнего удивления и волнения уже нет. Привыкли...

Из пачки фотографий, лежащей на столе, Михаил достал две, положил передо мной.

— Что это, по-вашему?

— Ветер на озере,— подумав, ответила я, глядя на сине-серый фон со штрихами белых барашков.— А это — осенние листья на черной земле...

Михаил улыбнулся:

— «Озеро» — это метаморфизированная вулканическая лава с глубины 6238 метров. А «осенние листья» — микрофотография прозрачного шлифа амфиболита с глубины 11 427 метров. Да,— продолжал Михаил,— революционных различий по самим породам пока не обнаружено. Открытия лежат в другой плоскости...

В экспедициях партия Михаила Русанова изучает геологию района бурения — для сравнения пород на поверхности с теми, что дает скважина.

Об открытиях, которые принесло сверхглубокое бурение, уже говорилось немало 1, и все-таки я прошу Русанова вернуться к ним.

1 Наш журнал также писал о Кольской сверхглубокой. См. статью Александра Малинова «Меч для Кольского щита» в № 1 за 1982 год.

— Когда говорят о нашей сверхглубокой, часто употребляют выражение «генератор идей»,— охотно поддержал разговор Михаил.— Оно, на мой взгляд, очень точное. Да, впервые в мире исследователям удалось непосредственно наблюдать и изучать более чем двенадцатикилометровый разрез континентальной земной коры. И за этим «впервые» пошли открытия, которые, едва родившись, задают нам, исследователям, сотни вопросов, которые, в свою очередь, рождают новые идеи...

Михаил говорил неторопливо, обстоятельно, как бы взвешивая и выверяя свою мысль. Он уже предложил мне цепочку: открытие — вопрос — идея, чтобы я, держась за нее, не затерялась в дебрях геологических терминов, и теперь штрихами набрасывал суть открытий.

...Базальтовый слой, который ни на одном материке планеты не выходит на поверхность, ученые предполагали встретить на глубине семи километров. Но уже идет тринадцатый, а бур еще не вышел из слоя гранитного. Факты, добытые впервые, разрушили представления ученых, основанные на геофизических и астрономических наблюдениях. И вот уже уточняется, пересматривается история геологического развития Балтийского щита.

...Впервые в мире на сверхглубокой была пересечена горизонтальная граница резкого изменения скоростей распространения сейсмических волн — так называемая поверхность Конрада, которую принято отождествлять с поверхностью раздела гранитного и базальтового слоев. Ожидали увеличения скоростей распространения упругих колебаний, уплотнения пород — результаты были иными. Значит, снова вопросы и снова сомнения — на сей раз в широких возможностях прямой корреляции, как говорят специалисты, геофизических данных и состава геологических сред на глубине. Значит, нужны новые модели строения коры и мантии Земли, новая аппаратура для исследования больших глубин.

И конечно, геологи работают в лаборатории, исследуя добытый керн по многим параметрам. Так выглядит под микроскопом (съемка сделана в поляризованном свете) тонкий срез горной породы, поднятый с большой глубины.

...Обычно геологи, изучая происхождение руд на открытых месторождениях, идут от обратного — вот залежи, вот руды, предполагай, думай, размышляй, какова их история. Но совсем иное дело непосредственно наблюдать процессы, протекающие в земной коре.

Оказалось, что в глубинах Балтийского щита по мощным зонам тектонических нарушений непрерывно циркулируют сильно минерализированные растворы.

На глубине около двух километров обнаружены сульфидные руды с промышленным содержанием меди и никеля. На глубинах 4,5—11 километров — крупные зоны раздробленных пород, обломки которых цементируются кварцем, сульфидами меди, железа, свинца, цинка, никеля, кобальта. На глубинах более 9500 метров — минералы с высоким содержанием железа и разнообразные слюды. А в «мертвых» горизонтах — таковыми их считали геологи — найдены окаменевшие остатки живых организмов...

И вот выводы, к которым пришли исследователи: глубины континентов — арена активного рудообразования, они благоприятны для рудоотложений. Но как обнаружить залежи на глубине 5— 10 километров? Как изучить их? Геологам есть над чем поломать голову.

...А рост температур в породах? Только до глубины 3000 метров температура соответствовала расчетной. На десяти километрах вместо ожидаемых 100 градусов по Цельсию она достигла 180! Холодные буровые растворы возвращались на поверхность горячими... Исследователи установили, что роль радиоактивного распада в горных породах как источника тепла незначительна, что главный источник тепла — мантия. Все это позволит существенно уточнить тепловую модель Земли, что имеет, естественно, серьезное практическое значение.

Слушая Русанова, я невольно вспомнила разговор в Заполярном с Владимиром Степановичем Ланевым. Он размышлял о том, как изменилась профессия геолога за два-три десятилетия. Не отбрасывая в сторону, как устаревший и ненужный, традиционный геологический молоток, геолог сегодня, говорил Ланев, немыслим без широкого круга знаний точных наук. И не без доброй зависти заметил: «Уровень подготовки у них, молодых, не сравнить с нашим. А перспектива...»

— Михаил Сергеевич,— после столь убедительного «научного» рассказа я невольно обратилась к Русанову по имени-отчеству,— а как вы видите свою перспективу?

— Мой компас — по-прежнему «мой» докембрий. Вот кончим работу на сверхглубокой — и пожалуйста, Анабарский и Алданский щиты, Забайкалье, Енисейский кряж...

— А почему, скажите, вы избрали докембрий?

Михаил улыбнулся:

— Сначала, наверно, от незнания. Докембрий так докембрий. А потом осознал: ведь это такая древнейшая история! Продолжительность образования докембрийских толщ — около 4 миллиардов лет! То есть восемь девятых геологической истории... Интересно мыслить такими масштабами. А потом, учтите, с докембрием связаны богатейшие месторождения железных, медных, марганцевых руд, полиметаллов...

В конце нашего разговора в кабинете Русанова мелко задребезжали окна. Где-то неподалеку, в карьерах, взрывали породу, добывая сырье для медно-никелевых комбинатов Заполярного и Никеля.

— Уж коли мы говорим о перспективе, я покажу вам буровую и лабораторию,— Михаил встал.— Там выковывается, если так можно сказать, глобальная перспектива геологической науки и практики—возможность добычи полезных ископаемых с больших глубин.

Мы долго кружили по светлым цехам и, не выходя на улицу, оказались на буровой. Поднялись по лесенке в кабину бурильщика и теперь с высоты смотрели на просторный зал с ярко-желтой массивной бурильной установкой посередине и узкими высокими трубами вдоль стен. Они напоминали орган. В окна, уходящие ввысь, лился белый свет полярного дня... Здесь начинается путь в глубь земли. Здесь отрабатывается и испытывается отечественная техника для проходки сверхглубоких скважин. И слово «впервые» для тех, кто создал эту технику и работает на ней, так же привычно, как и для исследователей-геологов.

Михаил рассказывает об оригинальном в научном и инженерном отношении проекте Кольской буровой, и в голосе его я без труда улавливаю нотки восхищения. Колонна труб, говорит он, неподвижна; вращается при бурении лишь несколько метров бурильного механизма. Турбобур, его турбинная секция, получает энергию от потока бурового раствора; стенки скважины не крепятся — многое принципиально отличает Кольскую от американской Берты-Роджерс.

Только что, проходя через ремонтный цех, мы видели бурголовку со стертыми до основания шарошками долота. Как труден был путь в глубь земли через кристаллические породы, высокие температуры, геотермальные воды, зоны аномально высоких давлений до нескольких тысяч атмосфер...

И вот конец этого пути — кернохранилище. Михаил распахивает одну из дверей в лабораторном корпусе, и я вижу небольшую комнату, стены которой сплошь уставлены белыми закрытыми ящиками. Посредине комнаты, на столе, стоит открытый ящик, и можно рассмотреть бело-серо-черные спилы с кернов. Михаил молчит, давая, вероятно, мне возможность осознать торжественность минуты.

Вещество земных глубин...

В Заполярный мы возвращаемся с Русановым на рабочем автобусе. Дорога вьется и пылит рядом с карьером, где недавно прогремел взрыв, рядом с гигантскими отвалами.

— Когда в 70-м я впервые приехал в Заполярный,— говорит Михаил, глядя на «лунный» пейзаж,— карьер был, наверное, раза в два меньше. И отвалы, естественно, тоже.— В голосе Русанова чувствуется озабоченность.— Мы проникаем в глубины, чтобы научиться добывать там полезные ископаемые, и это своевременно, это нужно, но то, что лежит на поверхности, тоже надо добывать по-хозяйски. Ведь знаете, сколько в этом, так сказать, отработанном сырье полезных компонентов? И ко всему прочему, оставляем после себя изуродованную землю... Так не годится,— резко заключил Михаил. Я услышала ноты жесткие, решительные и подумала тогда, что обычно мягкий и тихий голос Русанова нельзя, пожалуй, отождествлять с его характером. Потом мелькнули в памяти его слова «рядовой геологии», и я порадовалась хозяйскому и широкому взгляду такого «рядового»...

Город вставал на горизонте сомкнутыми рядами высоких домов, выросших среди сопок. На одном из них, поднятые в синее небо, хорошо читались буквы — Заполярный. В этом доме и размещалась Кольская геологоразведочная экспедиция сверхглубокого бурения. Там, разговаривая с Ланевым, я узнала, что Михаил Сергеевич Русанов несколько лет назад в честь столетия нашей геологической службы был награжден медалью «За заслуги в разведке недр». Он об этом умолчал.

В этом же доме, как оказалось, жил и Русанов. Окна его квартиры уже какой год смотрели на зеленый простор, на озеро, белое ночью и днем от света незаходящего солнца...

Последняя встреча в Заполярном — с начальником Кольской геологоразведочной экспедиции сверхглубокого бурения. Времени у Давида Мироновича Губермана в обрез, беспрерывно звонят телефоны, заходят с бумагами люди, и потому он без предисловий говорит о главном, о том, о чем, вероятно, сам думает непрестанно.

— Кольская сверхглубокая стимулировала развитие и осуществление программы по проблеме «Изучение недр Земли и сверхглубокое бурение». Когда кончится проходка, Кольская останется крупнейшей геофизической и буровой обсерваторией мирового класса, научно-исследовательским и производственным центром сверхглубокого бурения.

Вспоминаю: в небольшом музее при буровой видела карту страны, где были помечены бурящиеся и проектируемые глубокие и сверхглубокие скважины. Кольская и Саатлинская в Азербайджане — это, так сказать, действующие. Начинается проходка Криворожской сверхглубокой — она пронзит Украинский кристаллический щит на глубину— предположительно — до 15 километров. А впереди — Тюменская, Уральская, Прикаспийская, Тимано-Печорская, Мурунтауская, Норильская, Днепровско-Донецкая... Районы сейсмически активные, нефтегазоносные, рудные — самые разнообразные. Так пойдет планомерное, комплексное изучение земной коры и верхней мантии Земли на всей территории нашей страны.

И все-таки старт был взят на Кольском...

Л. Мешкова

г. Заполярный

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 6689