Былые времена

01 июня 2004 года, 00:00

Ш. Азнавур за роялем. Март 1974 года

Майским парижским утром 1924 года в семье армянских актеров, бежавших с родины от геноцида, родился мальчик Шарль. Его родители хотели отправиться в Америку и там попытать счастья, но пересечь океан им было не на что, и семья осталась в Париже, организовав небольшую актерскую труппу. Так началось «закулисное детство» будущего Азнавура, в котором о звездном часе на сцене разве что только мечталось. Сегодня французского шансонье знает весь мир.

Он так неподражаемо и искренне несет в себе французскую культуру, будто она передавалась ему предыдущими поколениями. О жизненном и творческом пути всемирно известного певца Шарля Азнавура, о любви и дружбе, о вечно юном Париже можно будет узнать из книги, которая в ближайшее время выйдет в издательстве «ВАГРИУС».

На сцене перед премьерой

Мое первое появление перед публикой было чистой импровизацией. Никто не побуждал меня к этому. Родители, как и остальные армянские актеры, не могли подолгу оставаться вдали от сцены: они создали некое подобие труппы, которая как могла исполняла армянские оперетты. В дни спектаклей, не имея возможности нанять нам с Аидой (сестрой. — Прим. ред.) английских или шведских нянь, родители оставляли нас за кулисами без присмотра. Однажды вечером — мне тогда было около трех лет — незадолго до начала спектакля я приоткрыл занавес и оказался на сцене, лицом к лицу с публикой. И тогда мне пришло в голову прочитать какое-нибудь стихотворение по-армянски. Услышав аплодисменты, артисты запаниковали, решив, что публика недовольна ожиданием. Но кто-то из знакомых пришел за кулисы и успокоил их, рассказав о моем выходе, как еще об одном развлечении публики. Это было единственное в моей жизни выступление на сцене на армянском языке. Тогда я впервые получил удовольствие от аплодисментов. Теперь мне кажется, что в тот самый момент, выступая перед эмигрантской публикой на сцене зала «Научных сообществ», я подхватил вирус, от которого так и не сумел избавиться.

Первое прослушивание

Не знаю, почему вдруг у меня возникла эта идея, но в один из дней 1933 года я, не предупредив родителей, решил взять в руки перо и предложить свои услуги г-ну Пьеру Юмблю, главному руководителю театра «Пти Монд», дававшего детские спектакли по четвергам и праздничным дням. Здравствуйте, орфографические ошибки! Но, в конечном счете, просьба была не о приеме во Французскую академию. Я с нетерпением дожидался ответа, который действительно получил и в котором было приглашение на прослушивание. Взял одну из партитур для пианино, разбросанных по всему дому, и попросил маму сопровождать меня. На свете нет ничего более ужасного, чем детские прослушивания. Особенно это было страшно для моей мамы, которую неожиданно поставили перед свершившимся фактом. Добравшись до места, она столкнулась со своеобразной фауной в лице болтливых мамаш, громкими и противными голосами повествующих каждому об одаренности и талантах их отпрысков. Мама не знала, куда от них деться. Я же впервые в жизни испытал жуткий страх перед выходом на сцену. Когда настала моя очередь, я дал пианисту свою партитуру, объяснил, что собираюсь делать и, отстукивая такт ногой, задал нужный темп, без которого мой кавказский танец исполнять было невозможно. Тишина, вступление, и, не глядя на окружающих, я принялся танцевать «русский танец», как говорят во Франции. С чечеткой справился без особого труда. Закончив номер, услышал: «Спасибо, оставьте свой адрес, вам напишут». И мы с мамой, опустив головы, пошли домой, не надеясь на успех. Через две недели я получил письмо, подписанное рукой самого г-на Юмбля, начинавшееся так: «Дорогой маленький кавказец…» В конце письма уточнялись дата моего первого появления на сцене и сумма предполагаемого гонорара. В доме тогда начался настоящий аврал: мне нужны были костюм, черкеска, посеребренный пояс, кинжал, оправленный недрагоценными камнями, и, конечно, мягкие сапоги на тонкой подошве, которые позволяют стоять на мысках, словно ты босиком. Мама начала шить костюм, отец нашел все необходимое для моего выступления. Вот таким образом в последний четверг перед Рождеством 1933 года я сделал свои первые «танцевальные шаги» на сцене старого «Трокадеро». Если говорить о карьере, то эта дата знаменует ее начало, поскольку тогда я впервые в жизни получил вознаграждение за свою работу. Впоследствии я часто выступал в театре «Пти Монд» с другими труппами — с труппой Ролана Пилена или мадам Дорьель и всегда в качестве танцора в музыкальной части представления. Но мечтал о том, чтобы появиться в части комедийной.

Встреча с прошлым

1936 год. Коммунистическая партия организовывала пикники, на которых Вальдек Роше всякий раз выступал с небольшой речью. В моде были русские фильмы. Их по два сеанса показывали каждое воскресенье в театре «Пигаль». Мы приносили с собой плетеные корзинки, полные провизии и напитков, и смотрели фильмы: «Максим», «Юность Максима», «Броненосец «Потемкин», «Ленин в Октябре», «Стачка» и другие, без сомнения, агитационного характера. Но мы не задумывались над этим, нас больше всего волновала игра актеров. Там же мы посмотрели «Беппо» — первый армянский фильм. То были времена веры в советский рай, дававший надежду на новую жизнь, где все пели революционные песни, вступали в Союз армянской молодежи (JAF), в котором Мелинэ, будущая Манушян, была секретарем, а Мисак Манушян активным членом. Посещали организованные армянами балы, на которые отца приглашали петь — ему всегда удавалось выжать слезы у присутствовавших на вечере женщин. Мы с Аидой тоже участвовали в программе со своим номером. Оркестры, развлекавшие публику, не всегда были армянскими. Но, как бы то ни было, им вменялось в обязанность знать хотя бы фрагменты армянских народных мелодий, под которые можно танцевать. Всегда присутствовал человек, снимавший на пленку часть вечеринки, и — о чудо! — до ее окончания он возвращался с готовым чернобелым немым фильмом и показывал его на куске материи, заменявшем экран.

В тот период армянская община еще не была полностью воссоединена. Подобные встречи после долгой разлуки, сопровождаемые смехом и слезами, были внове. Сегодня это может казаться по-детски наивным, но как грело душу чудом спасшихся людей чувство, что они вновь обрели друг друга! Это было потрясающе, это была встреча с прошлым. С тем прошлым, которое называют старыми добрыми временами, которое было до всех несчастий, бурь, побегов, массового переселения, лишений, доносов, ненависти, мести.

Способен на все

Говорят, что немцы очень организованная нация, французы считаются лучшими на свете любовниками, американцы –– помешанными на деньгах, шотландцы –– скуповатыми. Об армянах же говорят так: «Да, они преуспевают в делах» — и добавляют: «Чтобы справиться с одним армянином, нужны два еврея». Я, честно говоря, не могу сказать, правда ли это. Возможно, наша семья как раз и является тем исключением, которое подтверждает общее правило. Сам я ничего не смыслю в делах, а мой славный отец преуспевал в них еще меньше. Объявив себя банкротом на улице Юшет, сдав ключи от бистро на улице Кардиналь-Лемуан, отец наконец нашел хорошую работу в ресторане «Средиземноморье» на площади Одеон. Это было в начале 1937 года, года Международной выставки. С самого ее открытия весь персонал ресторана был отправлен обслуживать павильон стран Средиземноморья. Мы с Аидой обедали там бесплатно. Меня потрясли две вещи. Одна из них –– огромные павильоны России и Германии, располагавшиеся напротив друг друга и словно бросавшие друг другу вызов, а также новое волшебное изобретение, представленное в немецком павильоне, впоследствии названное телевидением. Вскоре после этого кинозал «Синеак», находившийся возле церкви Ля Мадлен, установил в своем подвале небольшую студию с камерой и микрофоном, и прохожие могли ознакомиться с новшеством, глядя на экран телевизора, стоявшего у входа в кинотеатр. Мы с Аидой в зеленом гриме, необходимом для экрана, часто исполняли там популярные песни, став таким образом одними из первых французов, певших на частном телевидении, правда, анонимно и бесплатно.

В этот же период меня пригласили в марсельское ревю «Все это –– Марсель», поставленное Анри Варна в «Альказаре» на улице Фобур-Монмартр, где во время репетиций я повстречался с молодым человеком в военной форме, пришедшим предложить главному исполнителю свои песни –– «Мой город» и «Корабль любви». Звали его Шарль Трене. И уже через несколько месяцев радиоволны передавали его песни, которые, как цунами, ворвались на эстраду и произвели переворот во французском шансоне, практически вытеснив все, что мы слушали до того. Я тогда сразу же стал –– нет, не фанатом, такого слова еще не было, –– но безусловным почитателем его таланта. Он же стал моим идолом и, совершенно того не желая, моим учителем, а впоследствии –– одним из самых моих близких друзей.

Отцовская тележка

...Сентябрь 1948 года. Мы отправляемся в «Америки» — так это будет правильнее звучать. Тогда мы ничуть не сомневались, что нас с распростертыми объятиями ждут Бродвей, джаз, мюзиклы и, чем черт не шутит, даже Голливуд. По приезде мы рассчитывали, что остановимся у Эдит (Эдит Пиаф. — Прим. ред.). Но была одна проблема: на что будет жить моя семья, пока я не устроюсь на работу и не смогу отсылать им деньги? Отец собирался арендовать небольшой ларек на одном из блошиных рынков Сент-Уэна. Он был убежден, что все прекрасно получится. Сказано — сделано. Мы выбрали рынок Малик. С этого дня отец стал наведываться в аукционный зал улицы Друо, где по дешевке приобретал бесконечное количество странных предметов, продаваемых корзинами. Чего там только не было — посуда, постельное белье, лампы, не знаю, что еще… да все что угодно! Сделав покупки, он брал внаем тележку и, нагруженный, как мул, задыхаясь и потея, усталый, но полный решимости, тащил ее на улицу Друо. Эту чертову тележку, забитую доверху, надо было тянуть за собой, поднимаясь на холм Монмартра, а затем, спускаясь с него, тормозить изо всех сил. Я помогал ему, как мог, подталкивая сзади. Думая о том, что отныне ему придется таскать ее самому, я очень переживал. Образ отца с тележкой до сих пор стоит у меня перед глазами, и каждый раз, мысленно возвращаясь к нему, я испытываю боль. Но отец тащил ее так, словно что-то совершенно естественное, я бы даже сказал, делал это с воодушевлением. Он был уверен, что мы выкарабкаемся, и мы выкарабкались…

Я поехал за билетами, но оказалось, что все билеты на прямые рейсы раскуплены. Нам предложили два до Амстердама, где, как нас уверяли, можно было найти свободные места на самолетах компании KLM. Но, увы, в Амстердаме мы попали в самый разгар празднований коронации королевы Джулианы, и все билеты раскуплены на много дней вперед. Авиакомпания поселила нас в городской гостинице. День, другой — и наши доллары потихоньку начали таять. Мы каждый день ездили в аэропорт «Шипхол» при «доспехах» и со всем багажом в надежде улететь. И вот наконец — пункт иммиграционного контроля, где на нас посмотрели с недоверием. Что это за чудаковатые молодчики, отправившиеся в Америку без денег и, что совершенно непонятно, без визы и обратного билета? Мы просто-напросто забыли, что для посещения страны нужны были либо виза, либо контракт на работу. Мы стояли перед чиновниками аэропорта, совершенно не понимая, чего они от нас хотят. Наконец нам нашли переводчицу.

— Разве вы не знали, что для въезда в США нужна виза?
— Если бы мы знали, то предприняли бы необходимые шаги.
— У вас есть обратные билеты?
— Нет.
— Зачем вы приехали?
— Встретиться с Эдит Пиаф.

Похоже, ей не было знакомо имя Эдит, приехавшей тогда в Америку впервые. Мы несколько часов оставались в пределах зоны таможенного контроля. И вот, наконец, какой-то колосс в черной униформе сделал нам знак следовать за ним и попросил сесть в длинный темный лимузин, напоминавший похоронный катафалк. На миг нам показалось, что нас решили принять, как VIP-персон. Как бы не так! Едва сев в машину, я увидел, что изнутри на дверцах нет ручек. Нас, как в гангстерском фильме, схватили, замуровали, поместили под стражу. Через добрые полчаса пути машина въехала на паром, и мы стали всматриваться в светящиеся огни Нью-Йорка. Мы прибыли на Эллис-Айленд — остров, куда загоняли людей, незаконно прибывших в страну со всех концов света. Нас отвели в длинное помещение, где спали человек сорок, и указали на две железные кровати. Мы тут же уснули, несмотря на звучный храп товарищей по заключению, доносившийся со всех сторон. Проснувшись, я оказался в самой настоящей Вавилонской башне: здесь говорили на всех существующих языках, не считая таких, как английский, идиш, польский, итальянский и греческий. Некоторые жили там уже несколько месяцев и начали привыкать к своему новому положению, предпочитая бесконечно долго ждать разрешения на проживание в США, лишь бы не возвращаться в свою страну, к прежней нищете. Никаких камер –– только чистые, ровно стоящие кровати, душевые комнаты, здоровая и обильная еда, за которой стояли гуськом с подносами в руках, и равнодушные, но совершенно не агрессивные надзиратели. Золотое дно, ей-богу! Целыми днями мы с Пьером били баклуши, пока он не обнаружил в каком-то углу закрытое на ключ старое пианино. Мы попросили разрешения поиграть на нем. И естественно, с этим не возникло никаких проблем. Едва был снят чехол, из инструмента стройными рядами вышли полчища тараканов. Пьер начал играть, мы с ним запели. Понемногу стали собираться зрители, некоторые из них, приехавшие из Европы, пытались говорить с нами по-французски. На третий день нас вызвали и на таком же лимузине доставили в Нью-Йорк, к судье, которому помогала переводчица. Здесь все повторилось слово в слово: «Зачем вы приехали? Намеревались ли вы покушаться на жизнь президента?» Можно подумать, что, возникни у меня такое желание, я, как дурак, сообщил бы им об этом. «Принадлежите ли вы к какой-либо политической партии? Какова ваша профессия?» — «Мы пишем песни».

В те времена Пьер Гримбла пригласил нас: Пьера, меня и молодого неизвестного комика, откликавшегося на фамилию Бурвиль, исполнять песни в радиопередачах, которые сам выпускал. Мы с Гримбла, развлечения ради, перевели несколько песен из американской музыкальной комедии «Радуга Финиана», очень популярной тогда в Нью-Йорке. Судья попросил меня напеть несколько куплетов из нее, что я и сделал с превеликим удовольствием. Почтенный муж с улыбкой на устах выдал нам разрешение на трехмесячное проживание с обязательством регулярно продлевать его до тех пор, пока не найдем работу. Опыт показывает, что музыка смягчает не только нравы людей, но и сердца судей. Мы вернулись на Эллис-Айленд забрать чемоданы и покинули остров, сопровождаемые сердечными напутствиями и аплодисментами других «узников». Такси, чьи амортизаторы уже давно отдали богу душу, высадило нас на Тайм-сквер вместе со всем нашим скарбом. Вокруг все выглядело даже лучше, чем в кино. Все сверкало, отовсюду доносился аромат карамели, как в луна-парке. Огромный рекламный плакат высотой с пятиэтажный дом изображал гигантскую голову мужчины, который курил и выпускал изо рта дым. Площадь кишела снующими туда-сюда торговцами, предлагавшими хот-доги, ковбойские шляпы и кепи солдат времен войны Севера и Юга. Наше внимание привлек автомат, который за пять центов выдавал вам порцию охлажденной кока-колы. Таких аппаратов в Европе еще не знали. Площадь окружали театры и кинозалы, а на афишах сияли такие имена! Тут тебе Нат «Кинг» Кол, Арти Шоу и его оркестр, и фильмы, по пять сеансов в день… Мы впитывали впечатления не только глазами, но и ушами, поскольку громкоговорители перед музыкальными магазинами без перерыва транслировали последних победителей хит-парада.

Мы зашли в маленький отель «Ленгвэл», расположенный на 44-й улице, и сняли каждый по комнате за умеренную плату — семь долларов в неделю. Это, конечно, был не дворец. Шумно, бугристые стены покрыты несколькими слоями слипшейся краски грязно-розового цвета, умывальники — скорее серые, нежели белые, совершенно продавленные кровати. Какая разница, зато мы в Нью-Йорке, в городе, о котором мечтали все годы оккупации! В этой стране правило зрелище, там жили все артисты, перед которыми мы преклонялись и которыми восхищаемся до сих пор. Мы лелеяли надежду найти в нем свою нишу и ничего не боялись, ведь все складывалось как нельзя лучше. У нас оставалось всего несколько долларов, но мы верили в успех. В тот же вечер мы частично потратили свои сбережения, купив билеты в кинозал, где перед началом сеанса играл оркестр Арти Шоу. После этого устроили себе хот-договую оргию на Тайм-сквер и, наконец, падая от усталости, повалились на гостиничные койки.

На следующий день мы взяли приступом Карнеги-холл и попали на мастерский джазовый концерт Стена Кентона и его оркестра, в котором, как обычно, пела Джун Кристи и играл удивительный трубач Мэйнард Фергюссон. Аранжировки для оркестра делал Пит Риголо. В один из вечеров, когда Пьер покупал входные билеты на представление «Рокетс» в «Радио Сити Мьюзик-холл», а я дожидался его в холле кинотеатра, меня атаковал какой-то мужчина и, показывая на мои туфли из кожи питона, спросил: «How much?» Он хотел их купить. Они были совершенно новые и действительно производили огромное впечатление. Поторговавшись вволю, я получил за них пятьдесят долларов. Благодаря этим деньгам мы с Пьером целых три дня ощущали себя миллионерами, пока не оказалось, что наши финансы равны нулю. К счастью, французские друзья из отеля часто брали нас с собой на приемы, где подавали хорошую еду и не было недостатка в напитках. Во время одной из таких вечеринок Рош исчез. Мы напрасно искали его день, два дня… Не то чтобы мы очень переживали лично за него, но он был нашим казначеем, и все, что у нас оставалось, лежало у него в кармане. Мы волновались, но на самом деле догадывались о том, что могло задержать нашего аристократа. Скудные ресурсы подошли к концу, и мы восполнили их, сдав пустые бутылки из-под кока-колы, чтобы выпить по кружке пива за десять центов, закусывая бесплатно подаваемыми к нему маленькими кусочками сыра.

Наконец Эдит вернулась из Канады. Мы немедленно отправились к ней. Она была очень удивлена: «Какого черта вы здесь делаете?» — «Мы же поспорили, вот и приехали к тебе!» Это ее немного развеселило, но не слишком. Наконец она смягчилась и сказала: «Ладно, попытаемся найти вам денег».

Пока не было работы, но был вид на жительство, я мысленно продумывал диалог, который произойдет у меня с известнейшим издателем, о котором нам говорил Рауль Бретон. И, наконец, мы предстали перед Лу Леви. Нас встретила очаровательная секретарша и провела в кабинет Лу. Разговор получался хаотичным, я отвечал наобум на его вопросы до тех пор, пока Лу не спросил: «And how about la Marquise?» (Что слышно о Маркизе?) Я тогда еще не знал, что Рауль Бретон прозвал свою супругу Маркизой, и решил, что речь идет о песне «Все хорошо, прекрасная маркиза». Поэтому ответил: «She is dead» (Она умерла). Он с ужасом посмотрел на меня: «Dead?» (Умерла?) — «Yes, dead» (Да, умерла). Начиная с этого момента я совершенно запутался и более не смог произнести ничего вразумительного. Тогда Лу вызвал свою правую руку, Сала Чиантия, который, слава Богу, говорил по-французски и помог разрешить недоразумение. Лу тут же проникся к нам симпатией и, прослушав, купил у нас две песни, за которые заплатил прекрасный аванс из двух красивых зеленых купюр цвета надежды.

Эдит, опять Эдит

Даже через много лет после гибели Марселя (Сердана. — Прим. ред.) Эдит жила воспоминаниями об этом человеке. Она молилась за него, думала только о нем и говорила только о нем. Все мы, кто находился рядом, страдали оттого, что она одна. Ей всегда было необходимо кого-то любить. Каждый раз, возвращаясь в Париж, я посещал модные клубы, в частности заведение Мориса Карера, потому что мне нравился его оркестр, которым управлял Лео Шольяк, бывший пианист Шарля Трене. Был там еще один певец, который, на мой взгляд, мог понравиться Эдит Пиаф и, чем черт не шутит, стать новым «хозяином». Красивый голос, прекрасное знание французского языка и горячий американский акцент. Я решил представить его ей. Она каждый вечер выступала в разных кабаре на Елисейских полях. Но надо было найти убедительный предлог, потому что Эдит все еще не желала знакомиться с мужчинами. К моему счастью, Эдди — Эдди Константин, о котором как раз и идет речь — помог мне, сам того не зная. Он хотел написать перевод «Гимна любви». Я воспользовался случаем и тут же начал давать наставления: «Я поговорю о тебе с Эдит. Когда приведу тебя в ее уборную, войдешь, сделаешь приветственный жест рукой, скажешь «Hi» и широко улыбнешься ей своей обворожительной улыбкой». Все прошло как по маслу...

С Эдит опасно было совершить промах, неважно, шла ли речь о фильме, театральной постановке, книге или ресторане. Если ей что-то не нравилось, вас ожидало презрительное: «Что ж, я так и знала, тебе всегда не хватало чувствительности». Однажды вечером, когда я вернулся из кинотеатра, она спросила, что я смотрел. Стараясь соблюдать осторожность, я процедил сквозь зубы название фильма: «Третий мужчина».
— И что, он действительно так хорош?
— Для меня так лучше не бывает.
— А для меня?
— Мне кажется… ну, в общем, я не готов поклясться, что тебе понравится.
— Ладно, завтра пойду посмотрю, но если фильм плохой, тебе не поздоровится!

На следующий день мы всей толпой явились в кинозал на Авеню Опера, где показывали «Третьего мужчину». Наша дорогая Эдит сразу поддалась обаянию Орсона Уэллса и, узнав, что фильм попеременно показывают то в оригинальной версии, то на французском языке, потащила нас туда на следующий день, и через день, и так далее в течение последующих десяти дней. Мы надеялись, что всех спасет отъезд в Соединенные Штаты. Но надо было знать упорство Эдит, которая, если ей понравились что-то или кто-то, навязывала вам это день за днем. Как только мы приехали в Нью-Йорк, она попросила Константина купить газету и посмотреть, где показывают «Третьего мужчину». Фильм еще не сошел с афиш какого-то кинотеатра в самой глубинке Бруклина. Мы с трудом втиснулись в два такси: «Orson Welles, here we come!» (Орсон Уэллс, мы едем к тебе!) В кинотеатре Эдит, как правило, усаживалась поближе к экрану в окружении своего маленького общества. Я под тем предлогом, что болят глаза, сел в середину зала и, да простит меня Господь, исключительно из-за разницы во времени, уснул. По окончании сеанса, когда Морфей все еще держал меня в своих сладких объятиях, вдруг почувствовал, что кто-то меня немилосердно трясет, и услышал знакомый голос:

— Так, голубчик! Значит, спим! Спим, а не смотрим великий фильм! Это достойно наказания! Так и знай, с сегодняшнего дня я не разрешаю тебе смотреть его, мы будем ходить одни.

Ощущая на себе завистливые взгляды товарищей, я вместе с остальными вернулся в отель.

У Эдит были свои пунктики: например, она могла есть одно и то же блюдо две недели подряд, пить не просыхая, а потом вообще не пить, смотреть по десять раз один и тот же спектакль или фильм, «усыновить» кого-нибудь, проводить с этим человеком все свое время и вдруг забыть о нем и не видеться больше никогда. Эта уличная девчонка научилась знать и любить многое, она имела интуицию и очень верный вкус. Если она высказывала свое суждение или давала оценку чему-то, то всякий раз это были афоризмы, достойные великих. Поскольку она особенно любила симфонии Бетховена в исполнении оркестра под управлением Фуртвенглера, то в день ее рождения я подарил ей запись симфонии, которой у нее еще не было. И тут же начался аврал: «Так, ребятки, сейчас будем слушать великое произведение. Эдди, включай проигрыватель, ты, Лулу, приглуши свет, а вы все кончайте болтать. Мы слушаем». И мы, сидя в полутьме, приготовились слушать великое произведение. Но проигрыватель, должно быть, работал не на той скорости. Через несколько минут наша дорогая Эдит зашевелилась в кресле, словно ей было неудобно сидеть, а затем бросила: «Включи свет, Лулу». Как только появилось освещение, она взяла пластинку, передала ее Лулу и произнесла, ни к кому не обращаясь: «Все-таки этот Бетховен, даже если и ошибался, то ошибался по-крупному».

Механизм запущен

Если вы были неизвестно кем, пришли ниоткуда и неожиданно успех «ухватил вас за фалды», то за этим поворотом судьбы вам грозят две опаснейшие болезни. Первая из них — ощущение себя большой шишкой, которая проявляется в патологических увеличениях самооценки, и, на мой взгляд, она совершенно неизлечима. Вторая — мания величия, от которой жизнь лечит и даже может излечить такими средствами, как падение популярности и многочисленные разочарования. Эпидемия не пощадила и меня, но уроки, извлеченные из нашего семейного прошлого, повлияли на то, что я заразился только манией величия. Однако стремился произвести впечатление не на ближнего своего, а на себя самого. Сначала — покупка старой кузницы и мебели, которую мне выдали за старинную. Затем — «Роллс-Ройса», и не какого-нибудь, а самого красивого и большого, да что я говорю, самого огромного, такого, который едва ли мог протиснуться по улице Юшет, такого, как у английской королевы. Эй, ребята! Я звезда или не звезда, надо быть на высоте, иначе тебя примут за актеришку, выступающего на третьих ролях в концертном зале «Пакра». День ото дня я карабкался все выше. Кроме Дани, бессменного и преданного мне всей душой заведующего постановочной частью, я нанял опытного водителя для «Роллс-Ройса» — Вильяма, говорившего с акцентом жителей Галиции, гувернантку Берджуи, личного секретаря Эдди Казо, а также Анет и Луи, ее — для работ по дому, его— для стряпни. Однажды, обуреваемый внезапной страстью ко всему кавказскому — в конце концов, мои предки были с Кавказа, — я безумно захотел обзавестись лошадьми. И вот мы отправились, как всегда в компании Дани, выбирать прекрасных животных. Дани мгновенно увлекся верховой ездой и очень скоро стал великолепным наездником. Для него моя жизнь была так же важна, как своя собственная, он всегда был готов помочь и успешно справлялся с любым делом. Наши отношения никогда не были отношениями начальника и подчиненного. Скорее, это было дружеское, почти братское взаимопонимание. Для ухода за лошадьми я также нанял Пьера, деревенского парня, которого мы посвятили в конюхи. Мои стол и стойла были открыты для всех, я жил, как падишах. Стоило деньгам появиться, как они тут же исчезали в карманах очередных поставщиков. Я работал и зарабатывал как безумный. С появлением музыкантов-аккомпаниаторов, братьев Рабба, количество выплачиваемых мной зарплат достигло десяти, не считая пособия бывшей супруге. И тогда передо мной встал выбор: окончательно увязнуть в долгах или проявить благоразумие и вести себя более сдержанно. Я выбрал второе…

Перевод Марины Кореловой

Рубрика: Избранное
Ключевые слова: Азнавур Шарль
Просмотров: 5630