Горячий январь сорок пятого

01 января 1985 года, 00:00

Рисунок Г. Комарова

Освобожденная родная земля осталась далеко позади. Мы шли по земле польского народа, несли ему свободу и избавление от фашистского рабства. А там, впереди, лежала фашистская Германия, страна, откуда пришла война и куда теперь бумерангом она возвращалась.

В январе 1945 года наши войска развернули наступление с Сандомирского плацдарма. В огромном потоке войск — стрелковых, танковых, артиллерийских, инженерных частей и соединений— наступала и наша 100-я танковая бригада 31-го танкового корпуса, в которой я служил с 1942 года. В сорок пятом я стал помощником, а затем и заместителем начальника штаба бригады по оперативной работе. Скажу откровенно, должность эта одна из боевых и самых беспокойных в таком небольшом штабе, каким является штаб танковой бригады. У оператора никогда не было свободной минуты. Всегда он обязан знать обстановку, то есть что делают противник и свои подразделения, каковы возможные ближайшие изменения этой обстановки, каковы потери за только что минувший бой... Вот далеко не все дела, которые выполняет офицер — оператор штаба.

В то время бригадой командовал полковник Дмитрий Федорович Гладнев, тридцатилетний офицер. Он был невысокого роста, плотно сбит. На первых порах ко мне, как, впрочем, и к другим офицерам, он тщательно присматривался. Вскоре Гладнев стал мне полностью доверять, требовал, чтобы я находился рядом с ним, часто посылал в батальоны оказать помощь комбатам в трудную минуту, проверить, как выполняется приказ. Словом, как говорят в таких случаях, мы хорошо понимали друг друга.

В те январские дни бригада очень часто составляла передовой отряд танкового корпуса, шла впереди его главных сил, действовала стремительно, дерзко, порой неожиданно для врага, ставя его в трудное положение.

Танкистам приходилось нелегко. Они постоянно находились на холоде, без сна и отдыха, порой у них просто не было времени съесть котелок супа или солдатской каши. Уходили танки дальше на запад, и оставался в недоумении повар с полным котлом горячего обеда. А люди тем временем вступали в очередную схватку с фашистами.

Во второй половине дня 15 января бригада достигла реки Пилицы в районе Щекоцины, с ходу атаковала этот населенный пункт. И вот неудача. Мы потеряли два танка, несколько человек из состава экипажей, в их числе командира танкового батальона майора Погана. Как потом выяснилось, в Щекоцины фашистское командование выбрасывало из резерва части 10-й. моторизованной дивизии, один из ее батальонов уже успел занять оборону.

...Короткий зимний день подходил к концу. Приближалась ночь. Предстояло решить, что же делать дальше. Командир смотрел на карту, напряженно думал и молчал. Самым выгодным был бы обход узла сопротивления, но на флангах его простиралась заболоченная пойма реки. Мы не сомневались, что она плохо промерзла и танки вряд ли пройдут по ней. Но идея обхода уже захватила всех. Кто-то подал комбригу мысль, что надо обходить противника значительно севернее, где кончались и заболоченная пойма, да и сам узел сопротивления. Комбриг согласился. Дозаправили машины горючим, подкрепились и люди из своих неприкосновенных запасов. С наступлением темноты тронулись в путь. Мне командир приказал двигаться с головным батальоном.

— Будешь помогать командиру вести колонну, чтобы не сбилась с намеченного маршрута.

Стояла глухая ночь, временами сквозь рваные облака проглядывала луна, освещая по сторонам девственно чистый, нетронутый снег. Я сидел на броне перед башней, обхватив правой рукой ствол пушки, чтобы не упасть при резких поворотах или торможении танка. Мы спешили, но продвигались по глубокой снежной целине медленно. Часто останавливались, сверяли карту с местностью. В эти минуты смолкал рев десятков дизелей, и наступала такая тишина, как будто и нет никакой войны...

У деревни Пшилек танки вброд преодолели реку Пилицу, которая здесь была неглубока и не столь широка.

Ночь. Мороз крепчал. И хотя мы были одеты тепло, холод проникал, казалось, в самую душу. Встречный ветер бросал в лица танкистов летящий из-под гусениц снег. Вот и шоссе, которое шло из Щекоцин на Ченстохову. Танки вышли на него и устремились на запад, к населенному пункту Накло. А чтобы двигаться быстрей, зажгли фары. Сделав это, мы без всякого сопротивления вошли в Накло. И были удивлены. Немецко-фашистские войска не открывали огня. В населенном пункте захватили несколько орудий, два танка, много пленных. Часть танков перекрыла дорогу на Ченстохову, а остальные с рассветом обрушились с тыла на противника, засевшего в Щекоцинах. Враг не ожидал этого удара и поспешно бежал из узла сопротивления. Смелый маневр увенчался блестящим успехом.

После, при допросе военнопленных, выяснилось, что немецкое командование приняло наши танки за свои, подхода которых оно ожидало с часу на час. И больше всего «подвели» немцев свет фар на наших машинах и то, что мы спокойно въехали в село.

За двое суток бригада преодолела около сотни километров. К вечеру 17 января наши танки промчались по улицам крупного промышленного и административного центра Польши города Ченстоховы и совместно с бригадой 3-й гвардейской танковой армии освободила его. Успехи бригады были отмечены благодарностью Верховного Главнокомандующего. Она получила почетное наименование Ченстоховской. А на другой день утром мы уже были в маленьком городке Клобуцке, километрах в сорока западнее Ченстоховы. Каждый день танки оставляли позади себя не менее чем по полсотне километров. В десятках деревень, сел и городов нас восторженно приветствовали. Фашистский кошмар уходил в прошлое. Советские солдаты достойно и уважительно относились к местному населению, рассеивая остатки злобной фашистской пропаганды. Мне не забыть, как в одном местечке, где мы остановились ненадолго, одна женщина сказала, что она хотела бы видеть коммуниста. И когда ей ответили, что вот они, советские коммунисты, рядом с ней, она никак не могла в это поверить, заявив: «Все вы слишком хорошие люди».

Осталось в памяти и то, как мы пересекли бывшую границу фашистской Германии. Это произошло январским утром. Было около восьми часов. Наша колонна растянулась на всю длину большой немецкой пограничной деревни. Казалось, в ней не было ни одной живой души. Ушли, что ли, все? Но прошло несколько минут, пока стояла колонна; вот то в одном, то в другом окне осторожно зашевелились занавески. Потом в переулке показался старик, к соседу торопливо прошла закутанная женщина. Нет, не произошло ничего необычного, танкисты курили, перебрасывались шутками, балагурили. И ни один дом не сгорел в деревне, ни одна курица не исчезла, даже словом не обидели жителей наши солдаты. А ведь у них были и боль, и гнев, и велик был счет к фашистским извергам за злодеяния на нашей земле...

Бригада снова уходила далеко вперед от главных сил корпуса.

Мне запомнился разговор тех дней с представителем штурмовой авиадивизии майором Хохловым (не уверен, что точно помню фамилию), который находился у нас в штабе бригады. Он частенько просил меня поподробней ознакомить его с обстановкой.

— Где мы находимся? — обычно спрашивал он.

Я показывал ему на карте положение батальонов бригады, сообщал, что где-то, километрах в тридцати, передовой отряд догоняли другие бригады нашего корпуса.

— А где пехота?— задавал он следующий вопрос.

Тут я нередко смолкал, не зная, что сказать. И тогда Хохлов огорченно заключал:

— Не понимаю я вас, танкистов. Гоните и гоните без передышки вперед, куда, порой и сами не знаете.

— Ну, это вы уж слишком... А воевать только так и надо.

Я видел, что Хохлов уходил от меня не вполне удовлетворенный разговором. Поэтому, как только поступали новые сообщения, знакомил с ними майора.

Часть сил 1-го Украинского фронта, в частности, 3-я гвардейская танковая армия и наш 31-й танковый корпус неожиданно были повернуты на юг и даже на юго-восток. Нам предстояло нанести удар по силезской группировке врага. И вот мы рвемся в польскую Силезию, на Глейвиц (Гливице) через Гросс-Стрелитц (Стшельце Опольске). Оживился противник, оказывает все более упорное сопротивление, оставляет на дорогах сильные заслоны, устраивает засады.

Ревет на дорогах танковая колонна. Переливается над полями в морозном воздухе ее мощный гул. Овладели еще одним городом — Люблинец. 20 января около пяти часов вечера южнее Люблинца путь пересекла неширокая река Малопана. У этой речки были крутые, почти недоступные для техники берега. Но танкисты действовали стремительно и дерзко. Танки головной походной заставы с ходу проскочили по каменному мосту на тот берег, и только потом уже мы решили осмотреть мост. Осмотрели и ахнули: все его опоры были увешаны взрывчаткой, от которой тянулись провода куда-то в лес. Разумеется, сразу же оборвали их. Не задерживаясь, танки потянулись на тот берег. Вот уже переправилась и вся наша бригада, чтобы тронуться дальше. Но надвигалась ночь, и оставлять мост без охраны было нельзя.

— Вот что, Смирнов,— услышал я голос полковника Гладнева,— возьмите два танка и организуйте оборону моста на ночь, передайте его целым командиру соседней бригады полковнику Тимофееву. Он должен подойти где-то к рассвету.

Уже растворился в вечернем морозном воздухе гул уходившей танковой колонны. Серые сумерки все плотнее окутывали окружавший нас лес и дорогу. На ней у моста две тридцатьчетверки. И передо мной элементарно простая задача — сохранить в течение ночи мост. В те дни по дорогам войны блуждали многочисленные большие и малые группы вражеских войск. Они стремились прорваться на запад, уйти от полного разгрома. И, уходя, взрывали на дорогах мосты, устраивали заграждения, кое-где встречали наши части огнем из засад.

Оборону я организовал из имеющихся сил. Один танк был установлен недалеко от моста на изгибе дороги, шедшей со стороны Люблинца, но так, чтобы экипажу был виден и мост, второй — на том берегу, куда ушла бригада. Танки были покрашены в белый цвет, различить их в темноте можно только с очень близкого расстояния. Не хватало автоматчиков или стрелков. С ними было бы и надежней и веселей. А силы у нас были на пределе. Вот уже почти десять дней мы наступаем, ведем бои. Я знал, что, стоит человеку в таком состоянии расслабиться на короткое время, его даже на морозе сморит сон. И с этим нельзя было не считаться.

— В экипаже одновременно двоим не спать,— распорядился я.— Не смыкая глаз наблюдать за дорогой и лесом через полуоткрытый люк. Время от времени друг друга проверять, можно шепотом разговаривать.

Думали мы и о том, как опознать тех, кто появится на дороге,— враг или свои. Обменялись мнениями и решили: пехоту и автомашины останавливать окриком: «Стой, кто идет?» Если после небольшой паузы не последует ответа, открывать огонь. Опознать танки нам было проще. Все танкисты почти безошибочно отличали гул колонн тридцатьчетверок от вражеских колонн. А на малых скоростях у тридцатьчетверок всегда можно уловить характерное шлепание траков о катки. С командиром второго танка (помнится, то был лейтенант Жаворонков) договорились обмениваться короткими и негромкими посвистами.

Наступила долгая холодная ночь. Постепенно и неотвратимо холод охватывает все тело, казалось, во всем организме не осталось ни одной теплой клетки. И неудивительно, кругом заиндевелая броня, мы без движения, только смотрим и ждем. Через какое-то время, несмотря на отчаянное сопротивление, начали смыкаться веки. Два раза тихонько свистнул лейтенанту Жаворонкову. Тот ответил. Хорошо, значит, не спит. В следующую минуту уже самому грезится что-то приятное, теплое и радостное, вижу какой-то летний пейзаж.

— Товарищ капитан,— за плечо трясет командир танка.

— Да-да, спасибо, задремал.

Встряхнулся, приподнялся на сиденье, потопал ногами. И вдруг вижу: метрах в ста через дорогу перемахнуло человек пять в белых маскхалатах. Свои, враги? Решил не окликать, тем более что они скрылись в лесу, уходят.

Часа в три ночи послышался отдаленный, сначала едва различимый, а затем явный гул двигателей. Просигналил Жаворонкову. Тот начеку. И вот уже совсем близко на морозе ревут натужно автомобильные моторы. Чувствуется, машины тяжело груженные. Жаворонков громко окликает. Шум моторов оборвался. Тишина. Пауза, казалось, затянулась. В этот момент гремит выстрел нашего танка. Высоко над лесом взметнулось пламя, которое разгоралось все ярче и ярче. Затем послышался редкий глухой треск. Стало ясно — горели боеприпасы. Мы с тревогой ожидали, что же будет дальше, появится ли еще противник и каким он будет? Через час пожар стал стихать. Пошли с Жаворонковым посмотреть, что же там происходит. Оказалось, танк Жаворонкова сжег грузовик, доверху груженный фаустпатронами. А вот вторая машина стояла целая, до отказа набитая продуктами: мясными тушами, консервами, ящиками со шнапсом, были даже бочонки с пивом.

— Пригодится в хозяйстве добро,— не без удовольствия произнес лейтенант.

Перед самым рассветом в той же стороне, откуда пришли и первые машины, внезапно раздалось несколько пушечных выстрелов, а затем вспыхнула ожесточенная автоматная стрельба. Там завязался какой-то бой. Мы с Жаворонковым поспешили на его танке в сторону стрельбы. Проскочив километра полтора, увидели прямо на дороге и рядом с нею три вражеских зенитных орудия, поставленных без какого-либо определенного порядка, наспех.

— Бей! — крикнул я лейтенанту, и он сделал подряд два выстрела из пушки.

Стрельба почти сразу же стихла. Впереди что-то горело, в беспорядке стояли грузовики. Вскоре выяснилось, что эти машины принадлежат тылам нашей бригады. При подходе к той самой реке, где мы обороняли мост, они наскочили на батарею зенитных пушек врага. Но самое опасное состояло в том, что в той тыловой колонне двигалась часть штаба бригады, где находилось ее боевое знамя. Едва не случилось непоправимое. Когда к вечеру того же дня я докладывал комбригу о перипетиях ночи, он крепко выругался в адрес тыловиков.

— Я им, чертям, постоянно твержу, чтобы не отставали от танков. Так нет же...

Уже почти совсем рассвело, когда подошла танковая бригада полковника М. Е. Тимофеева. Я доложил ему о ночном бое, сдал мост. Мы все сразу почувствовали некоторое облегчение. Экипажи позавтракали трофейными продуктами. Всем я разрешил по чарке шнапса. Кое-что из продуктов ребята взяли с собой в машины, пополнили запасы и наши тыловики.

В тот день танки бригады совершили большой рывок вперед. В 23 часа 20 января они ворвались в крупный город Гросс-Стрелитц. Чтобы ошеломить противника, посеять в городе панику, перед тем как атаковать его, танки сделали по три выстрела из пушек, а затем на полном ходу устремились на улицы. Эффект от такого тактического приема был необыкновенный. Танкисты наблюдали, как гитлеровцы удирали из города в одном белье. Удар был стремителен и неотразим.

В этом городе я присоединился со своей группой к главным силам бригады. Противник пытался задержать нас, предпринял несколько контратак, но успеха не добился.

Остаток дня мы отвели на то, чтобы танкисты дозаправили машины горючим, боеприпасами, отрегулировали механизмы. Подтянулись поближе и тылы после полученного горького урока. А 22 января бригада снова двинулась вперед. Силезия была близка. Почти сутки безостановочно мчались машины. И вот внезапно среди ночи остановились на подступах к маленькому силезскому городку Пейскречам. На его окраине горела тридцатьчетверка из головной походной заставы. Танки остановились. Комбриг нервничал, недоумевали мы, штабные офицеры. По всем данным, в городке не должно быть значительных сил противника... Только что Гладнева вызывал по радиостанции командир корпуса генерал Г. Г. Кузнецов. Разговор был неприятный.

— Что вы топчетесь на месте? Ждете, когда вам в хвост стукнут? — недовольно бросил генерал, и разговор на этом оборвался.

Вскоре Гладнев уже отчитывал помощника начальника штаба по разведке капитана Борисенко.

— Кто в городе? — сердито задавал он вопросы.

— Могли быть только мелкие группы противника.

— Мелкие, а танк горит. Ни черта не знают ваши разведчики, да и вы вместе с ними. Я отстраняю вас! — распалялся Гладнев.

Горяч был порой командир бригады. Конечно, нелегко было в те минуты и ему...

Капитан Борисенко был сравнительно новым человеком в бригаде, да и вообще на фронте, в действующей армии. Он прибыл к нам в декабре сорок четвертого, прямо из академии, незадолго до зимних боев. Нас познакомил начальник штаба бригады подполковник Александр Федорович Смирнов, мой однофамилец. «Жить будем вместе, в одной землянке, да и для дела польза — разведчик и оператор в боях не обойдутся друг без друга».

При знакомстве Борисенко сказал, что по документам он значится Гавриилом Григорьевичем, но все его зовут Григорием. Так Гришей стали звать его и в штабе.

Мы быстро сошлись и даже подружились. Вечерами в землянке на Сандомирском плацдарме, раскочегарив железную печурку, подолгу беседовали в тепле. Я рассказывал ему о танковых боях, о последних сражениях лета и осени 1944 года, в частности о том, как бригада участвовала в окружении бродской группировки противника и ее разгроме. И чувствовал, что Борисенко завидует старым фронтовикам. Я, в свою очередь, восторгался тем, что он уже успел закончить военную академию. В одну из таких бесед Борисенко сказал:

— Войну мне надо закончить как следует, чтобы потом не грызла совесть, что большую ее часть просидел в тылу.

Сейчас же он страшно переживал случившееся, не находил себе места и все думал и думал, что же ему предпринять. Когда он вошел в штабной автобус, было видно, как осунулось, сразу постарело его лицо. Густые черные брови сошлись на переносице, между ними стала заметной отчетливая складка, темные глаза светились откуда-то из глубины. Мы замолчали. Борисенко машинально мял папиросу, и в наступившей тишине было слышно, как сыплются табачные крошки на развернутую на столе карту. Я старался успокоить товарища.

— Ничего страшного, Гриша, возьми себя в руки. На войне всякое бывает.

Но было видно, что он почти не слушает меня. Неожиданно Борисенко быстро поднялся и вышел из автобуса. За ним поднялся и я. Он побежал к бронетранспортеру разведчиков. Усиливался мороз, под ногами хрустел свежий снежок, который крупными хлопьями плавно опускался на землю. Борисенко толкнул в плечо дремавшего водителя.

— Заводи! Идем в разведку в город! — Он жестом позвал к себе сержанта, объяснил задачу командиру отделения группы разведчиков, подсвечивая карту карманным фонариком.— Надо очень внимательно осматривать перекрестки улиц, подвалы домов, окна...

Я вернулся в штабной автобус и больше не отходил от радиостанции. Борисенко все время докладывал о продвижении бронетранспортера, делился по ходу своими соображениями. Это позволило представить действия разведчиков в деталях.

...Мягко шурша шинами по припорошенной дороге, бронетранспортер подходил к подбитой тридцатьчетверке. Пожар в машине утихал, лишь языки ослабевшего пламени лизали через жалюзи раскаленную броню. Танк стоял рядом с маленьким домиком в самом начале улицы. Борисенко передал, что танк, видимо, подбили фаустники. Это было похоже на правду, так как фашисты все чаще и чаще оставляли своих смертников с фаустпатронами на путях отступления.

Бронетранспортер устремился в черноту притаившейся улицы, которая уходила вправо от основной магистрали. По обе стороны стояли одно- и двухэтажные домики, низенькие заборы торчали из снежных сугробов. Было тихо, и ничто не говорило о том, что в городе могут находиться большие силы противника. Где-то впереди, то ли в окне, то ли на чердаке, вспыхнул огонек и тут же погас. Разведчики свернули в переулок. Они собирались, сделав небольшой круг, вернуться на центральную площадь, а оттуда к своим. Противника не было видно.

— В городе противника не встретил. Продолжаю разведку,— передал Борисенко.

Бронетранспортер мчался по чужому ночному городу. Разведчики сделали последний поворот, чтобы выйти на центральную площадь, и в эту минуту темноту ночи белым росчерком разрезала ракета. Вслед за этим сзади глухо ухнул взрыв, раздались автоматные очереди.

— Огонь! — крикнул Борисенко пулеметчику. Крупнокалиберный пулемет перекрыл автоматную трескотню.

Только что прозвучавший взрыв, такой ослепительно яркий, глуховатый, был взрывом фаустпатрона.

Какое-то время главная станция почему-то не отвечала, и Борисенко, видимо, волновался: ведь сведения так нужны были в штабе.

И все же вскоре мы пробились через помехи друг к другу. Я почувствовал, как обрадовался Борисенко, узнав, что мы продолжаем следить за работой разведчиков. Мы и в самом деле не отходили от радиостанции все эти минуты, казавшиеся необыкновенно долгими.

— Гриша, как там у тебя?

— Все в порядке. В городе только отдельные группы фаустников. Доложи самому... Повторяю, в городе отдельные группы...

Голос Борисенко оборвался, станция умолкла. Наш радист все повторял и повторял позывной разведчиков, но лишь неоновый зрачок индикатора молчаливо и одиноко мигал на панели, да тихонько потрескивало в наушниках.

...Забрезжил серый, неуютный рассвет. Танковая колонна бригады входила в городок, наполняя упругим гулом узкие аккуратные улочки. Я глядел на стены серых домов, на мелко дрожавшие оконные стекла и думал о разведчиках, понимал, что с ними произошло что-то неладное, но хотелось верить — не самое страшное. Автобус приближался к площади. Неожиданно на углу одной из улиц мы увидели какую-то машину. Она стояла, уткнувшись носом в металлическую изгородь сквера.

— Да это же наш бронетранспортер!

Мы подошли к умолкнувшей машине, я рванул ручку неплотно прикрытой дверцы. Борисенко сидел на месте командира, рука его лежала на карте, развернутой на коленях. Казалось, он вот-вот поднимет голову и что-то скажет. Я взял Борисенко за плечо, стал трясти. Он не подавал признаков жизни.

Наша бригада спешила. Задерживаться дольше здесь мы не могли. Погибших воинов было приказано похоронить в городке. Я снял шапку, в последний раз постоял минуту около капитана Борисенко. И невольно подумалось: как много за годы войны потеряно замечательных друзей, которых мы вот так торопливо оставляли навсегда...

Немецко-фашистское командование до последних дней не хотело мириться с мыслью о потере Силезии — этого крупнейшего промышленного района. Но теперь он окончательно переходил в руки его истинного хозяина — польского народа.

Владимир Смирнов

Просмотров: 4262