Московский автограф

01 января 1985 года, 00:00

Фото С. Майданюка

Предфестивальная Москва 1956—1957 годов. Французский Национальный народный театр во главе с большим мастером Жаном Виларом и его партнершей Марией Казарес играет «Торжество любви» Мариво и драму Гюго «Мария Тюдор». «Берлинер ансамбль» Бертольта Брехта показывает на Арбате «Трехгрошовую оперу». Только что прозвучали своеобразные мелодии «Порги и Бесс» Гершвина в исполнении американской труппы «Эвримен опера». Шумные спектали студенческого театра МГУ и молодых студийцев в проезде Художественного театра... Блестящие спектакли, многоцветные афиши, разнообразные выставки, новые имена.

И в это же время молодежь 131 страны мира готовилась к встрече в Москве на VI Всемирном фестивале молодежи и студентов.

...Индия. Во всех ее штатах созданы фестивальные комитеты, и они с помощью многочисленных жюри отбирают победителей спортивных соревнований, состязаний певцов, танцоров, музыкантов — тех, кто достоин представлять Индию на Московском фестивале.

...Китай. В одном из выставочных залов Пекина развернута выставка молодых художников. Лучшие работы отбираются для показа в Москве, на Международной выставке картин.

...Япония. «Поющие голоса Японии» готовят свою программу, чтобы она прозвучала в Москве в августе, в годовщину атомного нападения на Хиросиму.

...Франция. Идет сбор средств, чтобы послать делегатов в Москву. Вечера, лотереи, продажа открыток. И на каждом билете — сплачивающее молодежь слово «фестиваль».

...Англия. Популярный Лондонский театр готовит спектакль для Московского фестиваля.

Из фестивального блокнота народного художника СССР Федора Решетникова. Рисунки публикуются впервые...Голландия. Амстердам. Торжественное собрание делегатов VI Всемирного фестиваля. И вот заседание окончено, все его участники выходят на площадь. Молодой человек с эстафетной палочкой в руках пускается в путь... Фестивальная эстафета пришла в Бельгию, потом пронеслась дорогами Люксембурга, Франции, Швейцарии, Австрии, Чехословакии. И на советско-чехословацкой границе она была передана представителям советской молодежи.

Эстафеты фестиваля шли в Москву с разных концов Земли.

А к концу июля 1957 года в Москву съехались 34 тысячи юношей и девушек — представителей более чем тысячи молодежных, студенческих, профсоюзных и других организаций пяти континентов мира. Интересно и содержательно прошли международные праздники рабочей и сельской молодежи, 500-тысячный митинг — манифестация — за мир и дружбу, вечер солидарности с молодежью колониальных стран, бал молодежи в Кремле, закладка парка Дружбы...

В обстановке свободной дискуссии и взаимопонимания состоялись встречи молодых докеров, строителей, моряков, учителей и фермеров, текстильщиков и писателей...

VI Московский фестиваль продемонстрировал решимость молодежи сохранить и укрепить мир, сплотил силы молодежи на борьбу за мир, еще раз убедил всех, что можно предотвратить войну, что можно и нужно мирно сосуществовать; молодые люди, воспитанные в разных условиях и представлявшие на фестивале страны с различными общественными системами, показали умение находить общий язык — язык дружбы в тех вопросах, которые волнуют сегодня человечество...

— Это был незабываемый праздник,— тихо обронил Федор Павлович, как если бы добавил, что каждый день фестиваля был по-своему прекрасен...

С участником VI Московского фестиваля Федором Павловичем Решетниковым, полярником-челюскинцем, художником, а ныне вице-президентом Академии художеств СССР, мы встретились на Кропоткинской, в его рабочем кабинете.

Высокие своды просторного помещения, старинная мебель, спокойный и доброжелательный тон хозяина кабинета — все здесь располагает к неторопливому разговору. И я, как человек, знающий о событиях двадцативосьмилетней давности лишь по рассказам старших товарищей и прочитанной литературе, внимательно вслушиваюсь в каждое слово Федора Павловича.

— Фестиваль был всемогущим,— растягивая слова, вспоминает Федор Павлович: он встает, ходит по кабинету.— Настроение у нас было бодрым, приподнятым, обстановка — яркой и приветливой. Представьте себе светлый солнечный день и несколько сот автомашин, раскрашенных в оранжевый, желтый, фиолетовый, голубой и зеленый — в цвета пяти лепестков эмблемы фестиваля, они означали пять континентов мира... И вот эти автомашины с участниками фестиваля растягиваются на многие километры, держа путь в сторону Лужников. Вся столица — от мала до велика — на улице. Гостей приветствовали с балконов, крыш, из распахнутых окон; кто машет цветами, кто флажками... И начались бурные прекрасные дни знакомств и узнаваний. Целых две недели звучала на улицах и площадях разноязычная речь — французская, испанская, немецкая, арабская. С уст людей не сходили слова «мир» и «дружба». В пестрой толпе мелькали индийские сари, мексиканские сомбреро...— Федор Павлович сел и как-то задумчиво и тихо добавил: — Мы тогда были много моложе и иначе воспринимали мир...

Фото С. Майданюка— Что вы имеете в виду? — осторожно спросила я, чувствуя, что Федор Павлович чего-то не договорил.

— Я хотел сказать, что в те дни не оставляло ощущение большой перспективы наших отношений с народами мира. В троллейбусах, метро — всюду, где сталкивались люди, знакомство возникало стихийно; даже в театрах и на концертах во время антрактов вы не могли видеть обычного чинного хождения: люди подходили, называли себя, и тут же разгорался непринужденный разговор. Он возникал сам собой, естественно... Мы не думали тогда, что нам будут мешать крепить нашу дружбу. Люди с разных континентов пытались объясниться на разных языках. Иногда просто называли себя: «Я — сириец», Или, знакомясь, называли свою страну: Австралия, Индия, Финляндия, Болгария, Венгрия... Но песни понимали все. Стихийно собиралась группа людей, кто-то начинал петь на своем языке — и вдруг выяснялось, что эту песню знают все. А вокруг шныряли мальчишки, искали, с кем бы поменяться значками или от кого получить автограф.

 

Готовясь к встрече с Федором Павловичем Решетниковым, я позвонила своему институтскому преподавателю, который должен был хорошо помнить Московский фестиваль. Он откликнулся сразу, рассказал, как в один из дней фестиваля встретил на улице знакомого писателя, только было разговорились, как к ним бросился паренек: «Какая страна?» Писатель не успел отреагировать, как вдруг в двух шагах от них человек, вскинув руки, радостно воскликнул: «Итальяно!» Через секунду взрослый и мальчишка возбужденно обменивались значками. «Мы с товарищем,— вспоминал преподаватель,— стояли и с улыбкой наблюдали эту сцену, пока не подоспели к ним другие мальчишки: «Какая страна? Какая страна?»

Узнав, что я должна встретиться с художником Решетниковым, мой преподаватель посоветовал напомнить Федору Павловичу о выставке молодых художников в Центральном парке культуры и отдыха. И я спросила об этом.

— Как же не помнить,— откликнулся Федор Павлович,— в этом же павильоне выставки был еще уголок для сиюминутного рисования. Усаживали участников фестиваля и писали портреты. Особенно у нас, художников, пользовались успехом яркие молодые ганцы и египтяне. Был там еще конкурс на произведение, для исполнения которого давался художнику всего час времени. К услугам желающих порисовать было все: краски в банках и тюбиках, холсты, натянутые на подрамники, кисти, мольберты... Помню, юноша, рослый и рыжий американец, хотел продемонстрировать, как быстро он рисует. Попросил холст не менее двух метров по большой стороне, выдавил много красок на стекло и начал с помощью выкрутасов, странных жестов и взмахов рук класть на холст краски. Его стиль работы вызвал у собравшихся большое оживление. Я же смотрел на это как на аттракцион. Вышел показать свое искусство и другой художник — то ли француз, то ли еще кто, боюсь ошибиться. Он потребовал такой же большой холст. Взял несколько кистей и погрузил их в банки с красками, а потом начал творить. Расчет он делал на неорганизованный и стихийный взмах кистей. Но, к удивлению, у него получилось своеобразное декоративное панно. Вот вокруг таких художников больше всего случались дискуссии. Спорили все: и профессионалы, и любители, и тот, кто никогда в руки не брал кисти.

Из фестивального блокнота народного художника СССР Федора Решетникова. Рисунки публикуются впервые— Федор Павлович, а каким вы себя помните в то время?

— Вы хотите спросить, в чем выражалось мое участие? Делал зарисовки, они у меня были вроде записной книжки для будущих тем. И еще продолжал работать над своей главной темой — челюскинской.

— А кого вы можете назвать из почетных гостей фестиваля?

Федор Павлович задумался:

— Трудновато сейчас вспомнить. Прошло столько времени, выросло новое поколение...— Федор Павлович не переставал думать.— Помню, приезжал бразильский писатель Жоржи Амаду... Читал свои стихи Назым Хикмет. Мне запомнился Тито Скипа, знаменитый итальянский певец. Он приехал на фестиваль председателем международного конкурса по классическому пению, а потом и сам давал концерты. Помню, он вспоминал о своей дружбе с великим русским артистом Федором Шаляпиным... Говорил, что давно стремился приехать в нашу страну, дважды подписывал контракты на гастроли в России. Но так случилось, что сначала помешала ему первая мировая война, а затем — вторая. И теперь его давнишнее желание исполнилось, и он в Москве.

Но если спросите,— продолжал Федор Павлович,— что же произвело на меня лично самое сильное впечатление,— скажу — Красная площадь тех дней. Помню, вечером пришел туда, и вдруг в многолюдной, разноязыкой толпе зазвучала песня — возможно даже, это были «Подмосковные вечера». Люди взяли друг друга за руки и запели. А круг все ширился и ширился. Было символично, что это происходило именно на Красной площади, у Мавзолея Владимира Ильича Ленина. Вот таким мне запомнился Московский фестиваль,— заключил он и встал.

Федор Павлович желтом пригласил меня к письменному столу. Он на секунду остановил взгляд на полиэтиленовой папке, которая, видимо, была приготовлена заранее, извлек из нее несколько пожелтевших листков. Разложив их на столешнице, стал внимательно и долго рассматривать зарисовки, будто глядел в другое, далекое время и в нем видел себя, тех, кто позировал ему.

— Этот, кажется, сенегалец,— сказал он и перевернул рисунок. Придвинул другой.— А вот портрет польского рабочего...

Так он показывал зарисовки, переворачивал их, а потом собрал и, вложив обратно в папку, протянул мне.

— Пожалуйста, это читателям «Вокруг света»... Как воспоминание о том прекрасном лете пятьдесят седьмого года.

А. Башкирова

Просмотров: 4866