В лесах Борнео

01 сентября 1984 года, 00:00

В лесах Борнео

Первые встречи

Лет триста назад его «открыли» официально. С тех пор и ученые, и местные жители спорят как называть «лесного человека». Теперь он известен как орангутан. Но для людей, живущих на границе джунглей, он остался Мавасом — еще с каменного века, когда он впервые переломал их жалкие копья и стал героем легенд.

«Нет здесь зверя сильнее Маваса; единственное животное, с которым он сражается,— это крокодил. Когда в джунглях иссякают плоды, выходит он в поисках пищи на берег полакомиться побегами и плодами у самой воды. Если крокодил пытается напасть на него, Мавас бросается, наступает и колотит его руками и ногами, и разрывает его, и убивает... Могучий, он одолевает крокодила, наступив ему на спину, разодрав ему челюсти и горло... Мавас необычайно силен; в джунглях нет животного, которое сравнялось бы с ним мощью» — так писал исследователь А. Р. Уоллес в книге «Малайский архипелаг», вышедшей в 1869 году.

Однако, человекоподобный облик оранга и великое множество местных легенд вовсе не проясняют представлений о нем естествоиспытателей. К тому же немногие стремились узнать подробнее о его жизни.

Первые значительные полевые наблюдения за гориллой и гиббоном уже проводились, но орангутан в некотором роде оставался загадкой. Если не считать наблюдений за орангами Барбары Гаррисон — она работала с животными в неволе,— об их поведении и социальной организации в естественных условиях почти ничего не известно.

В лесах Борнео

Теперь я взял на себя эту задачу. В течение трех лет ходил я следом за Мавасом по джунглям Борнео и Суматры (Джон Маккиннон, английский биолог, начал исследовать орангутанов в 1968 году. Книгу его, из которой взяты эти отрывки, готовит к выходу в свет издательство «Мысль».)

Ради него и сам стал обитателем девственных джунглей — мира, где никто не считает часов, где даже времена года неотличимы друг от друга...

Я и сам только здесь начинал разбираться, как меня сюда занесло.

Помнится зимний день в Дартмуре, когда обжигающий ветер гнал клубы ледяного тумана. Мороз пробирал до костей, и так хотелось очутиться во влажных тропических лесах. Но, конечно, интерес к обезьянам зародился у меня задолго до этого. Перед поступлением в университет целый год — счастливый, в высшей степени увлекательный и полезный — я работал с Джейн и Гуго ван-Лавиками в заповеднике Гомбе, в Танзании. Я собирался заниматься насекомыми, но кто сумеет устоять перед непосредственностью шимпанзе и их личным обаянием? Там я учился выслеживать животных, наблюдать за поведением диких приматов, собирать, записывать и систематизировать материалы. Вернувшись в Оксфорд, я привез с собой глубоко укоренившийся интерес к человекообразным обезьянам.

Главные трудности в изучении орангутанов — то, что они обезьяны «штучные», немногочисленные и осторожные, а джунгли — их родная среда — для человека предельно негостеприимны.

Я решил, что в одиночку, с минимальным грузом, смогу двигаться легче и бесшумнее и таким образом сумею найти больше животных. Да и они, наверное, не будут очень опасаться одинокого наблюдателя. Мне непременно придется ночевать в лесу, чтобы круглые сутки не терять орангов из виду.

Выбор места работы был невелик: районы обитания орангутана катастрофически сократились из-за хищнических лесоразработок, охоты и браконьерства. К этому времени оранги сохранились лишь на Борнео и Северной Суматре.

Я выбрал север острова Борнео, принадлежащий Малайзии. После оживленной переписки я получил наконец разрешение работать в Сабахе.

И вот я лечу над северным побережьем Борнео. Оторвав глаза от англо-малайского разговорника, раскрытого на коленях, смотрю вниз, на бескрайние зеленые джунгли и бурые реки. Там я буду жить несколько месяцев. Гора Кинабалу возвышалась над холмами и долиной, где отсвечивали на солнце крыши Ранау.

Вместе с лесничим Стэнли де Сильва мы долго созерцали карту заповедника Улу Сегама: шестьсот квадратных миль девственного леса, где пока не бывал ни один зоолог!

Насекомоядное растение подстерегает очередную жертву.

Стэнли работал в заповеднике Сепилок. Его забота — возвращение к свободной жизни орангутанов, содержащихся в неволе.

Незаконно отловленных животных конфискуют и поселяют в лесном лагере. Здесь их подкармливают, охраняют, они могут бродить где вздумается. Многие оранги были пойманы и отторгнуты от матерей в раннем младенчестве и никогда не знали леса, не приобрели навыков, без которых в джунглях не проживешь. В Сепилоке стараются заставить их поселиться в лесу, возле взрослых животных. Тех орангов, что не отваживаются покинуть лагерь, егеря сажают «на закорки», относят подальше и оставляют в чаще, чтобы они сами добирались до дому. Путем подражания или на собственном опыте отдельные животные приучаются к некоторой самостоятельности. Есть надежда, что со временем их можно будет выпустить в других районах, пополнить сокращающиеся популяции диких орангов.

И вот в Лахад-Дату я обзавелся маленькой лодкой, нашел двух проводников-дусунов, которые согласились идти со мной. Через два дня в Улу Сегаму отправляется геологоразведочная партия — в гостинице возле аэродрома я познакомился с китайцем по имени Мань, который возглавлял экспедицию. Он бесстрастно выслушал мои прожекты и предложил выехать вместе:

— По крайней мере, я доставлю вас в целости и сохранности до самой реки Боле.

Мань также вежливо намекнул мне, что отправляться в такое путешествие на единственной лодке, с двумя спутниками и без ружья весьма опрометчиво? и что три месяца в джунглях — слишком долгий срок. Но он не пытался отговорить меня. Сам он в полуторамесячный маршрут шел на двух больших лодках с командой из пятнадцати даяков-ибанов из Саравака.

Когда я подошел к широкой мутной реке, лодки уже были готовы. Тихие дусуны явно проигрывали рядом с мускулистыми ибанами — с татуированными шеями и плечами, с проколотыми мочками ушей и лохматыми шевелюрами. Возле длинных лодок, снабженных мощными подвесными моторами, мой утлый сампан выглядел ненадежным. К тому же он был перегружен и без мотора против сильного течения вряд ли пойдет быстро. Я отправился с Манем, договорившись встретиться с моими проводниками в устье Боле.

Мы миновали одну излучину, другую, и ландшафт совершенно преобразился: по берегам высились величественные белые обрывы. Стадо обезьян рассыпалось по скалам, и стрижи кружили, вылетая и влетая в норы, которыми, как оспинами, были изрыты обрывы. Ибан, расположившийся на носу лодки, обернулся, обнажая в улыбке вычерненные зубы, и показал на глубокий речной омут:

— Баньяк буайя — много крокодилов, туан.

Мы причалили к большому лесистому острову. В считанные минуты на рамах из тонких стволов были растянуты полиэтиленовые пологи, горел костер и варился рис.

У лагерного костра я спросил Маня о крокодилах, которые водятся у известняковых скал.

В сумеречных джунглях можно встретить большого лори.

— Это старая история,— сказал он.— Место называется Тападонг. Теперь в пещерах только собирают съедобные гнезда ласточек. А в стародавние времена прибрежные жители использовали их для захоронения. Когда люди впервые пришли сюда, там уже жил Гаруда, гигантский орел, и Таронгари, гигантский крокодил. Гаруда нес дозор на высокой скале в своем гнезде, камнем падая на всякого, кто дерзнет приблизиться. Таронгари лежал в воде и проглатывал все лодки, плывущие вверх по реке. Они столь надежно охраняли реку возле Тападонга, что никто не мог туда пробраться. Наконец речные жители решили покончить с непрошенными стражами. Они построили плот, положили на него приманку — тушу оленя, натыкали вокруг него острые бамбуковые копья и пустили вниз по реке к Тападонгу. Гаруда с громадной высоты бросился на плот, напоролся на копья и убрался поскорей в свое гнездо. Раненый хищник решил покинуть эти места. Пытаясь взлететь, он свалил в реку две громадные скалы, которые раздавили затаившегося внизу Таронгари. Много недель вода в реке пахла падалью.

Две больших скалы до сих пор торчат у подножия обрыва, и говорят, что там видимо-невидимо крокодилов. Не думаю, чтобы они сохранились в такой близости от кампонгов,— за ними слишком рьяно охотятся из-за ценной кожи,— а вот выше по реке, несомненно, живут очень крупные особи.

Мы сидели у костра, попивая кофе, как вдруг в лесу прозвучал жуткий вопль, который подхватили со всех сторон другие голоса. Каждый вечер этот звук нарушает покой джунглей, возвещая наступление сумерек. Это голос животного, называемого танггил, но никто из ибанов не видел его и не мог ничего о нем рассказать. С наступлением темноты вой замер, и на смену ему вступил хор басовито квакающих лягушек.

Руки Гауна, старшего из ибанов, были расцвечены татуировкой от запястья до кончиков пальцев. Когда-то татуировка на фаланге пальца означала, что ибан убил врага. Законом давно запрещена охота за головами, и юноши-ибаны довольствуются черепами орангутанов. Я спросил Гауна, как они охотятся на орангов.

— Ибан может убить оранга парангом — мечом,— гордо заявил Гаун,— но проще пользоваться сумбитаном — воздушной трубкой. Оранг, большой и медлительный — легкая мишень, но он очень силен, и нужно попасть в него тремя-четырьмя отравленными стрелами, прежде чем его начнет тошнить и он свалится.

Когда солнце взошло, мы уже были в пути и к полудню подошли к слиянию Боле и Сегамы — на этом Т-образном речном перекрестке бурлил сильный водоворот. Ибаны вытащили лодки на каменистый берег притока и разбежались по опушке. За четверть часа они настелили пол из длинных полос коры и растянули над ним на деревянной раме мою палатку. Они показали, с каких лиан можно брать воду для питья, каких жгучих листьев нужно опасаться, затем попрощались и вернулись к лодкам. Мань со своими бравыми татуированными ибанами скрылся за поворотом реки, звук моторов замер вдали.

Несколько дней, пока прибудут дусуны, я буду один. Высокие деревья теснились вокруг, и мне чудилось, что живые джунгли недобрым пристальным взглядом уставились на бледнолицего пришельца.

Патриарх джунглей.

Враждебный мир

Я знал, что Сегама течет с востока на запад, и, взяв по компасу курс на север, отправился знакомиться с новым миром. Взобрался на обрыв, пересек узкую полосу дремучих зарослей и нырнул в чащу молодого подроста на берегу узкого ручейка. По пояс в воде перешел его вброд и выкарабкался на топкий берег. Путь преграждала сплошная колючая стена переплетенных вьющимися лианами кустарников. Острым парангом я принялся прорубаться сквозь чащу, но дело шло очень медленно. Стоило прорубить брешь в чащобе, как она тут же забивалась лозами и сучьями. В конце концов удалось проделать узкий лаз, и я втиснулся в него на четвереньках.

Вдруг что-то обожгло спину, и я с омерзением нащупал громадную скользкую пиявку, которая явно собиралась позавтракать. Об этих тварях я был наслышан и потому запасся пропитанной солью тряпочкой. Накрытое ею отвратительное существо отлепило присоски и свалилось на землю, извиваясь и испуская целый поток слизи. Еще две пиявки спешили ко мне по опавшей листве, их тельца раскачивались, как хоботы, учуявшие добычу. Я набрал полную грудь воздуха и нырнул в заросли. Цепкие шипы рвали одежду, но я, согнувшись, таранил заросли, пока не выбрался на прогалину. Остановившись, чтобы подсчитать свои раны, я с ужасом нашел трех пиявок, идущих на приступ по моим ногам. Схватив одну, я попытался оторвать ее, но, как только отлипала одна присоска, пиявка крепко цеплялась другой.

В полумраке девственного леса я не заметил тонкий, колючий побег ротана, пока он не впился мне в лицо. Я рванулся назад, но шипы вгрызлись глубже, а другие побеги, как щупальца, захлестнули шляпу и спину. Разозлившись, я выхватил паранг и стал рубить направо и налево. В итоге содрал кожу на запястье и окончательно застрял. Наученный горьким опытом, я потихоньку выпутался, освобождаясь по очереди от каждого побега.

Передо мной дыбился крутой склон, который перешел затем в узкий гребень; здесь двигаться было легче. Стали видны вершины по обе стороны холма, хотя ближайшие подступы заслоняла непроницаемая стена зелени. Я попытался определиться по карте, но не имел представления, насколько далеко я продвинулся за минувший час.

И тут раздался треск сучьев: небольшая коричневая обезьяна неслась по верхушкам деревьев к подножию холма. А через несколько минут я нашел гнездо орангутана: куча наломанных сучьев темнела в кроне дерева. Оно почернело от старости, во все же это было гнездо, и я удостоверился, что орангутаны заходят в эти места. Непрезентабельная куча набросанных как попало ветвей сотворила чудо с моим быстро испарявшимся оптимизмом. Теперь я отыщу этих неведомых зверей.

Путь обратно занял вдвое меньше времени, я вышел из леса точно над самым лагерем.

Я искупался и поел, переоделся в сухую одежду, закутался в одеяло и уснул, хотя было всего семь часов. В эту ночь ничто не помешало мне спать — ни комары, ни жесткое ложе из коры, ни странные голоса ночных джунглей.

Проснулся в девять часов — будто до того не спал целую неделю. Поплавал в реке, чтобы прогнать сонливость и размяться, разложил пожитки и стал ловить сказочных, сверкающих всеми цветами радуги бабочек, которые порхали возле реки. К полудню я снова был готов выступить навстречу испытаниям, которые приготовили джунгли. И сразу наткнулся на узкую тропу вдоль реки. Давние слоновьи следы указывали, кем проложена лесная магистраль. Когда тропа сошла на нет, взял курс по компасу на северо-запад. Пересек несколько невысоких гребней и ручьев, продвигаясь с приличной скоростью, пока не вышел на берег речки. На моей карте она была обозначена как приток Сегамы, и мне удалось более или менее точно определить пройденное расстояние. Отмель песчаного берега испещряли следы диких свиней и небольшой кошки, по-моему, дымчатого леопарда. Я пошел было вдоль реки, но она выписывала такие замысловатые изгибы, что снова пришлось взять курс по компасу.

Сумбитан — воздушная трубка еще сохранилась у ибанов в самых отдаленных местах Сабаха и Саравака, на севере острова Борнео.

Я шел по гребню, изогнутому подковой, и собирался повернуть назад, как вдруг скорее почувствовал, чем услышал, что впереди движется какое-то крупное животное. Еще за мгновение до того, как я увидел лохматую рыжую шерсть, я знал, что встретил своего первого орангутана. Меня буквально Затрясло от радости, и я двинулся вперед, даже не прячась.

Вот он — самец в роскошной длинной шерсти, с широким лицом. Я тут же окрестил его Вильгельмом Первым. Если он и заметил меня, то не подал виду и продолжал неторопливо жевать зеленый плод. Потом Вильгельм забрался в глубь кроны, я потерял его из виду, но тут же заметил второго орангутана — большую самку Она карабкалась по дереву, покрытому плодами, неся малыша.

Мэри, как я назвал самку, принялась за зеленый плод; не сомневаюсь, она заметила меня и потому стала громко ухать и угрожающе трясти ветки. Вильгельм вторил гулкими воплями, которым предшествовало забавное визгливое всхлипывание.

Самец перебрался на другое дерево, сучья под ним опасно пригибались, и он скрылся в гуще бамбука. Громкий хруст и чавканье свидетельствовали о том, что трапезу он не прерывал. Мэри тоже продолжала кормиться, по-прежнему не глядя на меня. Минут через десять она с достоинством ретировалась, неспешно пробираясь среди лиан, малыш — Дэвид — все так же крепко прижимался к ее боку.

Я ждал, всматриваясь в окружавший меня лес, пока не отыскал Мэри высоко в кроне дерева, футах в пятидесяти над землей. Дэвид теперь болтался, уцепившись одной рукой за пружинистую ветку. Мэри не сводила с него глаз. Раскачиваясь, Дэвид посмотрел в мою сторону, заметил меня, втянул голову в плечи и с громким визгом бросился к матери. Обхватив его и прижав к себе, Мэри стала продвигаться вдоль ветви,— она угрожающе прогнулась; а затем перемахнула на следующее дерево. Близился вечер. Я не стал преследовать орангов, зная, что они устроят ночные гнезда поблизости. И отправился обратно, срубая молодые деревца, чтобы легче найти это место завтра утром.

Задолго до рассвета я был уже на ногах. Сунул в мешок банки консервов и пластиковый плащ, торопясь поскорее выйти в лес. По слоновьей тропе вышел к маленькой речке и двинулся по компасу на северо-запад. Часов в девять я понял, что миновал Подкову и забрел гораздо дальше, чем вчера. Я повернул вниз к мелкому ручейку и пошел вброд. И тут на песчаном берегу увидел следы трехпалой ступни! Такой отпечаток мог оставить только бадак, двурогий носорог. Следы, совсем свежие на вид, вели вниз по течению. Увидеть это почти легендарное животное — редкостное чудо. Но я ведь приехал изучать орангов, а не носорогов.

От ручья выбрался на холм и пошел по звериной тропе к следующему гребню. Что-то шевельнулось слева, я нырнул в кусты и затаился. Крохотный коричневый оранг спустился из кроны высоченного дерева и весело запрыгал по ветвям прямо в мою сторону. Вблизи я увидел, что он крупнее, чем показалось с первого взгляда,— ему примерно года три. Он был весь чудесного шоколадного цвета, с розовыми кругами вокруг глаз-пуговок, с блестящей безволосой головкой. Я назвал его Мидж — Кроха. С громким треском молодое деревце описало широкую дугу по направлению к нему и резко откачнулось обратно: крупная самка перемахнула на дерево к Миджу. Не эту ли пару я видел вчера? Но малыш был все же слишком велик, и отсюда до Подковы было довольно далеко.

Чтобы животные привыкли ко мне и перестали бояться, я побрел в их сторону, присел, с притворным увлечением выкапывая ямку в земле. Животные принялись кричать — странные всхлипывающие повизгивания сопровождались утробным ворчанием самки, Маргарет. Она рассматривала меня несколько минут, потом взобралась повыше и стала ощипывать губами молодые листочки, пригибая ветки свободной рукой. Мидж тоже не устоял и присоединился к ней. Время от времени Маргарет переставала есть и смотрела, как подвигаются мои раскопки, издавая все те же странные звуки и встряхивая ветки, потом снова принималась за еду. Видно, ее все же раздражал незваный гость, так что она бросила еду и учинила форменный скандал: рывком отломила сук и выронив его, следила, как он с шумом валится вниз. Громко крякая «лорк, лорк, лорю», она с треском сломала еще одну ветку и принялась грозно ею размахивать. Потом бросила вниз и ее, с интересом воззрилась на меня: какое впечатление произвели эти силовые приемы? Я притворился испуганным, тихо сел в сторонке и продолжал наблюдения с почтительного расстояния.

Оказалось, что над моей головой в гнезде пряталась еще одна самочка. Она тоже принялась трясти ветки, так что мне пришлось уворачиваться от целой лавины обломков. Я отступил, но молодая обезьянка, не теряя боевого задора, перебралась за мной и снова подвергла незваного пришельца массированной бомбардировке. Когда тяжеленный сук грохнулся, едва не задев меня, я ретировался подальше, однако не теряя из виду всех трех обезьян. Новая самочка — я назвал ее Милли — угомонилась и села, наблюдая за мной. Маргарет и Мидж все еще лакомились листьями, и у меня было время рассмотреть Милли в бинокль. На вид ей было лет семь, она была тем но-шоколадного цвета, с узким черным личиком и большим ртом. Шерсть у нее была редкая, и она смахивала на гигантского паука.

Потом Маргарет и Мидж отправились вниз по склону. Они медленно взбирались на дерево, раскачав его, перемахивали на другое. Этот способ передвижения характерен для орангов — они перемещаются, не спускаясь на землю.

Речные даяки — ибаны и дусуны — изготовляют из лиан корзины и верши, лодки выдалбливают из стволов деревьев.

Оставив Милли, которая внимательно смотрела мне вслед, я шел за ее удаляющимися друзьями, держась на порядочном расстоянии. Они взобрались на высокое дерево, усыпанное мелкими яйцевидными плодами рамбутана. Мидж устроился на недосягаемой взгляду верхушке, а Маргарет кормилась на нижних ветвях. Время от времени она басовито похрюкивала, но, судя по всему, смирилась с моим присутствием и решила наесться досыта. Это было крупное животное, более светлой окраски, чем ее спутники, с пронзительными блестящими глазами и торчащими рыжими усами. Шерсть на ее голове поднималась плотным густым пучком, обрамляя широкое лицо.

Очистив от плодов все ветки, до которых смогла дотянуться, Маргарет повернулась и принялась объедать следующие. Кожура, падавшая с верхних ветвей, выдавала, что там кормится Мидж: оттуда, где осталась Милли, не доносилось ни звука.

Солнце подбиралось к зениту, становилось все жарче. Маргарет лениво передвинулась поближе к стволу и пригнула две ветки, положив их поперек развилки большого сука. Довольная своей работой, она устроилась на этом спартанском ложе. Мидж все еще кормился, я подкрался поближе, чтобы видеть его. Он играл, тряс сучья и сгибал ветки. Подтянув к себе несколько веток, он подогнул их под ноги, устроил маленькое гнездо. Потом нагромоздил еще несколько веток себе на голову, гулко постучал себя ими по спине, дергая их вверх и вниз, и, наигравшись, широко раскинул руки — ветки рассыпались вокруг. Когда игра ему надоела, он спустился к Маргарет. Одной рукой уцепился за ее спину, а другой — за ветку над головой и замер, молча наблюдая за мной.

Прошло почти два часа, прежде чем оранги снова зашевелились. На гребне вблизи места, где я их впервые заметил, они облюбовали высокое дерево с красноватой корой, вскарабкались по изогнутому стеблю крупной лианы, обвивающей ствол, перебрались на толстый сук и принялись поедать колючие желтые плоды размером с апельсин. На земле валялись огрызки: оранги бывали здесь и раньше. Маргарет легко переламывала прочные ножки плодов и прокусывала толстую, колючую кожуру, но бедняге Миджу пришлось туго. Он отчаянно дергал ветки обеими руками, грыз плод и трудился несколько минут, добираясь до его сердцевины. Порой он повисал вниз головой, зацепившись ногами и обрабатывая плод на нижней ветке. Пока оранги возились наверху, я подобрался к самому дереву и собрал несколько оброненных плодов, чтобы позднее определить их. Они были колючие, как ежи, и истекали белым желеобразным соком. Я вскрыл один ножом и вынул крупные, похожие на бобы семена — они были сладкие и хрупкие.

Около пяти часов Маргарет решила двигаться в путь и полезла вниз по толстой лиане. Оранги так быстро двинулись по кронам в мою сторону, что я не успел спрятаться, и они заметили меня метров за десять. Маргарет заухала и уверенно проследовала мимо, Мидж испугался и, повизгивая, отправился в обход. Он попытался прицепиться к матери, но она оттолкнула его, он пронзительно сильно завизжал. Я держался на расстоянии, и минут через двадцать они остановились и затихли.

Два черных фазана, украшенных широкими белыми хвостами, выскользнули на поляну, встали напротив друг друга с сердитым клекотом, подняв клювы. Один вдруг дал стрекача, преследуемый победителем.

Орангов не было слышно.

Уже наступила ночь, и танггил принялся за свои монотонные причитания. И тут мурашки пошли по коже: я понял, что не смогу вернуться в лагерь.

Затрещали ветви — оранги снова двинулись вниз по склону. Надо мной было гнездо со свежей зеленой листвой, в котором они наверняка ночевали совсем недавно. Я был уверен, что и сегодня они угнездятся поблизости. Для орангов кончился обычный день — привольный отдых, еда досыта, неторопливые переходы от одного усыпанного плодами дерева к другому.

Пора было и мне подумать о ночлеге.

Вождь ибанов в праздничном головном уборе из перьев фазана аргуса.

Между двумя широкими досковидными корнями-контрфорсами громадного дерева скопилась куча листвы. Пошарив вокруг, я нашел длинный побег колючей лианы и пристроил его с открытой стороны своего логова, чтобы обезопасить себя от бродячих свиней и других незваных ночных гостей. Срезав несколько тонких побегов, соорудил плетень, а из листьев получилась удобнейшая постель. Пить хотелось ужасно, а фляжки я не захватил. Поужинав холодными мясными консервами, с пустой банкой отправился за водой, освещая дорогу тоненьким лучом карманного фонарика. По крутому склону сполз к небольшому ручью, жадно выпил банку чистой, сладостной воды, наполнил про запас самодельный сосуд и полез вверх. Оступившись на крутизне, я пролил половину воды, но, двигаясь с превеликой осторожностью, без дальнейших приключений отыскал свое убежище. Оно было на удивление уютно — нечего и сравнивать с жестким ложем из коры. Натянув прямо на шорты брюки, надев непромокаемую куртку с длинными рукавами, я завернулся в пластиковый дождевик — заметно похолодало — и попытался уснуть.

Надо мной сомкнулась тьма невиданной черноты. Деревья плотно закрывали небо и приветливые огоньки звезд. Глаза привыкли к темноте, и я тут заметил светящиеся точки. Я направил луч фонарика на светящуюся массу — это оказались сухие сучья и палая листва. Погасил фонарик, и снова подстилка из листьев засветилась. Подняв лист, я пристально рассмотрел кружевную паутину тончайших светящихся линий. У «порога» прибежища сверкали мелкие грибы — как крохотные бакены, собранные в кучку. Повсюду — на земле, на стволах — горели зеленые и голубые россыпи — вроде огней огромного города, когда пролетаешь над ним ночью в самолете. При ближайшем рассмотрении светящаяся цепочка пятен, похожая на мини-поезд, неспешно совершающий свой путь, оказалась крупной ползущей личинкой. Во тьме реяли светлячки, посылая свое мерцающее признание в любви всем, кто мог расшифровать этот сигнал. Такое зрелище не подсмотришь, ночуя на помосте при свете лагерного костра.

Дрожащие трели древесных лягушек вплетались в хор ночных джунглей. Похрапывали отдыхающие оранги, издалека доносился стон — словно старик жаловался на мучительную боль. Сон мой прерывался. Казалось, рядом движется что-то живое, но за колючим плетнем я чувствовал себя в безопасности. Муравьи чудовищных размеров стучали лапками по листьям, но ни один не добрался до меня. Глубокой ночью начался дождь, я натянул плащ на голову и, свернувшись калачиком, прижался поплотнее к стволу.

Проснулся застывший и окоченевший. Меж призрачных стволов гигантских деревьев пробивался слабый сероватый свет. Вдали пел одинокий гиббон, возвещая лесу наступление нового дня. Оказалось, что уже полшестого, я был зверски голоден и последнюю банку консервов ел медленно, смакуя каждый кусок, потом запил остатками воды.

Закопав банки, я собрал мешок, но брюки и куртку не снял: больно уж донимал пронизывающий холод и сырость, пропитавшие все вокруг. Спустился по склону поближе к гнездам орангов. Сучья почти над самой моей головой зашевелились, в тумане я едва разглядел силуэт маленькой коричневой обезьяны. Я поспешно последовал за ней. Наконец она остановилась передохнуть и затаилась. Прошел час, прежде чем она снова потихоньку выскользнула из кроны и понеслась среди вершин.

Меж тем туман разошелся, запели птицы, джунгли ожили. Семьи гиббонов перекликались хором, ревниво охраняя границы своих владений. Стаи птиц-носорогов с криками гонялись друг за другом в листве, стрекотание цикад становилось все громогласнее в согревающемся воздухе. Сняв куртку и брюки, я сидел, обсыхая,— от одежды поднимался легкий парок под лучами солнца,— и ждал, пока обезьянка подаст признаки жизни. Я только мельком видел ее в утренней дымке, но был уверен, что это Милли и что ее семья где-то рядом.

Часа через два меня одолело беспокойство, я поспешил туда, где видел в последний раз Маргарет и Миджа. Там оказалось несколько свежих зеленых гнезд. Они пустовали. Я вернулся к дереву Милли, но и оттуда не доносилось ни звука. Решив, что ждать бесполезно, я полез на гребень. Косые лучи солнца, скользя и отражаясь от мокрой, блестящей листвы, сливались в ослепительные узоры, и джунгли демонстрировали мне невиданные ранее прелести. Вскоре утренняя сырость пробудила пиявок: целые когорты их шлепались с веток низкого подроста.

И все же я радовался тому, как складывается начало моей жизни в джунглях. Я нашел рыжих обезьян, успел собрать за несколько часов сведения об их передвижениях и надеялся, что они скоро привыкнут к моему присутствию и я смогу наблюдать за их поведением в естественных условиях. Я доказал, что могу ночевать рядом со своими подопечными, следить за ними, когда они поутру покидают гнезда. Если научиться находить в джунглях воду и пропитание, я буду следовать за одной группой животных несколько дней подряд.

Всполошив два семейства тонкотелов с черными лицами, над которыми дыбились острым пучком ярко-огненные волосы, к полудню я снова был на слоновьей тропе, которая вела вдоль Сегамы прямо к моему лагерю.

Окончание следует

Джон Маккиннон, английский биолог

Перевела с английского М. Н. Ковалева

Рубрика: Без рубрики
Ключевые слова: Борнео
Просмотров: 7454