В поисках Пенелопы

01 сентября 1984 года, 00:00

Фото автора

Меня пригласили участвовать в экспедиции Всесоюзного научно-исследовательского института охраны природы и заповедного дела в Южное Приморье. Экспедиция отправлялась 22 августа, но я выехал раньше, чтобы застать время лёта бабочек, фотографированием которых увлекался давно...

Прежде всего решил заехать в город Арсеньев и встретиться с сотрудником краеведческого музея Владимиром Мещеряковым. Судьба Володи представляет интерес особый, но об этом — потом.

В один из вечеров мы с Володей отправились в гости к Клавдии Федоровне Кресс, директору музея. Разговор, естественно, зашел о дальневосточных бабочках. Я спросил:

— Если нужно было бы послать на международный конкурс представителей от ваших бабочек, самых красивых, каких бы вы избрали?

Вот она, Пенелопа...

Долго думали, спорили. Клавдия Федоровна предложила радужницу Шренка, как представительницу дневных, и Артемиду от ночных. Ее муж, Владимир Оттович, директор художественной школы, согласился с Артемидой, но от дневных предложил синего махаона, хвостоносца Маака. Я поддержал его, потому что синий махаон — моя любовь. За Володю Мещерякова сказала Клавдия Федоровна:

— У Володи на первом месте Пенелопа, на втором Пенелопа и на третьем тоже Пенелопа.

— Да,— кивнул Володя серьезно.

Потом мы вышли с ним на балкон, и Володя неожиданно предложил:

— Хочешь, попробуем снять Пенелопу? А может, и добудем несколько экземпляров. Для музея нужно.

— Неужели это возможно? — только и выговорил я.

— Сейчас как раз ее время,— коротко ответил Володя.

Но что же это такое — Пенелопа?

10 октября 1970 года газета «Комсомольская правда» опубликовала небольшую статью «Охота за Пенелопой». Этим именем энтомолог Шредингер назвал в прошлом веке редчайшую серебристо-зеленую бабочку-перламутровку. Бабочка считалась вымершей, только два экземпляра ее, пойманные коллекционерами братьями Доррис в Южном Приморье, были собственностью Лондонского энтомологического музея. По ним Шредингер и составил свое описание бабочки, дал ей имя. И вот она, редчайшая, прекраснейшая «серебристо-зеленая перламутровка скал», Пенелопа, поймана у нас, в советском Приморье, среди скал Сихотэ-Алиня. Событие это — о нем и сообщала газета — оказалось настолько значительным, что поймавший ее ученый Алексей Иванович Куренцов удостоился поздравлений энтомологов всего мира, и в их числе бразильцев, что особенно почетно и знаменательно по двум причинам: во-первых, бразильская фауна бабочек — богатейшая в мире, а во-вторых, именно в джунглях Бразилии водится перламутрово-синяя бабочка, имя которой — Улисс или Одиссей...

Эта находка А. И. Куренцова сыграла, как это ни удивительно, огромную роль в судьбе школьника Володи Мещерякова, жившего на Урале, в Магнитогорске. Было ему тогда пятнадцать лет, и загорелся он неодолимым желанием: попасть в Приморье, самому поймать Пенелопу. Начал копить деньги на билет. И через некоторое время приехал в Приморье, познакомился с Алексеем Ивановичем Куренцовым, а в 1973-м поймал свою Пенелопу! И остался в Приморье, быть может, навсегда. Да и сам Алексей Иванович Куренцов, ставший крупнейшим современным исследователем Дальнего Востока, родился в Орловской губернии, а попав однажды в Приморский край, полюбил его и связал с ним свою судьбу. В его жизни тоже огромную роль сыграли порхающие эфемерные создания — бабочки. Вот как, в частности, он описывает первую поимку Пенелопы в книге «В убежищах уссурийских реликтов».

«...Пробираясь вдоль скалистых стен, стараясь не сорваться, я совершенно неожиданно заметил на отлогом выступе скалы играющих самца и самку Пенелопы. Самец совершал известный у этого рода бабочек танец облета вокруг самки, которая медленно опускалась на цветы очитка, растущего здесь же на склонах. Половой рефлекс у бабочек притупляет инстинкт самосохранения. Учитывая это, я быстро подкрался к ним на расстояние не более 1,5 метра и взмахом сачка поймал сразу и самца, и самку. Радости моей не было предела. Я настолько волновался, что не мог сразу вынуть бабочек. Чтобы они не бились, я слегка сдавил им грудки. Это были слегка полетавший самец и великолепная, совершенно чистая самка, значительно крупнее самца. Сверху ее крылья были темные, с крупными черными пятнами, а снизу их заливали яркие серебристые полосы и нити. Опустив их в морилку, я долго рассматривал во всех деталях свои неоценимые трофеи. Мне вспомнилось, как в книге «Малайский архипелаг» А. Р. Уоллес описывал свои переживания, когда он поймал на острове Батчиане красивейшую райскую бабочку орнитоптеру: «Когда я вынул бабочку из сетки и раздвинул ее величественные крылья, сердце мое забилось, кровь бросилась в голову, я был близок к обмороку...» Теперь я еще больше понял этого натуралиста».

Потом Алексей Иванович Куренцов еще находил места обитания Пенелопы, но, к сожалению, не держал их в секрете, даже писал о них в книгах. Коллекционеры, естественно, не дремали... И редчайшая серебристо-зеленая перламутровка скал становилась все более редкой.

Думаю, нетрудно понять, с каким волнением ждал я через день у входа в гостиницу Володю и машину, о которой удалось договориться накануне. Около восьми утра подкатила «Волга», скоро появился и Мещеряков.

Шофер Николай оказался очень умелым. Машину он вел быстро, хотя дорога была трудной.

Я думал о том, что повезло нам необыкновенно — мы ехали, ехали за Пенелопой! Однако неожиданно заморосил дождь... Мне вспомнилась книга об одном ученом, путешественнике, который с детства очень хотел попасть в малоисследованную африканскую страну, но судьба, как нарочно, подстраивала ему всевозможные козни. И вот, когда наконец через долгие годы он все-таки попал туда, время его пребывания совпало с бесконечными проливными дождями. Так и довелось ему увидеть страну своей мечты в паутине дождя...

По мосту переехали реку Илистую. Где-то здесь, на ее берегах, скрыта полудикая плантация женьшеня, которую Дерсу Узала завещал Владимиру Клавдиевичу Арсеньеву и которую до сих пор не могут найти. За Илистой забрались на перевал, спустились и оказались рядом с Уссурийским заповедником, где мне предстояло быть с экспедицией через неделю. Густые дебри обступили дорогу.

Наконец — долина очередной реки, возделанные поля и большое старое село, которое не раз упоминалось в книге Арсеньева. Отсюда мы увидели море — Уссурийский залив...

И вот спуск с асфальтированной дороги, медленное движение по скрежещущему под колесами щебню сквозь густые заросли. Выехали на просторный отлогий берег реки — от него круто поднималась сопка, снизу поросшая кустарником, а выше покрытая каменной осыпью.

— Останови, Николай,— сказал Володя, едва сдерживая волнение.

Это были те самые места, где путешествовал Куренцов и где довелось ему поймать редчайшую бабочку. Но... Небо было покрыто мрачными облаками, которые шли и шли с той стороны, откуда дул холодный ветер. Синий махаон, как я уже знал, летает почти в любую погоду, но будет ли летать Пенелопа?

Договорились с Николаем, что он вернется сюда в половине пятого. И он тотчас уехал в ближайший поселок — обедать и заправлять машину.

Мы начали восхождение. Преодолев цепкие заросли, выбрались на осыпь. Отсюда было прекрасно видно долину реки, текущей в светлых щебенистых берегах, вдоль которых курчавились кроны деревьев. Они именно курчавились, словно аккуратно подстриженные ножницами садовника, и отдаленно напоминали барашки кучевых облаков, только зеленого цвета. И по обеим сторонам долины грядами поднимались невысокие, тоже зеленые сопки.

Наша осыпь выглядела весьма неуютно, и казалось странным, что именно ее выбрали бабочки местом своего обитания. Но дело в том, что здесь растет определенный вид фиалки, который служит кормовым растением для гусениц Пенелопы. Володя показал мне это совершенно невзрачное растеньице с сердцевидными листьями.

Движения Володи были осторожны, лицо — внимательно, а я что-то никак не мог осознать торжественность момента: мешали острые камни осыпи, холодный ветер и серое небо. Картина была тоскливая. Расстроенный, я предложил Володе немного перекусить. Полазав по камням и посверкав очками во все стороны, Володя согласился.

— Да, жалко,— сказал он.— Они должны быть здесь, точно. Видишь, фиалка. Подождем. Может быть, солнце выглянет.

Кое-где в небе действительно голубели просветы, один из них, похоже, приближался к нам.

Вскоре узкая голубая полоска расширилась, в нее глянул ослепительный диск. Все вокруг засветилось и ожило. Володя тотчас вскочил, схватил сачок и стал карабкаться по камням, непрестанно оглядываясь. Я тоже полез, придерживая фотоаппарат и сумку с объективами, но, честно говоря, мое внимание больше притягивала долина реки внизу — несколько раз там уже промелькнули черно-синие махаоны и вроде бы один ксут.

— Вон, посмотри! — Володя, пригнувшись и держа на изготовку сачок, стал прыгать с камня на камень, которые угрожающе заскрежетали под его ногами.

Я внимательно посмотрел в ту сторону, куда он устремился, и действительно увидел порхающую бабочку, издалека похожую на большую лесную перламутровку. Она достигла края осыпи и скрылась в зарослях. Володя растерянно остановился.

— Неужели это была она? — спросил я, несколько разочарованный тем, что видел.

— Она, она,— подтвердил Володя.

Солнце опять скрылось. Володя стоял на краю осыпи с крайне огорченным видом и, когда я позвал его, только досадливо отмахнулся.

Вдруг он ринулся вперед, отчаянно взмахнул сачком, потом еще, еще — и радостный возглас разнесся над унылым пейзажем.

— Есть! Иди скорее!

Так просто? Не может быть!

Я запрыгал по осыпи к Володе — он копошился в кисее огромного своего сачка. Когда я подбежал, то увидел небольшую бабочку, которую Володя бережно держал в руке. Это был самец Пенелопы, с внешней стороны крыльев действительно похожий на большую лесную перламутровку, однако испод задних крыльев не оставлял никакого сомнения в том, что это Пенелопа. Перламутровые струи по серовато-зеленому фону подтверждали это.

— Ну что? Будешь фотографировать? — спросил Володя.

— Конечно,— сказал я, хотя понимал, что снимать пусть и живую, но все же слегка придавленную бабочку совсем не то, что подстеречь ее и снять не ловя...

Володя бережно посадил ее на камень. Похоже, бабочка приходила в себя, прежде чем взлететь. Володя даже взял сачок, чтобы в случае чего накрыть беглянку, а я принялся ползать вокруг, стараясь найти выразительный ракурс. Возможно, фотографий этой бабочки нет ни у кого в Союзе, а может быть, даже и в мире. И тут как раз показалось солнце...

Да, она, конечно, была красива, сидящая со сложенными крылышками на камне. Пенелопа!.. Было отчего волноваться, но, если честно, когда я снимал в подмосковном лесу обычную, не представляющую ценности для серьезного коллекционера перламутровку Латону на соцветии сиреневой скабиозы, а она, не обращая на меня внимания, перебирала ножками лепестки и, торопясь, совала в глубину каждого цветка свой тонкий изогнутый хоботок, и перламутровые «зеркальца» на исподе ее задних крыльев так и сверкали на солнце — восхищался я больше...

Потом я тоже начал карабкаться по камням и вдруг увидел точно такую же бабочку на соцветии зонтичного растеньица метрах в пятнадцати от меня. Хотя фотоаппарат был настроен и телеобъектив навинчен, так что достаточно было приблизиться к ней хотя бы метра на два, я взял на изготовку и сачок.

Истинное волнение наконец охватило меня. Одно дело фотографировать ту, которую поймал Володя Мещеряков, но другое — самому найти и сфотографировать легендарную Пенелопу!

Бабочка спокойно лакомилась нектаром, а я приблизился уже настолько, что мог сделать первый кадр. Но тут я совершил непростительную ошибку: решил сначала поймать Пенелопу. Зачем? Зачем?.. Волнуясь, наклонился над сачком, который смял цветущее растеньице, но бабочки сквозь кисею не увидел.

Осторожно перебрал кисею, думая, что она затерялась в одной из складок. Нет, ее не было. Наконец сообразил. Растеньице росло меж камней, а рядом — глубокие расщелины. Щель была как раз под сачком, в нее-то, наверное, и нырнула бабочка...

Странное дело, переживая свое невезение, я в глубине души испытывал ощущение справедливости происшедшего. Зачем я ее ловил? Разве то, что она никуда не улетала, давая мне возможность, поистине уникальную, сфотографировать ее прямо так, без всякого вреда для нее, как я обычно и делаю,— разве не в этом было мое везение?

Снова закрылся просвет, стало пасмурно, я вернулся к большому камню, рядом с которым лежали наши рюкзаки, и, расстроенный неудачей, слегка задремал. Володя продолжал охотиться на осыпи. И вдруг словно что-то заставило меня открыть глаза. Я посмотрел вниз и увидел двух великолепных синих махаонов — очевидно, самца и самку,— которые, кружась, постепенно приближались ко мне.

Я машинально нащупал сачок. Махаоны вдруг решительно полетели прямо на меня, оставалось только подставить сачок... Огромная темная бабочка затрепыхалась в кисее, мой сон мгновенно слетел, с бьющимся сердцем я осторожно достал бабочку из сачка.

Это оказалась свежая, совсем не облетанная самка хвостоносца Маака, чудесный синий махаон, самый лучший из тех, что мне удавалось видеть. Он был прекрасен и понравился даже искушенному Володе.

Уже когда мы спустились к машине и собрались ехать домой, я увидел бабочку павлиний глаз и, осторожно подкравшись, принялся фотографировать ее, удобно сидящую на большом камне. Володя решил еще раз подняться на осыпь — напоследок, на счастье, потому что вышло вдруг солнце.

Не прошло и десяти минут, как послышался пронзительный свист. Бегом, едва не срываясь с кручи, Володя спустился, держа пальцами за брюшко — кого бы вы думали? — самку Пенелопы! Редчайшую из редких, по-настоящему красивую бабочку, гораздо более красивую, чем самец,— темно-зеленовато-серую с угольно-черными пятнами, а по серо-зеленому фону испода — серебряные струи и линии.

— Звезда! Когда она летит — это звезда! — захлебываясь, повторял Володя, и глаза его сияли.— Ты знаешь, я уже совсем надежду потерял, и вдруг... Ее ни с кем не спутаешь, ни с кем — летит медленно, а крылья так и светятся! Ты не представляешь, как это великолепно, как жаль, что ты не видел, эх, если бы не такая погода! Ведь их здесь должно быть много...

Я начал фотографировать «звезду», а счастливый Володя подсвечивал маленьким зеркальцем, поймав в него солнечный лучик...

Юрий Аракчеев

Приморье — Москва

Ключевые слова: бабочки
Просмотров: 7040