Хранитель хакусской тайги

01 сентября 1984 года, 00:00

Фото Владимира Вяткина

Эти места севернее Байкала прорезала стальная трасса БАМа. Началось освоение богатств края. И люди, живущие и работающие здесь, думают о том, как рядом с огромной стройкой сохранить прибайкальскую тайгу.

Утонули за горизонтом огни бамовских городов, маяки на мысах. Наволокло облаков, заморосил дождь. Все чаще обрушивается носом на крутую байкальскую волну морской буксир «Таежник», недавнее и чрезвычайно полезное приобретение Северо-Байкальского лесхоза.

— Похоже, култук разыгрывается...— Капитан Юрий Фролов сам стоит на вахте. Мы держим курс на урочище Хакуса.

«Култук» — так тут называют юго-западный ветер, который несется вдоль по озеру, не встречая на своем пути никаких препятствий, кроме поднятых им самим волн. Они, случается, и семиметровой высоты достигают.

Угодья лесхоза подковой обнимают всю северо-восточную оконечность Байкала. Огромная территория — почти в половину Московской области. Сопки. До иных таежных кордонов посуху и не добраться. На моторке же не в любую погоду решишься.

Даже когда пожар в лесу и нужно срочно доставить людей к его очагу — тушить. Замолчит двигатель, развернет беспомощную лодку бортом к злой частой волне — пиши пропало. Так что для лесной охраны мощный морской катер — необходимость.

Замерцали наконец вдали три огонька. Это Хакуса. На столбе горит фонарь, да светятся на кордоне окна. Кстати, солярку для движка теперь тоже привозят на «Таежнике».

Включаем прожектор и идем прямо на берег — причала нет. Заскребло железо о камень: катер уперся в галечный барьер мелководья, отрабатывает помалу машиной,«держится кормой против волны. А она вдруг присмирела: то ли мы ушли от непогоды, то ли Байкал спать улегся. На лодке, что всю дорогу болталась за кормой, идем через полосу прибоя.

На берегу нас встречает молодой лесник Евгений Погребняк.

— И славно! — говорит он Фролову.— Завтра за дровами на «Таежнике» сходим.

Потом ведет нас по хрустящему, проседающему под ногами песку, вводит, подсвечивая фонариком, через тесноватые сени в дом, рубленный из соснового бруса. Дом по-деревенски, не до потолка, поделен дощатой перегородкой на горницу и кухню. На стене против печки висят на вешалке робы, плащи, форменные фуражка и куртка.

Женя споро вытрясает из горбовика — заплечного короба, с каким в тайге ягоду собирают,— бруснику. Присыпает сахаром, ставит тарелку на стол. А чай уже горячий.

В дверном проеме, щурясь на свет, появляется крепкого сложения мужчина. Как оказалось — Миша, брат Юрия Фролова, нашего капитана. Работает в Нижнеангарске мотористом у геологов. С Женей дружит. Вот приехал помочь дрова на зиму заготовить. Заготовка дров, так же как сбор ягоды и кедровых шишек,— лесникова страда.

— Миш, расскажи гостям, как ты медведя пугал,— просит Женя.

— А шут его знает, медведя этого,— смущается Миша, но рассказывает охотно: — Собирали мы сегодня с Женей бруснику в листве («листвой» здесь называют лиственничный лес). Согнулся пополам, совком ягоду поддеваю, в азарт вошел. Вдруг, глядь — медведь на меня бежит. Здоровенный! Я кричать, пугаю его. Оступился, однако, сам — и хлоп на землю. Медведя из виду потерял, но кричать на всякий случай не перестаю, тем более слышу — вроде бы еще один на меня бежит! Трещит валежником!

Молодой лесник Северо-Байкальского лесхоза Евгений Погребняк и его помощники на таежной тропе.

— Я ниже по склону ягоду собирал. Вдруг слышу, Миша как заорет! — вступает в разговор Женя.— Бегу на крик, падаю, горбовик меня по затылку колотит, а ружья, как на грех, нет при себе. Аж испариной покрылся. Прибегаю, все спокойно вокруг, листва не шелохнется, только Миша лежит за валежиной и ревет по-медвежьему...

— Медведь человека издали чует, всегда уйдет,— продолжает Женя.— А тут, видно, я его потревожил, он с испугу на Мишу и покатился. Сейчас недалеко от кордона ходит, бруснику ест. Прошлой ночью собаки его гоняли.

Стали вспоминать про медведей: кто что знает. Знали много забавных случаев. Например, один егерь у бухты Аяя зимовье себе построил. Аккуратное зимовье. Печку сложил. Табличку смастерил: «Здесь живет егерь. Просьба соблюдать чистоту и порядок». Пришел косолапый. Дверь снес, все разорил, печку выбросил, а табличку не тронул.

— А почему печку выбросил?

— Запах гари ему не нравится от печки-то. Он же зимовье себе под берлогу облюбовал.

Зимой, когда работы в лесхозе поменьше, и Погребняк и Фролов берут отпуск, идут на промысел. У каждого свой участок, заимки. Охотятся на белку, соболя. Медведей обычно не опасаются: корма в тайге много, значит, медведь сытый, спит и не шатается. Страшен же зимой волк. Он коварный, умный. У Фролова трех собак волки скрали.

— Когда лайка работает — белку, скажем, облаивает — забывает иной раз обо всем, только вверх и смотрит. А волк — он тут как тут, даже взвизгнуть пес не успеет,— удрученно говорит Женя.— Однако пора спать...

Я вышел на крыльцо. В тишине чуть слышно шелестел прибой. Давешний тяжелый мрак сменился неясным светом. Сразу вспомнилось: дважды за последние семь лет наблюдали здесь северное сияние. Может, думаю, и мне повезет. Нет, просто разведрило, небо словно припорошило искристым снегом, и Байкал вторил ему.

На тесовой завалине уютно спит облитая этим тихим светом белая лайка по кличке Норка. Всего их тут, на кордоне, четыре. Две у Погребняка, две у егеря, который живет по соседству.

Вдруг Норка бесшумно снялась, скользнула с завалины на песок, махом пошла к лесу, растворилась в черных древесных тенях. И залаяла. Заблажили и другие собаки. Я вдруг ощутил неожиданно — тайга вокруг, настоящая...

А всего в шестидесяти километрах идет сейчас по-над берегом озера, постукивая на новеньких рельсах, рабочий поезд из Кичеры.

Наутро первым проснулся, вскочил Женя, растопил печь, наскоро приготовил завтрак (сначала собак покормил), засобирался, заторопил всех — за дровами. Проверили трос, погрузили его на «Таежник». Пошли за пятнадцать километров.

Там, в бухточке, не доходя устья Фролихи-реки, лесник заприметил целый «склад» плавника. Бревен двадцать натаскал сюда Байкал.

Стали ворочать бревна. Работа тяжкая, но парни оказались на работу, как говорится, злые. И часа не прошло, как все было готово, и «Таежник», чуть осев кормой, потащил на кордон связанную накрепко пачку кругляка. Женя в тайге живет, а мы за дровами за пятнадцать верст ходили. « Почему?» — спрашиваю, «В лесу лишних деревьев нет»,— был ответ.

Никогда тайга не бывает столь нарядной, как осенью. Проплывают пурпурные осины, золотые лиственницы, лимонно-желтые березы. И все же какой-то скрытый холодок, исходящий от тайги даже теплым осенним днем, как-то незаметно проникает в тебя, порождая ощущение настороженности. И оно не покидает, напротив — усугубляется, когда оказываешься на берегу, в скопище тощих, как бы угнетенных чем-то деревьев.

— Угнетенный лес. Это точный научный термин. Лес у нас растет не благодаря, а вопреки природе! — говорит Женя.— Снимешь лопатой верхний слой почвы, а там — песок со снегом. Вечная мерзлота.

Вячеслав Григорьевич Сердюков, директор Севера-Байкальского лесхоза, рассматривает карту наиболее пожароопасных районов, взятых под особый контроль. Среди них — урочище Хакуса, озеро и река Фролика (снимок слева).

Поэтому и не увидишь здесь, как, скажем, в Иркутской области или в Туве, разлапистых, пушистых сосен и лиственниц, в которых чувствуется обилие жизненных соков, даже какое-то опьянение силой жизни. Но в прибайкальском лесу есть свое очарование, есть власть, которая заставляет вновь и вновь возвращаться в его прозрачную сень, хоть и напоминает он порой чахлую поросль на болотинах Тюменской области. Да, трудно растет этот лес. Но именно благодаря ему (во многом!) ясны воды Байкала. Реки и речушки, ручьи и дождевые потоки фильтруются его ягельниками, вбирают в себя холодную чистоту бережно сохраняемой им вечной мерзлоты.

Когда я рассказал о нашем путешествий за дровами по Байкалу директору лесхоза Вячеславу Григорьевичу Сердюкову, он заметил, что привычная картина лесопользования, входящая в наше сознание с детства, с букваря: тайга, лес, древесина, пиломатериалы, наконец, рама, которую мыла мама,— все это должно быть уточнено по отношению к тайге и вовсе не подходит к прибайкальским лесам. По законодательству они — водоохранные, здесь запрещена промышленная сплошная рубка. Разрешены только санитарная и выборочная.

— Конечно, Погребняку на дрова мы бы деревья выделили. Но сэкономил — и молодец! — так сказал Сердюков.— Мог он взять и валежник. Мог. И берет, если Байкал таких подарков не дарит. Но, в принципе, тайги лучше вообще не касаться. Там, где можно. Какое человеческое вмешательство показано, а какое — противопоказано здешним лесам? Вот, скажем, примемся мы их расчищать от валежника, а где гарантия, что не нарушится начальное звено в экологической цепи и в конце концов не уйдет отсюда соболь? Обход Погребняка — это по размерам территория целого лесхоза в средней полосе. Лесхоза, состоящего из нескольких лесничеств, поделенного на десятки лесниковых обходов. Там десятки, а то и сотни рабочих, дорогая техника. Но тот, среднеевропейский лес, никогда не даст такого экономического эффекта, как наша тайга, потому что здесь — пушнина, панты, кедрачи, ягода. Наша задача — сохранить первозданный биомир тайги, несмотря на то, что эти места прорезал БАМ.

Мы идем с Погребняком в глубь тайги. Меж красноватых в заходящем солнце стволов лиственниц, опушенных желтыми, уже готовыми опасть тонкими иглами,— темно-зеленая поросль брусники. Ягода поблескивает среди листков бордовым насыщенным цветом. Чуть в стороне от тропки — бурый конус муравейника.

— За разорение — штраф тридцать рублей! — говорит Женя, наклоняясь над муравейником.— Они не только санитары леса — с насекомыми-вредителями борются. Они и пожарные! Бросит, скажем, кто-то около муравейника окурок — они его живо погасят. Набегут стайкой и забрызгают кислотой.

А если нет поблизости муравьев? Сколько бед понаделали в тайге не потушенные до конца костры да брошенные окурки... Настоящий таежник знает, что летом в тайге с огнем не шутят. Ягель как трут. А рядом прошлогодние сухие иглы, и вот уже побежал огонек. А валежник — первая растопка. И пошел низовой пожар, набирая силу. Набрал — и взметнулся всепожирающим валом, в котором двадцатиметровые стволы сосен вспыхивают как спички. Потушить его уже невозможно. Можно только остановить: отжечь полосой лес на его пути.

— Теоретически,— рассказывал Евгений,— тот же медведь может поджечь лес: спихнет камень с гольца, тот поскачет вниз, набирая скорость, стукнется о другой — вот и искра. А искра на мох упала. Осколок стекла, сфокусировав солнечные лучи, может сработать как линза. Опять-таки теоретически. Практически у таежных пожаров две главные причины: приблизительно в десяти случаях из ста виноваты грозы. Ударит молния, а гром уже дымом пахнет. В остальных — вина человека. Неопытного в тайге, неосторожного с огнем.

Каждый свой обход Погребняк начинает с берега Байкала. Озеро Фролиха тоже входит в его владения.

После того как, перевалив через перевал Даван, в угодья лесхоза на берега Байкала пришел БАМ, кривая загораний резко поползла вверх. И неудивительно — население увеличилось в десять раз. В местах, куда раньше и охотник-промысловик не всякую зиму забредет, уже жили, работали, отдыхали сотни людей: не только прокладывали и обустраивали трассу, но и собирали ягоды, шишки, устраивали пикники.

О пожарах конца 70-х годов теперь напоминают лишь поросшие молодым кустарником гари. Если загорания и случаются, их удается быстро гасить, и они не успевают превратиться в пожары.

В лесхозе, проанализировав статистику, составили карту наиболее пожароопасных районов по месяцам. Вот, скажем, район подъемов Пыхтун и Тягун на старой трассе Северо-Байкальск — Нижнеангарск требует особого внимания в конце лета — начале осени. Вызревает ягода — и на обочине дороги длинной чередой выстраиваются «Жигули» бамовцев. А Слюдянка, Фролиха, Хакуса крайне уязвимы весь пожароопасный период. Там — рыбалка, там — горячие источники. И путь туда прямой по Байкалу. И не дальний.

Человек, вызвавший пожар в лесу, может заплатить государству за причиненный ущерб несколько тысяч рублей.

— Но какой от этого толк? — говорит Погребняк.— Лес-то ни за какие деньги не заставишь расти быстрее на пожарище. Выгорает гумус — плодородный слой почвы. Как его восстанавливать?

С мая по сентябрь райисполком объявляет леса запретной зоной. Только по его разрешению и по путевке лесхоза... Только после того, как с туристами проведен инструктаж... Только после того, как лесник оповещен, что в его обходе будут люди... Только тогда можно отправляться в тайгу в пожароопасный период.

Однако не все слушают радио, не все внимательно читают газеты, не для всех, к сожалению, щиты с надписями: 4 Внимание! Пожароопасный период! Въезд в лес закрыт!» — указ.

— Строительство БАМа еще не закончено,— делился своими заботами Женя.— На стройку постоянно приезжают новые люди. Знают, природа здесь местами почти не тронутая. У многих еще в голове не укладывается: как же так — тайга вокруг, сел в моторку — через полчаса ты уже в красивейшем месте. Ан нет! Нельзя, видите ли. А почему? Садятся — и едут. Или вот — рыбаки. Отправятся порыбачить, а привал — на берегу, у костра...

— Вот вы увидели в тайге костер.

Ваши действия? — спрашиваю я Женю.

— Прослежу, чтобы потушили первым делом костер, затем доставлю нарушителей на кордон. И оштрафую, конечно. Потом отправлю обратно в город. Получат разрешение — милости прошу.

Представляю, как Погребняк, другой раз и ночью, подходит к одиноко горящему в лесу костру, подле которого сидят иногда не совсем трезвые люди. Порой и вооруженные браконьеры.

Разные разговоры случались у таких костров. Бывало, сразу извинялись после короткой лекции-наставления. Бывало, и угрожали: иди, мол, отсюда! Чего привязался... Видишь — люди культурно отдыхают, никого не трогают!

— Я отдыхающих по-человечески понимаю,— продолжает Евгений.— Сам природу люблю. Но нельзя же ради этой любви самой же природой и рисковать?!

Мы идем по пружинистому седому ковру ягеля.

— Вон как растет — пышно! — замечает Женя.— Значит, воздух чистый, не то что в городах. Если атмосфера загазованная, ягель расти не будет — рассыплется.

Мне показалось — не только для меня он говорил. Это был и аргумент в постоянном внутреннем споре, который ведет с самим собой этот горожанин по рождению, строитель по образованию и восьмилетнему опыту работы, лесник по призванию.

Многие горожане мечтают о срубе в лесной глухомани. А попробуйте — бросьте город, поживите, как Евгений, в таком срубе круглый год, не в мечтах — наяву. Трудно.

Печка на кордоне без поддувала. У нее есть и под и свод. Не каприз это, а чтобы хлеб печь. Ведь Байкал замерзает только в январе, бушует озеро осенью, да так, что сорокаградусные холода его не берут, и Погребняк на своем кордоне отрезан от цивилизации — в магазин за хлебом не съездишь. Вот и пришлось овладевать искусством пекаря. И ему, и его жене.

...Первозданны леса по берегам уникального озера. В кронах охотится за белкой драгоценный соболь, переступая трухлявые валежины, бродит медведь. Чистые реки во мшистых берегах несут свои воды. За что нас будут благодарить потомки? За то, что, проложив новый железный путь, открыли дорогу к новым богатствам? Или за то, что сберегли Байкал рядом с огромной стройкой? И за то, и за другое, думается. В Северо-Байкальском лесхозе немало найдется людей, кто заслуживает благодарности. Среди них и Евгений Погребняк, молодой лесник из Хакусы.

Виктор Руденко, корр. АПН — специально для «Вокруг света»

Фото Владимира Вяткина

Урочище Хакуса, Бурятская АССР

Рубрика: Без рубрики
Ключевые слова: Байкал
Просмотров: 6891