Зов белой земли

01 января 2004 года, 00:00

Жиль Элькем

Отправившись 30 мая 2000 года с мыса Нордкап в Норвегии, французский путешественник Жиль Элькем совершил переход до Берингова пролива, на восточной окраине Чукотки. Этот путь длиной 12 000 км — от Атлантического до Тихого океана, проторенный по евразийской Арктике в одиночку на лодке, на лыжах, на оленьей и собачьей упряжках, — занял у него три года.

Март 1999 года. Бретань

Это приключение началось примерно 5 лет тому назад. Живя затворником в маленьком уединенном домике на бретонской равнине, я подолгу разглядывал атлас мира, висевший на стене моего кабинета. Здесь я готовился к своим экспедициям. Начиная с 20 лет я обошел значительную часть планеты, сначала в качестве простого странника, а затем, после основательного изучения законов Природы, как профессиональный фотограф и исследователь.

Но в одно мартовское утро я ощутил призыв более глубокий, тот, который заставил меня отложить все и задуматься о будущем. Я не хотел больше искать очередную точку на карте или новый сюжет для репортажа. Мне — скоро 40, и я хочу новой жизни, хочу сменить кожу, забыть мои корни и вновь стать кочевником, который сидит во мне. Мои глаза охватывали необъятность русской Арктики — от Атлантики до Тихого океана, от Баренцева моря до Берингова, — задерживаясь поочередно на других таинственных морях, названия которых звучали для меня как музыка — Белое, Карское, море Лаптевых, Восточно-Сибирское, Чукотское море. В то спокойное весеннее утро я отчетливо услышал эхо ледяного ветра в тундре, кружение оленьих стад в сумеречном свечении полярной ночи. Названия не столько говорили, сколько взывали ко мне: Ямал, Таймыр, Чукотка. Меня звали люди, которых я никогда еще не встречал. Этот крик, кажется, донесся из ночи времен, из той доисторической эпохи, когда человек должен был охотиться, чтобы выжить, скитаться, преследуя дичь. От этого человека неандертальской эпохи во мне осталось несколько генов, которые породили неудержимое и леденящее желание — зов Великого Севера.

31 марта 1999 года. Рождение проекта

Выбор в качестве «игровой площадки» России казался для меня очевидным с самого начала. Мне нужно было пространство для деятельности достаточно обширное, чтобы совершить вдалеке от цивилизации путешествие длиной в несколько лет. Кроме того, некоторые северные народности, сохранившие свои традиции, должны были удовлетворить мою жажду к познанию неизведанного в плане этнографическом. Сама цель экспедиции состояла в том, чтобы жить там, где не выживает большинство путешественников, адаптироваться к беспощадным условиям Арктики — чтобы лучше понять, лучше видеть, лучше чувствовать. Не оставаться простым наблюдателем, коим я был, когда делал свои разнообразные репортажи, а стать настоящим действующим лицом на сцене Великого Севера.

У меня, правда, был опыт жизни в Арктике почти 20-летней давности. В 23 года, вступив в маленькое общество Inuit Groenland, я изучал эскимосский язык, охотился и ловил рыбу, чтобы прокормить восьмерых собак в санной упряжке. Но теперь мое приключение обретало совсем иной масштаб: мне предстояло пройти не одну тысячу километров по полярной пустыне, пренебречь тысячей опасностей и жить в условиях, едва ли не самых безжалостных на планете. Во время пути, который будет длиться более тысячи дней, мне нужно было испытать не только свои физические возможности, но еще в большей степени — психические... При этом я подозревал также, что путешествие это может увлечь меня значительно дальше — до бескрайней Сибири. Осознав, что все это мне придется проделать в одиночестве, я, оглушенный грандиозностью своего проекта, попытался было подавить этот эмбрион безумия, но мое решение — я это чувствовал — уже взяло верх.

В общих чертах проект под названием «Арктика» поначалу являл собой несколько листков бумаги, куда были внесены: команда, состоящая из участника и руководителя в одном лице, путевые наметки, сделанные с помощью атласа, а также эфемерный, если учитывать мой счет в банке, бюджет. У меня не было ни единого су капитала, но при этом у меня не было и долгов. Я всегда избегал трат в кредит, поскольку они вели к несвободе, то есть к жизни, которой я себе не желал…

Подготовка к экспедиции была трудоемкой, изнурительной, выматывающей нервы, а порой и деморализующей. Я и не подозревал, что открыл ужасный мир, в котором слово значит немногим больше, чем чашка кофе со сливками. Но как бы там ни было, каждая дверь, закрывавшаяся передо мной, только удесятеряла мою решимость, каждая новая неудача только утверждала меня в ней — я распрямлялся, словно сжатая пружина, до последнего мгновения надеясь заполучить чудо-спонсора. Я отказывался признать, что задуманная мною трехлетняя авантюра не вписывается ни в чьи планы — настолько я был покорен красотой моего проекта и ослеплен жаждой приключений. Чудо-спонсор так и не появился, во всяком случае тогда, и для осуществления задуманного мне пришлось продать все, что у меня было: дом, машину, кое-какие мелочи. Но я не сожалел о потере этих материальных благ, потому что теперь был наконец абсолютно свободен.

Май 2000 года. Норвегия

30 мая. Термометр показывает 4°С, а я спускаю каяк в бухточке норвежского Порсангер-Фьорда. Место это расположено достаточно далеко за Полярным кругом — 70° с.ш. Несколько неподъемных рюкзаков, погруженных на борт с помощью пинка ногой, и — к моему великому изумлению, каяк остается на плаву.

Последний взгляд на запад, и я поворачиваюсь спиной к Атлантике. Моя цель далеко-далеко на востоке — Берингово море, более 12 тысяч километров сероватой трясины. Мыс Дежнева, располагающийся на крайнем востоке Чукотки, казался мне тогда недосягаемым, но экспедиция, которой я задолго до ее начала отдал чуть ли не всего себя, невзирая на все трудности и разочарования, началась…

И у меня уже не было иной альтернативы, как броситься в эту авантюру и грести, подобно одержимому, чтобы забыть о тоске и неуверенности, которые охватывали меня. После долгого дня плавания, с рассвета до полуночи, я устроил свой первый бивак на карнизе, нависающем над фьордом. Открыл бортовой журнал и записал без всяких эмоций: «День 1-й: 42 км».

Июнь 2000 года. Кольский полуостров, 400 км

Норвежский город Стурскуг противостоит русскому городу Борисоглебский. На одном берегу — страна четко управляемая, может быть, даже слишком хорошо организованная, с самого начала встречающая довольно холодно. На другом — симпатичный беспорядок, который одаряет человеческой теплотой, компенсирующей все неурядицы. Русский пограничный пост — не что иное, как простой деревянный домик. Туалеты — снаружи, на ничейной земле. Они тоже резко контрастируют с комфортабельными туалетами норвежского пограничного поста, которые встречают туристов. Приезжая на автомобилях из Киркенеса, те фотографируются на фоне русского пейзажа. А затем, купив на норвежские кроны русский сувенир, возвращаются, вполне довольные собой.

Я среди всех представленных товаров выбрал каяк для плавания по морю и, купив его, установил на маленькой повозке, чтобы с ее помощью преодолеть Кольский полуостров и добраться до Белого моря. Пересечение этой демаркационной зоны сопряжено с немалыми проблемами, поскольку для проезда транспорта граница закрыта. Потребовались месяцы хлопот и переговоров с российскими властями, чтобы получить специальное разрешение. Надо сказать, что русское полярное побережье — территория не слишком пригодная для туризма. На протяжении 100 км пограничная зона занята чередой впечатляющих гарнизонов и военных сооружений. Мне предстояло стать первым пешеходом, пересекшим эту границу.

Июль 2000 года. Белое море, 800 км

Белое море с его низинами, пустынными берегами и возникающими время от времени миражами способно повергнуть человека, особенно путешествующего в одиночку, в своего рода оцепенение. Достигнув Кандалакши, я спустил каяк на воду, чтобы плыть дальше. Сорок дней плавания вдоль пустынных берегов явили мне зрелище необычное и без конца обновляющееся — леса, возвышающиеся над морем, забавные морские млекопитающие, бесшумно плывущие рядом с лодкой, местные жители, ведущие на великом Русском Севере борьбу со стихией в состоянии полного экономического упадка.

Белый фасад монастыря — своего рода сигнальный огонь большого острова Соловки. В эту неспокойную пору он появился, освещенный заходящим солнцем, и затем исчез во мгле. Течение фарватера неумолимо относило меня к северу, и мне приходилось выкладываться изо всех сил, чтобы не проскочить мимо своей цели. Об этом отрезке пути в 20 км я думал много раз еще в начале своего путешествия. Я мысленно представлял себе эти суровые острова и то печальное прошлое, которое они воскрешали в памяти. И вот — по контрасту они, казалось, приглашали к своим берегам, а отблеск золоченых куполов заставил меня улыбнуться. Мне пришло в голову, что я больше семи часов плыву по направлению к тому, что узники ГУЛАГа считали адом.

Я причалил к островку, разбил палатку и возрадовался настоящему мгновению и необыкновенному покою. Два костра мерцали недалеко от монастыря. Возле одного из них пел какой-то мужчина. Никакой другой шум не нарушал тишины этой ранней ночи. Позади куполов восходила луна, и все застывало как единая картина. Соловки стали переломным моментом в моем пути. Там я нашел покой для души и ясность, необходимую для моего предприятия. После Соловков одиночество больше не удручало меня, я понял, что смогу свыкнуться с ним. Именно там мое путешествие началось по-настоящему.

Ну а пока мне предстояло плыть вверх по морю, чтобы достичь находящегося километрах в 20 отсюда Летнего Наволока. Потом была Мезенская губа, знаменитая своими морскими укреплениями: крепость с максимальной толщиной стены11 м — самое крупное морское укрепление в России и одно из крупнейших в мире. Здесь мне нужно было как следует подумать о плавании, так как течения в этом регионе наиболее опасны. Я отпраздновал свой сотый день пути и вторую тысячу преодоленных километров, подумывая об ограничении потребления продовольствия. Порывы ветра не стихали, и я воспользовался ситуацией, чтобы нанести визит обитателям Чецы. Прогулка по деревне оказалась недолгой, так как зимой в ней живут всего три семьи. Ни магазинов, ни школы, ни почты.

Пока жена Володи, одного из немногочисленных жителей деревни, поила меня чаем из старого самовара, в дом зашел Алексей, вернувшийся из леса. Он положил свою сумку, снял сапоги и устроился в углу; несмотря на преклонный возраст, глаза его искрились энергией. Грибы и десяток щук, которые он принес, стали моим подспорьем на зиму. Я всем сердцем ощутил щедрость и теплоту этих простых людей. Если бы не они, путешествие мое свелось бы к простому преодолению миль, а бортовой журнал с записанными в нем маршрутами выглядел ужасно нудным.

То, что я добрался до Мезени в соответствии с заранее разработанным планом, укрепило мою веру в себя. Я только что сделал большой «шаг» по России, и мне не терпелось начать свой долгий путь — по предстоящей зиме.

Полуостров КанинДекабрь 2000 года. Полуостров Канин, 2 200 км

Это были дни марша со скоростью улитки: я тащил сани с грузом 130 кг. Постоянно дул ветер, а над головой простиралось безнадежно серое небо. Какая земля, какой тяжелый труд! Каторга… хоть и добровольная. Я достиг пятой бригады стойбища оленеводов и десять дней жил в юрте моего друга ненца Алеши вместе с его женой Надей и маленькой дочкой Дарьей. Стойбище — крошечный остров растительности, затерянный в тундре, — располагалось вблизи леса. Женщины очень дорожили этим местом: помимо леса, где можно было добывать провизию, недалеко была замерзшая река.

В общей сложности здесь зимовало 20 человек — шесть семей, а также около 15 собак и стадо из 2 000 оленей. Я постоянно сопровождал Алексея в поисках большого стада и осваивал технику управления оленьей упряжкой. Территория показалась мне крайне сложной для передвижения, но сани были хорошо приспособлены к ней. Во время моего пребывания здесь небо слегка прояснялось лишь в интервале между 11 и 14 часами дня. В остальное время стояла долгая полярная ночь, поэтому искать стадо в тундре, в сумерках, без какого-либо ориентира, заметного глазу, для меня было сложно. Но не для Алеши. Он пояснял свою работу так: «Я знаю здесь каждое озерцо, каждый холм, каждое деревце. Никаких секретов, это — наша профессия».

Январь 2001 года. Малая тундра, 2 500 км

Я добрался до Малой тундры! Мой план вести оленью упряжку по ее бесконечным просторам наконец осуществился. Но, отправляясь в путь, я испытывал скорее тревогу, чем удовлетворение. Два моих оленя упорно трудились, снег доходил им до загривков. Трудился и я, поскольку должен был искать дорогу в бесконечном лесном лабиринте, а иногда прокладывать ее заступом и топором. Полярная ночь — это пора тяжелого испытания: кажется, что продвигаешься по длинному тоннелю. Когда разбираешь палатку поутру — еще стоит ночная темень. Когда разбиваешь бивак к 14 часам — уже наступает ночь.

Чем дальше я продвигался вниз по течению реки Сулы, тем больше мне казалось, что я шагаю прямиком в пасть дьявола. Погода становилась адской: проливные дожди чередовались с тридцатиградусным морозом. Прямо в палатке я искупался в ледяной воде так, что у меня промерзло все обмундирование. Теперь я страдал от сильного обморожения пальцев рук и ног. Отставание от графика продолжало увеличиваться, и мне приходилось тщательно экономить все: продовольствие, свечи, спички. Мой караван можно было назвать теперь «Великим отступлением из России». Выглядело это так: во главе шел согбенный исследователь, прокладывающий дорогу, за ним два оленя, на веревках и аркбутанах тянущие сани, которые увязали через каждые полсотни метров, замыкала кортеж собака с опущенным хвостом, которая не повышала ни престижа, ни скорости нашего обоза. За 20 дней с начала похода я едва ли больше двух раз заметил солнце. Пейзаж в серых тонах еще более усиливал чувство одиночества, спасало только то, что времени на размышления просто не было.

На память мне тогда не раз приходили слова моих знакомых оленеводов: «С твоими оленями ты недалеко уйдешь. Изголодавшись, они откажутся идти. Тебе надо заменить их дня через два или три». Но, к несчастью, стойбища на пути я не встретил. И в это утро я прекрасно понимал, что сил у коренного оленя больше нет, когда же он внезапно упал на месте, я подумал об ударе судьбы. Десять раз он поднимался в ответ на мои мольбы –– и падал снова. Нам нужно было добраться до какой-нибудь лачуги и переждать, пока он выздоровеет. Но ни одно из моих животных не дожило до этого. Изнуренные, они валились, чтобы больше не подняться.

Так из крайней нужды я внезапно попал в изобилие. Я и представить не мог, сколь сильным было и мое недоедание: эти килограммы мяса я проглатывал не в силах насытиться. Чувствовал ли я грусть, когда добивал своих оленей? Не буду говорить об этом. Законы Арктики безжалостны: когда человеку нужно выжить, у него пробуждается животный инстинкт, и он утрачивает всякую сентиментальность. Мое тело заставляло считаться с необходимостью: это мне нужно, чтобы кормиться, есть, пожирать.

Март 2001 года. Баренцево море, 3 000 км

«Остановись и заходи согреться. Ты можешь выспаться здесь, и у меня есть еда для тебя», — от этих простых слов Альберта сразу стало спокойно и хорошо. В ожидании ужина я принялся выдирать льдинки из своей бороды. Альберту 71 год, но он продолжает ловить рыбу и охотиться. Можно ли вообразить уединение, подобное тому, в котором находится Альберт? До ближайшей деревни не менее 200 километров!

Часто в течение дня я размышлял о целесообразности таскания саней в полярной пустыне, но каждая встреча, даже будучи редкой, приносила мне несказанную радость и чувство душевного комфорта. На последнем этапе пути мне встретились три смелые женщины и двое мужчин — пять метеорологов с мыса Константиновского. Уроженцы Архангельска, они регистрируют метеоданные, не имея возможности передать их: радио сломалось. 11 месяцев из 12 они живут на мысе с запасом провианта на один год, без средств связи, если не считать телеграфного аппарата Морзе. Надо ли говорить, что мой мобильный телефон и карманный калькулятор произвели на них сильное впечатление. Во время обсуждения энергии батареек калькулятора Сергей, начальник базы, внезапно прервал меня и заявил весьма торжественным тоном: «У нас в России есть калькуляторы, с помощью которых считают более 100 лет и без всяких батареек». Потом вышел и вернулся с необыкновенным предметом — знаменитыми русскими счетами! Да и можно ли жить уединенно месяцами на арктическом побережье при температуре –30°С, если потерять чувство юмора.

Апрель 2001 года. Карское море, 3 500 км

Кончилось одиночество последних месяцев. У меня теперь пять собак, участвующих во всех моих приключениях — и хороших, и не очень. Эта упряжка собиралась отовсюду. Но зато теперь нет больше ни веревок, ни ремней оленьей упряжки, и это неоценимо. Моя палатка расположена посреди Югорского полуострова. Позади — Баренцево море и Европа. Впереди — Карское море и Азия. Слева — остров Вайгач, дальше к северу — Новая Земля. Для меня эта географическая точка — более чем этап пути: я завершил переход через европейскую Арктику и вступил в Сибирь — это еще 8 000 км. По крайней мере, тогда я полагал именно так, но силы Природы рассудили по-иному: воды Байдарацкой губы, отделявшей меня от полуострова Ямал, открылись, и это вынудило меня переориентировать путь к югу, через Воркуту. Говоря иными словами, нужно было опять повернуть в Европу, перейдя сначала через Уральские горы, что означало крюк длиной почти в тысячу километров.

Май 2001 года. Урал, 4 000 км

Прощаясь, Коля сжимал меня в объятиях, не зная, что сказать. Я в свою очередь говорил слова благодарности: пребыванием в Воргашоре, маленьком шахтерском городке в пригороде Воркуты, я обязан именно ему. Ожидавшие новых приключений собаки с радостью прервали наше расставание. Барс наблюдал за мной своими большими круглыми глазами, будто спрашивая, какая еще новая причуда взбрела на ум хозяину. Из-за снега мы лишились санной тяги. Теперь каждая собака несла вьюк в 4 кг — немного, если сравнивать с верблюдом, я невольно вспомнил свой переход по Сахаре 10-летней давности… Я в последний раз оглянулся назад и после такой теплоты и дружбы почувствовал себя потерянным и одиноким. Это неприятное ощущение длилось дня два, но, как всегда, с одиночеством пришлось смириться.

Мы продвигались вдоль реки Воркуты, и с каждым днем все явственнее чувствовалось приближение весны. Вот и первая бабочка, потом — ручей, журчащий в ложбине, приметы, вызывающие неописуемое волнение. Надо прожить целую зиму вне дома, чтобы понять радость, которую испытываешь при виде маленького цветка, храбро пробивающегося через снежный пласт. 30 мая 2001 года по завершении перехода в 27 км я снова оказался в Азии. Межевой столб указывал границу между двумя континентами. Мы — на полярном Урале.

Узкий проход отмечает линию водораздела между Карским морем и бассейном Оби, реки, до которой я доберусь несколькими днями позднее. Лабытнанги станет завершением моего зимнего этапа. В моем кильватере уже 4 000 км. Я богатый человек, богатый моментами испытаний и сбивающими с толку контрастами.

Обская губаИюль 2001 года. Обская губа, 4 500 км

В глазах моих друзей из Лабытнанги читалось беспокойство: они смотрели, как я ухожу в одиночестве. У Великой Обской губы, с ее яростными порывами ветра, дурная слава, и предпринимать путешествие одному, на каяке, им казалось безумием. Я совсем один, без моих верных собак, уже отправленных к месту назначения — в маленькую ненецкую деревню Антипаюта, в 800 км дальше к северу.

Я решил не идти к главному рукаву Оби, а следовать лабиринту ее фарватеров — это более прямой путь на восток, да и течение благоприятнее. В результате я оказался среди заболоченных берегов, населенных миллионами комаров. Рыбная ловля — и особенно ценного на Оби муксуна — в это время здесь в самом разгаре. Пейзаж, остававшийся позади, по мере моего продвижения постепенно превращался в туманный мираж, сквозь который изредка проглядывали вершины Урала.

Ветер усилился до 5 баллов по шкале Бофорта, а волны, которые я старался преодолеть, становились все более свирепыми. Осмотрев горизонт в бинокль и поняв, что низкие и заболоченные острова дельты Оби на обозримом расстоянии не видны, я изо всех сил налег на весла, чтобы закончить наконец путь, который выведет меня из дельты. Пятнадцать дней жизни в болотах почти отвратили меня от путешествия. В августе появилась черная мошкара, и жизнь на биваке стала невыносимой. Никогда не описать мне муки, которым подвергаются жертвы этих насекомых!

Барометр непрерывно падал, и я посматривал на небо с некоторой тревогой. В 4 утра скорость ветра достигла 120 км/ч. Дождь хлестал по моей маленькой палатке, мы — в глубине впадины: Обская губа белая от пены. Я бросил взгляд в окошко: каяк лежал на берегу, засыпанный песком. Я снял эту сцену и внезапно осознал, что силой урагана поднимается вода! Через несколько минут каяк будет накрыт разбушевавшимися волнами. Я оставил камеру и мгновенно выбежал наружу, чтобы спасти лодку. У некоторых кораблей такого шанса не оказалось, в последующие дни я увидел их выброшенными на отмель.

Я немного волновался, когда причаливал к ненецкому чуму — типи из оленьих шкур. На смену народу ханты, к которым я приплыл в первую неделю, явились ненцы, в течение лета промышлявшие рыбной ловлей. Меня везде встречали с любопытством, но особое внимание привлекал каяк: как я приплыл издалека без мотора?

Хе — древняя деревня, ликвидированная в 1961 году как «неперспективная». Единственный житель этого поселения — Сергей, сын ненца и материкоми. Сегодня от его деревни ничего не осталось, разве что кладбище, возле которого недавно в память о первых колонистах 1512 года построили православную церковь. Сергей напомнил мне пионеров Дикого Запада. Поработав диспетчером в Надымском аэропорту, он выкупил кусок земли в своей родной деревне и построил там избу, где и живет теперь круглый год, занимаясь рыбной ловлей и охотой. Он угостил меня копченым муксуном и даже несколькими огурцами, выращенными в теплице у самого Полярного круга. «Возвращайся, когда хочешь, и живи здесь!» — были его последние слова, которые я не могу забыть.

СобакиЯнварь 2002 г. Гыданский полуостров, 5 500 км

После команды «трогаться» собаки прошли несколько метров и сани зарылись в сугроб. Вытащить их одному невозможно. Мои хвостатые попутчики, гораздо меньше меня озабоченные случившимся, тут же уселись наблюдать за мной. Привыкшие к небольшим пробежкам вокруг деревни Антипаюта, они были абсолютно не готовы к экспедиционной жизни, тем более с грузом в 400 кг. Я пребывал в сомнениях. Ближайшая стоянка была намечена на расстоянии 700 км. Я надеялся найти базу примерно в 500 км отсюда, но точное ее местоположение мне было неизвестно. Полуостров Гыданский, отделяющий бассейн Оби от бассейна Енисея, пустынный, гористый, изборожденный реками и каньонами, вне всякого сомнения, был самым диким и малонаселенным районом во всей сибирской тундре. Я не нашел на своем пути ни следа, ни избы, ни даже кочевья. Это было 24 декабря –– в сердце полярной ночи, то есть на следующий день после самого короткого дня года.

С помощью вовремя подоспевшего охотника Бориса я вытянул сани и с достоинством пересек деревню, преодолев 20 км до бивака, который я расположил на припае. Но из-за пурги, длившейся без передышки по 10 дней, нужно было все устанавливать заново. Новые собаки, оставшиеся снаружи, оказались в незавидном положении, но очень быстро осознали, что никакое жилище их больше не защитит, и лишь снег станет их единственным покрывалом от ветра, постоянно дующего в тундре.

Я должен найти устье реки Сале-паютаяха, по которой мы поднимались до истока, но сведения, которые дал Борис, не соответствовали ни моей карте, ни моим глазам. Тогда я решил пойти на разведку пешком. Сегодня 1 января 2002 года — время прекрасное и спокойное. Я освободил собак, внимательно наблюдая за четырьмя новичками. Огромная оранжевая луна погрузилась в прибрежные льды, прежде чем вновь подняться на моем северном горизонте. Я продолжил свой путь к югу, когда между двумя собаками началась стычка, внезапно перешедшая в общую драку. Собаки, превратившиеся в волков, жаждущих крови, набросились на Сокола, который отбивался, как сущий дьявол. Я немедленно вмешался в эту свалку, но мои крики и удары ногами слабо воздействовали на эту взбесившуюся банду.

Я кричал, вопил, бил, я был просто уничтожен этой ужасной сценой. Когда мне наконец удалось разогнать стаю, Сокол неподвижно лежал в выемке льдины. Уставший и вконец вымотанный, я схватил ружье, чтобы прервать его страдания, но он вдруг, пошатываясь, поднялся и при моем приближении снова упал. Несколько мгновений я пытался согреть и успокоить его. Но его лапы уже замерзали, температура –45°. Я быстро взвалил его на плечи и понесся в стойбище, молясь, чтобы он выжил. Наконец –– палатка! Сокол входит в нее сам, зная, что это его спасение. Я укладываю его на мою оленью шкуру, нежно глажу, потом разжигаю печку. Температура быстро поднимается, и Сокол как будто оживает, хотя его дыхание еще затруднено. Добрые глаза смотрят на меня, словно спрашивая о причинах такой злобы. Потом он вытягивается во всю длину, его дыхание превращается в хрип, язык вываливается. Я пытаюсь подбодрить его взглядом, массирую его сердце. Все напрасно…

«Не умирай, Сокол, я умоляю тебя!» Но Сокол уже мертв, и я плачу. Собаки снаружи все поняли и лежат молча. Сокол — великолепная лайка с Новой Земли — хотел быть другом для всех, у него был жизнерадостный нрав, который скрашивал нашу дорогу. Он — моя первая собака, я любил его больше всех. Без сомнения, именно по этой причине он был нелюбим остальными. Теперь его молодое тело лежит во льдах Тазовской губы. Я покинул его навсегда…

Я изо всех сил торопился покинуть это проклятое место. Собаки поняли, что я управляю ими железной рукой, и ни одна из них не противилась моим командам. Мы продвигаемся прямо на юг, к реке Большая Харвутаяха, и я не останавливаю упряжку до самой ночи. Белый конический силуэт на берегу — это, безусловно, чум. Я — почти счастлив. Его обитатель Валентин встретил меня приветливо, сделал мне «кисси» (болотные сапоги из оленьих шкур), прибив к ним подметки из соломы.

«Твое путешествие будет тяжелым. Ты можешь замерзнуть в дороге. Мы будем ждать новостей от тебя по радио Дудинки», — это были его напутственные, не слишком ободряющие слова.

Прощайте, люди и Обская губа! Чем дальше я продвигался по полуострову Гыданскому, тем ниже опускались показания термометра и тем сильнее становилось впечатление, будто я вступил в тоннель, который ведет в никуда…

Мои записи — лаконичные каракули в бортовом журнале — свидетельствуют:
8 января, –52°, это жестоко, бесчеловечно
10 января, –58°, пронзительный восточный ветер, обморожение пальца, усилились ревматические боли
11 января, –52°, спина одеревенела, невозможно шевельнуться, плачевное состояние
12 января, –55°, пурга, изнурен, даже не могу писать в журнале... Выдержу ли?
13 января, –45°, как хорошо в палатке, наконец, немного передышки
16 января, –42°, 5 000 км от мыса Нордкап
17 января, –55°, возвращение солнца, наконец-то!

Я уже знал, что бензина, как и других необходимых для моего существования припасов, не хватит, если принять во внимание мое крайне медленное продвижение. Мобильный телефон не работал со времени отправления из Антипаюты, иными словами, связи с внешним миром больше не было. В глубине души мне нравился этот вызов, он не пугал меня. Мне придется быть сильным, ведь непростительна даже малейшая тактическая ошибка. Каждый вечер я упражнялся, устанавливая палатку в перчатках, влажных от дневной работы. «Только не лишиться рук», — то и дело повторял я, как заклинание. Разбив палатку, я был все-таки спасен, хотя бесполезные культи едва подавали признаки жизни. Этот прискорбный эпизод заставил меня осознать свою крайнюю уязвимость. В этой ледяной вселенной я был эквилибристом на канате, натянутом над пустотой.

Собаки, как и я, неважно переносили такую температуру. У храброго Кисс-Кисса шла кровь горлом –– так велика была нагрузка на его сердце. Умение распределять усилия собак крайне важно, когда речь идет о беге при –50°. Но это не всегда возможно в таком пути, полном непредвиденных препятствий. Сдвигая с места застрявшие сани, я надрывал поясницу и обливался потом. Вечером мои шкуры превратились в скафандр, который я с трудом снял — как же хорошо время от времени позволять себе роскошь пользоваться печкой. Но потом все равно наступает утро, когда приходится приводить в должный вид задубелую одежду, чтобы натянуть ее на себя. Если бы только хватило бензина, но я с ужасом ждал срока, определенного по всем расчетам: одна неделя без печи в конце маршрута, то есть перед намеченной базой газовиков. Осилю ли я этот переход? Необходимо экономить на всем и не зажигать печь до вечера. Под утро я буду подогревать палатку только свечой. Я постоянно собирал небольшие поленья во время пути: надеялся, что скоро у меня будет костер и я смогу все высушить.

21 января — спокойное время. Я остановил сани на песчаной лагуне, распряг собак и принялся готовить очаг. Снова полнолуние, почти месяц миновал со дня моего отъезда из Антипаюты. Полярное сияние освещало небо Севера. Я наблюдал за своим стойбищем позади костра. Пушок, мой коренной пес, смотрел на меня своими волчьими глазами. Неужели я на планете Земля? Это воистину ирреально! Костер из корней деревьев не давал никакого тепла. И тому была причина: термометр показывал –62°. Я закончил обед у костра, от искр, принесенных поднимающимся ветром, загорелась перчатка. К несчастью, вскоре поднялась буря, и мое пристанище –– палатка терзалась неистовым шквалом. Вот она, сибирская зима, мороз, который сковывает вас и больше не отпускает. Жизненно важно не вымокнуть, но это очень трудно, и я много времени провожу на биваке. И все же, если проанализировать мое положение, трудности не так уж возросли. Настоящее беспокойство вызывало лишь время, необходимое для прохождения пути, и проблемы бивака, которые, принимая во внимание усиление мороза, удвоились. Каждое движение оказывалось невероятно медленным. Даже рассудок как будто затормозился. Результат: три часа на путь, четыре часа сна, остальное –– жалкое существование крота...

Ближе к истоку русло реки становилось каньоном. Я наблюдал, как сгущается туман. Какой холод и какая дикая красота! Этот холод настолько силен, что обжигает язык, глаза, склеивает веки, стоит их сомкнуть. Я очень надеялся найти стойбище оленеводов, единственных кочевников, остающихся в этом районе в это время года, но в течение недели так и не напал на их след. Без сомнения, мне еще повезло, что я не превратился в ходячий кусок льда.

Мы достигли реки Мессояха и побили собственный рекорд: сегодня было пройдено 40 км, настолько благоприятно состояние льда. Во мне просыпалась надежда, тем более что вновь появилось солнце. Я долго наблюдал за красным диском, который поднимался над горизонтом и мало-помалу желтел, и радовался, как ребенок. В течение недели я встречал останки осенних жилищ рыбаков. Но где же база газовиков? Возбужденные собаки обнаружили ее в тот же день. Мы проезжали мимо обломков газопровода и внезапно увидели черную точку в излучине реки: машина, очевидно, направлялась прямо к нам. Наверное, вид у меня был дикий, странный, и я не мог удержаться от хохота, глядя, как изумленно рассматривает мужчина мои нелепые наряд и экипаж.

— Ты откуда?

— Из Антипаюты.

— ?

Я в свою очередь с еще большим любопытством спросил, откуда едет он. Из Соленого, сообщил водитель, это всего в пяти километрах отсюда.

Что сказать о базах газовиков, которые я повстречал прежде, чем добрался до Енисея? Это огромные полевые бараки, но прием, оказанный мне их обитателями, людьми, работающими в неимоверно суровых условиях, был необычайно теплым.

И вот наконец долгожданный Енисей, во всем своем великолепии. Несмотря на препятствия, которые замедляли наше продвижение: сильный ветер, не дающий дышать, и температуру –45°, он показался мне менее суровым, чем Обь. Ледокол прокладывал себе путь вдоль северного побережья. Почти каждый день одно из таких судов осуществляет связь по маршруту Мурманск—Дудинка через Архангельск. После изнуряющего пути против ветра мы прибыли в Дудинку.

Жиль Элькем | Фото автора

Перевод Динары Селиверстовой

Продолжение следует...

Ключевые слова: путешествия
Просмотров: 6351