Оазисы океана

01 мая 1984 года, 00:00

Летучие рыбы

Наше научное судно, занимавшееся исследованием донной ихтиофауны, возвращалось из Антарктики. За долгий переход — полтора месяца — было переделано все, что только могло прийти в голову. Мы еще не дошли до экватора, а я уже написал свою часть рейсового отчета. Книжки из судовой библиотеки давно прочитаны. Все материалы, собранные в рейсе, переписаны и упакованы. Что делать от завтрака до обеда, от обеда до полдника, от полдника до ужина? Хорошо тем, кто стоит вахту!

Наше судно было траулером бортового траления. Те, кто ходил на таких судах, знают, что в том месте, где скулы судна сходятся в форштевень, сверху есть удобная для сидения площадка. Я часами сидел там и рассматривал воду перед собой.

Судно находилось где-то посредине Атлантики, близ экватора. Погода стояла тихая, но отголоски осенних штормов, которые сейчас начинались где-то там, у нас за спиной, в оставленной нами Антарктике, и весенних, что только-только отгремели на севере, куда мы стремились (дело было в начале апреля), огромными валами зыби катились нам навстречу.

В течение нескольких минут судно взбиралось на вершину водяной горы. Там оно на секунду замирало — я имел возможность окинуть взглядом бесконечную вереницу стеклянистых, бликующих волн,— а затем начинало свое скольжение вниз. Чем ближе к подножию, тем выше вздымался кажущийся отвесным склон следующей водяной горы.

Я никогда не уставал наблюдать эту противоречивость воды — гигантскую мощь волн, способных смять, уничтожить нас в мгновение ока, и ту податливость, с которой вода расступалась, рассыпалась под напором нашего форштевня и с жалобным плеском и шелестом уносилась вдоль бортов.

Вода представлялась совершенно непроницаемой для взгляда. И вдруг в этой, как оказалось, стеклянно-прозрачной воде я увидел довольно крупную рыбу, увлекаемую прямо под форштевень. Некоторое время она стремилась уйти от него, энергично работая хвостом,— ничего не получалось. И вдруг в тот момент, когда форштевень должен был ударить, уничтожить ее, рыба совершила отчаянный рывок, выскочила на поверхность и, раскрыв свои грудные и брюшные плавники, превратилась в серебряный самолетик с радужно переливающимися крыльями. Еще секунду-другую она неслась над водой, затем взмыла в воздух и помчалась в сторону от судна, накренившись на одно крыло и описывая плавную дугу. Взметнулся белый всплеск, и радужно-серебристый самолетик исчез.

Летучая рыба! Сотни раз на дню я видел этих удивительных существ. Они взлетают поодиночке и стаями, и я давно перестал обращать на них внимание, но впервые наблюдал всю механику полета так близко.

Летучих рыб довольно много видов. Только в Атлантике их не менее пятнадцати, однако повсеместно преобладают экзоцетусы. Выглядят они так. Тупая головка с очень крупными глазами, сжатое с боков серебристое тело и темная спинка, мощный хвостовой плавник, нижняя ветвь которого развита значительно сильнее верхней. Именно благодаря такому устройству рыба, уже вырвавшаяся в воздух, еще продолжает наращивать скорость, отталкиваясь от воды сильными гребками хвоста.

Но главное в этой рыбе, конечно, грудные плавники. Огромные, составляющие более половины длины тела, овально-четырехугольные или острокрыловидные. Между лучами плавников натянута прозрачная перепонка. Крылья у некоторых видов монотонно-серые, у других — темные, с чередующимися бесцветными и окрашенными полосами. Это и создает издали впечатление радужности. Поскольку грудные и брюшные плавники располагаются на разных уровнях — первые на уровне глаз, а вторые на брюшке,— летучая рыба с расправленными плавниками похожа на биплан.

Вся жизнь летучих рыб проходит в верхних слоях воды. Кажется, что эти рыбы есть в океане всюду, что они почти равномерно заселяют всю тропическую зону. Но простейшие подсчеты количества летучек, выпрыгивающих из воды, свидетельствуют об ином. Если двигаться от берега в сторону открытого океана, летучих рыб сначала будет немного. Затем, над глубинами 1000—2000 метров, количество их заметно возрастет, а в открытом океане снизится и будет держаться примерно на одном уровне до противоположного побережья. Там все повторится: над теми же примерно глубинами численность летучих рыб возрастет и опять упадет над мелководьем. Это не исключает, конечно, случаев, когда в безжизненном, казалось бы, открытом океане вдруг объявляется словно оазис, в котором не только летучие рыбы, но и другие обитатели моря. Правда, площадь таких «оазисов» невелика.

Вообще говоря, сравнение океана с пустыней неуместно — так они различны, но сходство есть, и оно принципиальное.

Что такое оазис в пустыне? Это место, где возникли условия для образования повышенной биологической продуктивности. И в океане тоже. Биологическая продуктивность начинается от растений — почти единственных поставщиков органического вещества на планете. А для них нужны: солнце, углекислый газ, вода и минеральные соли. И солнца, и углекислого газа в пустынях и океанах хватает. Но в пустынях нет воды, а поверхностные слои в океане, где протекает фотосинтез, часто обеднены минеральными солями. Это лимитирующие факторы. Где в пустынях возникают оазисы? Каждый скажет: там, где есть вода. Ну а в океанах? Там, где обеспечен доступ к поверхности минеральных солей.

Минеральных солей в океанах очень много, но они находятся на больших глубинах, и оазисы в океане образуются там, где есть условия для проникновения солей вверх, к дневной поверхности.

Вблизи экватора с востока на запад идут два течения примерно параллельно друг другу. Вода в них вращается вокруг оси течений, причем в разные стороны,— получается, что глубинные слои, обогащенные минеральными солями, как бы подсасываются на поверхность. Так в результате «эффекта поперечной циркуляции», как называют это явление, образуется здесь зона повышенной продуктивности.

Вот к этим оазисам и тяготеет большинство летучих рыб и другой океанской живности.

Способность к планирующему полету дает летучке возможность покидать воду в случае опасности. Однако и воздух не дарует надежную защиту.

Однажды я стоял на верхнем мостике и наблюдал за птицами. Рядом с судном довольно часто можно видеть пернатых. Маленькие черные качурки — их еще называют морскими ласточками — исполняют свой полет-танец за кормой, что-то хватая клювиками с поверхности воды. Низко над судном и рядом с ним барражируют олуши, напоминающие современные сверхзвуковые истребители: вытянутое в струнку острое тело, посаженные несколько сзади узкие крылья.

Другие птицы могут часами парить за судном, как бы эскортируя его. Я часто недоумевал: зачем им это надо? Что за выгоду они себе в этом находят? И вот стою и вижу, как черно-белая птица с длинным пером, торчащим из середины хвоста, и разбойными глазами парит рядом с судном — совсем недалеко от меня,— изредка взмахивая крыльями. Я внимательно рассматривал ее и вдруг уловил брошенный в мою сторону изучающий взгляд.

Не знаю, сколько продолжалось бы это взаимное изучение, но тут из-под носа судна вырвалось несколько летучих рыб, птица заложила крутой вираж и скользнула вдогонку. Она черной тенью неслась над волнами, неотвратимо настигая жертву, но...

Всплеск! — и рыба опять в воде. Неудачник обескураженно замахал крыльями, совершил круг, набрал высоту, словно раздумывая, возвращаться ли на прежнее место или отвалить в сторону... Но нет! Опять подлетел к судну, сделал несколько взмахов, пристраиваясь поудобнее, и застыл неподвижно, изредка покачиваясь в струях воздуха. Мне стало смешно, но тут я опять поймал его взгляд, брошенный в мою сторону. Он как бы подмигнул мне, говоря: «Видел, как я ее? Ничего! Мое от меня не уйдет!»

Без специальных приборов трудно определить, какое расстояние может преодолеть по воздуху летучая рыба. Как правило, летит она недалеко, особенно когда море неспокойно. Мелкие рыбехи обычно вылетают целыми стайками и тут же плюхаются в воду. Крупные держатся группами по две-три и летят солидно и подальше.

Рекордные по дальности полеты я наблюдал у Гвинеи. Был такой штиль, что совершенно зеркальная вода не нарушалась ни одной волной, кроме «усов», разбегающихся от носа судна. Вода расступалась неохотно, словно это была какая-то вязкая жидкость, вроде глицерина. Вдруг из-под носа судна выскочила летучка и начала разгон. Каждый удар хвоста рождал круги, подобные тому, что остаются на воде от брошенного камня. Наконец рыба взмыла на высоту одного-полутора метров и полетела, слегка покачиваясь с крыла на крыло. Вот она снизилась, опять коснулась хвостом воды и снова взмыла. И так несколько раз. Как правило, летучка делает по два-три таких цикла, не больше, но эта улетела так далеко, что я даже в бинокль не смог увидеть, где же она скрылась в воде.

Днем рыбы летят всегда в сторону от нашего курса. Я не знаю исключения из этого правила. В светлое время они никогда не поднимаются хотя бы на уровень борта среднего траулера, то есть на высоту двух-трех метров. Но зато ночью рыбы этому правилу изменяют, шлепаются на палубу, а оттуда — прямой путь на сковородку. В одном из рейсов — на тропическом этапе плавания — наш судовой кот Васька даже отказался от своего «довольствия» и перешел жить на палубу, стал питаться только летучими рыбами. От наших приношений он брезгливо отворачивался. Каждую ночь он устраивал засаду на летучих рыб, утаскивал добычу под траловую лебедку и съедал ее со зловещими подвываниями, хотя никто и не покушался на его «пайку».

Рекорд высоты полета рыбы я тоже наблюдал ночью. Дело было на вахте второго штурмана, то есть между нулем и четырьмя часами утра. Наверное, ближе к нулю, помнится, темнота была — глаза выколи! Я находился в рубке. Второй штурман восседал на своем сиденье-седле, привычно вглядываясь в ночь. В темноте рубки светились лишь огоньки приборов. Вдруг раздался сильный сочный звук, словно в стекло рубки кто-то залепил спелым помидором. Штурман от неожиданности так резко отпрянул, что свалился с седла на палубу. Мы зажгли свет и ахнули: на стекле, как раз напротив лица штурмана, виднелось бесформенное пятно.

Уже догадываясь, в чем дело, я выбежал из рубки и прямо под ней, на чехле траловой лебедки, нашел летучку с разбитой головой.

Я дописываю эти строки и поглядываю в иллюминатор своей каюты. Погода свежая. Ветер срывает пену с гребней изумрудных волн. И мне хорошо видно, как вылетают из воды то поодиночке, то группами летучие рыбы и уносятся в стороны, оставляя после своего исчезновения быстро тающее белое пятно всплеска.

Прилипалы и другие

...Мы ждали встречи с судном, работающим в паре с нами. Это небольшое суденышко выполняло гидрологические работы. Помимо всего прочего, оно везло для нас почту, полученную на рыболовной базе, а посему мы с нетерпением ждали его появления.

За плечами была большая траловая съемка со всеми присущими ей «удовольствиями»: 18—20-часовым рабочим днем, натруженными спинами, исколотыми, изрезанными руками, на которых образовались специфические мозоли от слизи рыб и кальмаров; тысячами промеренных рыб, кальмаров и креветок; заполнениями траловых карточек, бланков биоанализов, массовых промеров и так далее и тому подобное...

Я скинул рубашку, улегся грудью на леера и бездумно уставился на море. Вдруг в воде мелькнула какая-то тень. Я вгляделся и узнал красавицу корифену. Лобастая, изящная, сверкающая пронзительной голубизной спины и на виражах — золотом плавников и брюха, она плавно скользила вдоль борта, не делая для этого, казалось, никаких усилий.

Кто-то подошел сзади, постоял рядом и вдруг заявил, показывая на корифену: «О! Прилипала появилась! Значит, должны быть мероу!»

От нелепости этого высказывания и безапелляционности тона я потерял дар речи и мог только, хлопая глазами, молча смотреть на подошедшего.

Это надо же додуматься! Королеву эпипелагиали (так по-научному называются верхние слои океанской толщи) — золотую корифену — обозвал прилипалой да свалил в эту же кучу и мероу!

Наверное, надо пояснить, в чем тут дело. Корифена — это крупный и прожорливый хищник, охотник за летучими рыбами, одна из красивейших рыб, каких я видел. У нее узкое, высокое тело. Голова спереди сплющена с боков и образует эдакий аристократический лоб, придающий рыбе — в сочетании с низко расположенным, как бы недовольно поджатым ртом — надменный вид.

Мероу, напротив, обитает не в верхних слоях, а вблизи дна, на глубинах не более ста-двухсот метров. Это рыба из семейства каменных окуней, и действительно она напоминает карикатурно увеличенного речного окуня коричневого, оливкового и серого цветов. Мероу из рода промикропс может достигать размеров, сравнимых с размерами человеческого тела.

Эти рыбы, на мой взгляд, совершенно противоположны: она — стройная, изящная аристократка; он — этакий пузатый вахлак, неуклюжий, с огромной пастью. Она — обладательница темного, жесткого мяса, годного лишь на котлеты, он — поставщик нежного, белого мяса, лучше которого не найдешь для ухи или строганины.

Третий герой — прилипала. Эта рыба названа так из-за своего первого спинного плавника, превратившегося в огромную эллиптическую присоску, что занимает всю верхнюю часть головы. По бокам присоски два злющих глаза, а рот в виде узкой щели опоясывает ее с боков и спереди. Тело заметно сужается к хвосту, что делает рыбу похожей на исполинского головастика, но в целом она имеет заостренно-обтекаемую форму. Еще бы! Рыба, присасываясь к коже крупных акул, дельфинов, должна оказывать минимальное сопротивление потоку воды.

Есть виды прилипал, окончательно перешедшие к нахлебничеству — или комменсализму, как называют это явление ученые. Мы ловили рыб-мечей, у которых в пасти неизменно обнаруживали небольших, почти бесцветных прилипал, присосавшихся к нёбу рыбы-хозяина. Вот уж воистину и стол и дом!

Теперь, надеюсь, понятна вся нелепость фразы, объединившей корифену, прилипалу и мероу.

С тех пор мои коллеги обыгрывали ее каждый день. Как попадется в трал мероу, кто-нибудь обязательно воскликнет: «О! Уже мероу появился! А где же прилипала?»

Но с какого-то момента прилипалы стали появляться буквально в каждом улове! Я начал задумываться. Здесь была какая-то загадка: крупных акул в уловах нет, а прилипалы хоть раз в день, да попадутся.

Все разрешилось неожиданно, во время очередного рандеву с нашими коллегами. Суда лежали в дрейфе в одном-двух кабельтовых друг от друга. Я вышел на бак. Кто-то, пользуясь случаем, привязал к леерам снасть на акулу. Я обнаружил это случайно, перегнувшись через леера, чтобы полюбопытствовать, насколько сильно мы обросли за полгода. Леска косо уходила в воду, исчезая в глубине. Я совершенно автоматически потянул снасть и почувствовал, что ее кто-то подергивает. Попытавшись подсечь, начал подбирать леску, вглядываясь в воду... Вот из зеленоватой мглы, медленно крутясь, появилась крупная ставрида, насаженная на здоровенный крючок, а за ней неотступно следовали какие-то серые тени, теребившие наживку. Они не оставляли ее до самой поверхности, а самая настырная даже висела на хвосте ставриды, когда та была уже в воздухе.

Ба! Знакомые все лица! Да это ведь прилипала того же вида, что каждый день попадался в трал! Я сбегал за другой удочкой, с крючком поменьше и леской потоньше, насадил на крючок кусок ставриды и забросил. Из мглы под корпусом судна метнулись несколько теней. Одна из них схватила приманку, я подсек, и через минуту прилипала уже билась на палубе. Еще заброс. Вокруг крючка началась свалка, которая завершилась тем, что еще одна прилипала вознеслась на палубу. Рядом со мной появились другие любители ловли, и скоро больше десятка прилипал шлепали хвостами по палубе, а стая их под корпусом словно и не уменьшилась.

Жадность прилипал доходила до неприличия! Одна из них, сорвавшись, шлепнулась с пятиметровой высоты в воду, тут же метнулась к наживке, схватила ее и опять вознеслась. Тут я увидел, как новая стая прилипал скользнула под корпус со стороны соседнего судна, и мне все стало ясно!

Ведь наши коллеги весь рейс занимались изучением крупных пелагических хищников, для чего использовали крючковые снасти — яруса. На тысячи крючков этих снастей попадались рыбы-парусники, рыбы-мечи и — во множестве — акулы. В результате сотни, а может быть, и тысячи прилипал «осиротели», и многие из них присосались к днищу судна наших коллег.

У нас же в уловах прилипалы появились именно после той встречи, о которой я рассказал в начале этой главы,— мы потом специально проверили по траловым карточкам. Вероятно, тогда часть нахлебниц перебралась к нам и с тех пор следовала за судном. Камбуз предоставлял им четырехразовое питание в виде объедков, а днище судна — бесплатный проезд. И самые любопытные рыбы хоть раз в день, да попадались в трал, порождая новые шутки, где фигурировали корифена и мероу. А уж эти-то здесь вовсе были ни при чем!

«Тунцы!»

Как-то мы работали у берегов Мавритании, в районе мыса Кап-Блан. Были времена, когда здесь собирались сотни промысловых судов из разных стран. Ночью выйдешь на палубу — кругом огни, огни... Словно звездное небо, спасаясь от жары, решило окунуться в океан.

Однажды ночью распахнулась дверь моей каюты и кто-то громким шепотом прокричал:

— Николаич! Спишь? Удочку дай! Тунцы!

Сначала я рассердился — отдыхаю ведь! — потом все-таки не вытерпел, вытащил из-под стола кусок фанеры с намотанной на него леской и поплелся на палубу.

Удивительно. Были включены все палубные светильники (обычно так не делают на ходу, чтобы свет не слепил штурмана). Из-за этого тьма словно обрела плоть и подступила к бортам. Казалось, ее можно пощупать. Что-то посверкивало в воздухе. Я не поверил своим глазам: над судном пролетали сотни (да-да — сотни!) летучих рыб. Десятки их падали на палубу.

Там метались люди. Несколько человек склонились над планширем. Я глянул туда же и ахнул! Рядом с судном шли тунцы. В черной прозрачной воде, несущейся вдоль бортов, призрачным серебром мерцали, рыская из стороны в сторону, трепещущие веретена их тел. Тунцов было столько и шли они так плотно, хватая летучих рыб, что казалось: прыгни за борт, и по их спинам можно будет бежать туда, в бесконечность, где черное небо сошлось с черной водой.

Я лихорадочно размотал леску, набросил несколько шлагов на какую-то трубу под планширем и, не глядя, привычно завязал; подобрал с палубы летучую рыбу, насадил на крючок и забросил снасть в воду, стараясь, чтобы наживка упала ближе к носу судна. Тут же мощный рывок! Капрон впился в ладони, обдирая кожу. Я стал торопливо выбирать оживший и бьющийся в руках фал. Вот он, почти метровый красавец тунец: упирается, мечется, трепещет всем телом. Напрягаюсь из последних сил. Легкий в воде, на воздухе тунец оказывается мне не под силу. Из груди невольно вырывается вопль. Тут же еще одна пара рук хватается за фал, рывок — и серебристая торпеда переваливается через планширь. Снова насаживаю летучку — и за борт, отпихивая ногой тунца, выбивающего о палубу бешеную дробь. Рывок, леска опять врезается в ладони и тут же ослабевает. Сорвалось! Обида захлестывает меня. После этого все сливается в какой-то бесконечный хоровод: заброс, рывок, давай-давай, вопль, чьи-то руки рядом, трепещущая туша тунца...

Время остановилось... Каждый пустой заброс воспринимается как оскорбление. Боль врезающегося в ладони фала, когда тунец берет наживку,— как наслаждение...

Сколько я поймал тунцов — не знаю. В какой-то момент клее прекратился. Я осмотрелся: светящееся в воде серебро исчезло. Исчезла и бесконечность окружавшей нас ночи. Наметился вдруг горизонт — где-то там, далеко за краем земли, его чуть-чуть подсветило солнце.

Суета на палубе стихала. Последние туши стаскивали в морозилку. Боцман окатывал из шланга палубу.

Я подумал: а ведь сегодня мы оказались с тунцом на равных, хотя он рыба, а я, так сказать, венец творения. Тунец осатанел, хватая направо и налево летучую рыбу, забыв обо всем. И я забыл о многом в борьбе с ним! Но он же добывал хлеб насущный! Должно быть, не каждый день подворачивается такой косяк летучек. А я?..

Я смотал удочку и облокотился на планширь. Уходить вниз не хотелось. Струи разрезаемой форштевнем воды, крутясь вихрями, неслись вдоль борта, расчесывая зеленую бороду водорослей, которой судно обросло за полгода. Как она пуста и безжизненна, эта вода, и насколько обманчиво это впечатление! Ведь достаточно вот сейчас, буквально на пятнадцать минут, забросить конусную сеть из капронового газа, и в улове каждый специалист на судне найдет для себя массу интересного... Вот копошатся иссиня-черные, как бы выточенные из вороненой стали океанские клопы-водомерки галобатесы; островками лежат студенистые тельца мелких медуз; рядом с ними как бы отлитые из хрусталя и прихотливо гравированные рукой художника поплавки сифонофор; едва шевелятся личинки крабов — мегалопы; сплющенные до листовидного состояния и все равно напоминающие стекольно-прозрачных паучков со стебельчатыми глазами личинки лангустов — филлосомы... Вот прозрачные черви томоптерисы, перебирающие бахромой своих бесчисленных ног-параподий. А эта кажущаяся бесформенной масса? Она вся — скопление мельчайших рачков-копепод. Посмотрите сквозь лупу — там целый мир, строгость и своеобразие форм которого никого не может оставить равнодушным!

Видите эту муть? Поместите каплю этой воды под микроскоп, и вам откроется еще один мир — мир одноклеточных водорослей диатомей, разнообразных и причудливых. Каждая из них при всем разнообразии форм похожа на... мыльницу. Да, да! Каждая клетка имеет кремниевый скелет, часто изощренно украшенный всякими архитектурными излишествами и состоящий из двух половинок, входящих друг в друга, как створки у мыльницы. Когда приходит пора размножения, створки расходятся, унося половину содержимого клетки, а потом диатомея достраивает недостающую часть.

Таков он, мир этой внешне безжизненной воды,— целый микрокосм...

Я размышлял, и перед глазами вставала длинная цепь превращений, первым звеном которой служит вот этот самый ветер, западноафриканский пассат. Он дует с берега, временами занося далеко в море песок пустыни Сахары, и что главное — сгоняет воду с поверхности океана. Ей на смену поднимается вода, обогащенная минеральными солями, которые как бы удобряют поверхностные слои на радость многочисленным одноклеточным водорослям. Клетки делятся — каждая по нескольку раз в сутки. Общий их вес — биомасса — быстро возрастает. На кормежку собираются копеподы. Большое количество пищи создает хорошие условия для размножения этих рачков. Возрастает и их биомасса. На копепод набрасываются животные покрупнее, а их скопления привлекают других хищников — и так далее, и так далее. Вплоть до самых крупных рыб. Так и образуются промысловые скопления.

Но рачки съедают не каждую водоросль. Часть их погибает от «старости» и тонет. Часть их, пройдя через кишечник «потребителей», опять попадает в воду в полупереваренном состоянии. То же происходит с едоками. Те, кто не попадет на стол хищникам, покончат счеты с жизнью другими способами и тоже начнут погружаться в глубины. Образуется «дождь трупов», сеющийся над глубинами. Он кормит обитателей толщи воды и дна, но одновременно и пополняется за их счет и поставляет органическое вещество — источник энергии — на дно самых глубоких океанских впадин. По дороге то, что не съедено, разлагается, превращаясь в минеральные соли. Теперь дело только за пассатом, чтобы круг замкнулся. И долгие тысячелетия этот вихрь-круговорот, приводимый в движение пассатом, творит свое невидимое человеческому глазу дело. В него-то мы и ворвались с нашими тунцовыми удочками...

Я опять представляю себе длинную пищевую цепь, начавшуюся мельчайшими одноклеточными водорослями, а закончившуюся — по крайней мере, той ночью — борьбой между нами и тунцами. И это напоминает мне, что мы — люди — равноправные члены гигантской сети жизни, охватывающей своими ячеями всю планету. И в первую очередь от нас зависит, чтобы сеть эта не порвалась, чтобы продолжался вечный круговорот жизни, в котором каждый на своем месте — и микроскопические водоросли, и красавец тунец, и мы, люди.

Только с нас спрос больше.

Р. Н. Буруковский, кандидат биологических наук

Атлантический океан — Калининград

Просмотров: 4727