Роберт Штильмарк. Солнечное затмение

01 апреля 1990 года, 00:00

Очарованный странник наших дней

Он был истовым поклонником «музы дальних странствий». И в этом читатель убедится, познакомившись с публикуемым отрывком из романа-хроники «Горсть света» — главной, но пока не изданной книги писателя Роберта Александровича Штильмарка (1909—1985), автора популярного историко-приключенческого романа «Наследник из Калькутты» и ряда других, менее известных книг («Образы России», «Пассажир последнего рейса», «Повесть о страннике Российском», «За Москвой-рекой»). Выступал писатель и на страницах журнала «Вокруг света».

Очарованный странник наших дней, он до глубокой старости испытывал живое волнение при виде самолета, поезда или парохода (особенно более привычных ему старых конструкций), на котором предстояло ему куда-либо ехать. Даже короткую поездку Роберт Александрович умел превратить в некое таинство, замечая и открывая многое в пути, скрытое от равнодушного взора. А поскольку он был прекрасным рассказчиком, то увлекал и приобщал к таким открытиям не только своих спутников, но даже случайных попутчиков. Его слушали с упоением, забывая обо всем на свете, поражаясь эрудиции и памяти «бати-романиста» (так прозвали его когда-то друзья по несчастью в далеком сибирском лагере, и это прозвище он оправдал...).

В дни юности будущий писатель поднимался на Казбек, а на закате жизни прошел однажды пешком от Кеми до Беломорска, но было бы наивным говорить о нем как о путешественнике или географе. Все-таки география его жизни замысловата и причудлива. Коренной москвич, предки которого были выходцами из Скандинавии, он хорошо знал Верхнюю и Среднюю Волгу, Кавказ, всю центральную полосу России (особенно Подмосковье), ее древние города, не раз бывал на Урале и в Сибири (правда, не всегда по своей воле!), в Средней Азии, на европейском Севере. Письма его к близким шли из Пскова и Одессы, из Киева и Архангельска, с Соловков, из Братска, Красноярска и Ашхабада. Но больше всего Роберт Александрович любил небольшие города вроде Ростова Великого, Суздаля или Углича, о которых так много и столь любовно писал в «Образах России». Уже после тяжелейшего инфаркта он исходил все дальнее Подмосковье, неутомимо ездил по местным трактам, связывающим Иваново и Владимир, Торжок и Осташков, Усмань и Липецк (перечислять можно было бы долго!), причем не на легковушках, а рейсовыми автобусами...

О своей жизни и странствиях Р. Штильмарк рассказал в автобиографическом романе-хронике «Горсть света». Эта книга написана от третьего лица, но ее главный герой — Рональд Алексеевич Вальдек — повторяет во всех деталях сложный жизненный путь самого автора, проходивший через годы первой мировой войны, революции, нэпа, через страшное время сталинских репрессий, через огонь Великой Отечественной войны...

«Горсть света» — своеобразное свидетельство «о времени и о себе», представляющее немалый интерес для современников и потомков. По роману-хронике можно проследить весь «крестный ход» старой русской интеллигенции, которая разделила судьбу страны и народа. Наш очарованный странник до конца дней сохранил и бодрость духа, и активность жизненной позиции, он был страстным приверженцем тех обнадеживающих перемен, свидетелями которых мы становимся сегодня.

Подробно описана в «Горсти света» и история создания «Наследника из Калькутты».

...На далекой 503-й стройке, в глубине туруханской тайги, благодаря необычайному стечению обстоятельств герою романа удается миновать общие работы и лесоповал, чтобы, уединившись на чердаке лагерной бани, при соляровых коптилках день за днем в течение года писать авантюрный роман, названный в хронике «Господин из Бенгалии». Конечно, это было не его желание, а прямое задание всесильного на штрафной колонне нарядчика В. П. Василевского, но, так или иначе, сия странная работа спасала от непосильного труда, кроме самого сочинителя, еще двух переписчиков и художника.

«Наследник из Калькутты» был выпущен в свет Детгизом в 1958 году (в предисловии речь шла лишь... о северных комсомольских стройках и романтических таежных кострах!). И хотя книга имела огромный читательский успех, она не переиздавалась 30 лет. Только уже в наши дни, выпускаемая миллионными тиражами, она становится в полном смысле бестселлером.

И все-таки главной книгой Р. А. Штильмарка был отнюдь не «Наследник»...
 
Предлагаемый читателям отрывок (дается с некоторыми сокращениями) взят из второй части «Горсти света» и связан с журналистской работой автора в «Известиях» и ТАССе. Фрагмент характерен для романа-хроники сочетанием разноплановых жанров, свободой изложения, многочисленными отступлениями и раздумьями. Немало здесь и реальных примет недавнего прошлого, сочных зарисовок, дающих возможность почувствовать атмосферу 30-х годов. Конечно, надо учитывать, что роман писался, как говорится, «в стол», не подвергался необходимой авторской правке и доработке. Кроме того, в 70-х годах было не так-то просто высказывать некоторые мысли, воспринимаемые сегодня как вполне обычные.

Хочется надеяться, что весь роман-хроника «Горсть света», публикацию которого сдерживает ныне только очень большой объем, станет все-таки достоянием читателей наряду с другими книгами Роберта Александровича Штильмарка.

Ф. Р. Штильмарк

Солнечное затмение

Летом 1935 года Рональд Вальдек перешел из редакции «Голоса Советов» в правительственное агентство информационной службы (ПАЙС). Работа в агентстве ему была по душе: сплошные разъезды и по городским окраинам, и по соседним областям, и по всей стране. Главными его заботами были советская наука, реконструкция Москвы, литературный календарь, отчасти — спорт и авиация. Разумеется, как и любого журналиста, Рональда бросали и на всяческие кампании, и на прорывы, и на праздничные парады, и на правительственные похороны с лицемерными речами и казенными некрологами. Когда же в его сообщениях появлялись черты подлинной печали, например, при проводах академика Павлова или президента Академии наук Карпинского, живые черты эти неизменно заменялись обязательным трафаретом... Впрочем, в иных случаях Рональду все же давали некоторую свободу повествования, особенно если материал предназначался для заграницы.

Так, с начала 1936 года он был очень занят подготовкой к важному в научном мире событию: полному солнечному затмению, которое предстояло 19 июня. Академия наук СССР готовила много астрономических экспедиций с новой аппаратурой. Из-за границы сыпались заявки на участие в наблюдениях. Полоса полного затмения была сравнительно легко достижимой, ложилась на азиатскую часть СССР, время года сулило сухую солнечную погоду — короче, все позволяло рассчитывать на успех наблюдений.

Солидное британское телеграфное агентство решило не посылать в Советскую Азию собственного корреспондента, но обещало сверх гонорара за материал уплатить еще 10 тысяч фунтов стерлингов премии тому советскому журналисту, который сможет обеспечить агентство самой свежей, достоверной и интересной информацией с места событий, притом непременно опережая все остальные органы прессы. Эту задачу возложили на Рональда Вальдека, спецкора советского Правительственного Агентства.

Он узнал, что центром наблюдений будет степной холм-курган в 13 километрах от города Ак-Булак на границе Оренбургской области с Казахстаном. Там уже обосновалась экспедиция Пулковской обсерватории и американская экспедиция Гарвардского университета, возглавляемая доктором Дональдом Менцелем. Удалось также узнать, что этот американский астроном весьма замкнут, ненавидит прессу и заранее заявил, что никаких информации о своей работе давать не намерен. Далее выяснилось, что в городке Ак-Булаке телеграфный аппарат имеется лишь на железнодорожной станции, причем аппарат этот системы Морзе, с пропускной способностью 70—90 слов в час, и то при опытном телеграфисте, работающем на ключе со скоростью до 150 знаков в минуту.

С письмом ответственного руководителя своего Агентства Рональд направился на прием к тогдашнему Наркому связи, бывшему (после Ленина) Председателю Совнаркома, Алексею Ивановичу Рыкову. Рональд знал его в лицо, ибо, благодаря поверхностному знакомству с писателем Булгаковым, имел возможность присутствовать на генеральной репетиции пьесы «Дни Турбиных» во МХАТе. Сидел он в ложе рядом с правительственной, где, едва не касаясь Рональда локтем, находился Рыков. Слегка заикаясь, он после спектакля сказал довольно громко Демьяну Бедному: «Не понимаю, почему этот спектакль окружен ореолом мученичества...»

Журналисты, уловившие эту фразу, толковали ее по-разному, но у Рональда сложилось впечатление, что спектакль Рыкову понравился и что «мученическое» его прохождение через Главрепертком и цензуру, равно как и прочие критические рогатки, показались Рыкову ненужным бюрократизмом...

...Лицо его в служебном кабинете выглядело смуглым, испещренным резкими морщинами, черты — правильными и приятными, но — помятыми. Сказывались лишения в прошлом и некие устойчивые наклонности в настоящем, о которых знал и говорил весь мир, либо с издевкой, либо сочувственно... Одет он был в мягкий светло-коричневый костюм с галстуком, вышел из-за стола навстречу посетителю-журналисту, взял письмо, глянул на подпись и улыбнулся.

— Скажите нашему отвруку, что я, как всегда, готов и тут ему помочь. Знаете, молодой человек, собирали мы в 1920-м вашего отврука, тогда еще просто горячего энтузиаста, польского революционного движения, в дальнюю дорогу — думали, в Варшаву...

Что-то очень располагающее было в Алексее Ивановиче — юмор, доброжелательность, легкое заикание, не-вельможность, стиль, напоминающий Бухарина. Они были вдвоем, журналист и Нарком, но мало кто из руководящих партийцев мог бы так свободно отдаться течению ассоциаций, вызванных взглядом на знакомую подпись. Притом подпись человека, уже находившегося в опале, на пониженной должности! Но Рыков продолжал вспоминать:
— Собирали их четверых — его, Мархлевского, Дзержинского и Кона — вслед за буденовской армией. Должны были возглавить первое правительство красной Польши!.. До границы доехала наша четверка, и... воротиться пришлось! Пилсудский помешал сделать Польшу красной! — он засмеялся чуть заговорщицки.— Яркие были времена! Прямо-таки богатырские... Итак, надо вам в Ак-Булаке буквозаписывающий установить? Сейчас пригласим специалиста и потолкуем, где этот аппарат взять.

Явился инженер, пояснил, что аппарат придется отключить на оренбургском почтамте. Рыков приказал снабдить корреспондента письмом-предписанием начальнику Оренбургского управления связи, чтобы тот отключил один из аппаратов, снарядил легковую машину для корреспондента и аппарата и установил бы аппарат в центре наблюдений полного солнечного затмения, там, где это будет удобно корреспонденту.

На этом аудиенция у Наркома связи Рыкова закончилась. Рональд Вальдек еще раз в жизни видел его затылок на скамье обвиняемых в процессе правотроцкистского блока. Глядя из зала на этот затылок, физически ощутил, как он будет размозжен пулей палача, хотя формально приговор еще вынесен не был. От чекистов Рональд позже узнал, что Сталин приказал дать Рыкову перед расстрелом стакан коньяка. Это было исполнено за минуту до выстрела... Странная монаршья милость! Едва ли в этих условиях коньяк может подействовать отупляюще. А может быть, чтобы обреченному не пришло в голову помолиться и призвать кару на убийцу? Сталин был суеверен и не храбр.

И вот спецкор Правительственного Агентства Рональд Вальдек уже в мягком купе дальнего поезда Москва — Ташкент с билетом до станции Оренбург. Он обязан давать по телеграфу обычную информацию для внутренних нужд, то есть для газет советских, и куда более подробные сообщения, беседы и эпизоды телеграфировать по закрытому каналу для британского агентства тоже, разумеется, через Москву.

28-летний москвич Роня Вальдек отдался во власть своей любимой музы дальних странствий...

...Лакированная коробочка спального купе до краев заполнена драгоценной тишиной. Она — влажная, голубоватая, с отливом зелени, в ней растворены настойчивые ритмы колес и постанывания тормозов. Сейчас ее свет — от Рониной настольной лампы, дополнительно накрытой шелковым японским платком. Незнакомая девушка напротив уже спит. Трогательно, доверчиво, как маленькие дети. Такая соседка — первый... если не подарок, то все-таки благосклонный жест музы! Пожилой инженер на верхней полке — нейтрален. Учтив, благожелателен, вполне терпим. Полка над Роней пока пустует. В соседнем купе — две пожилые иностранки. Изредка уловимы отдельные английские слова.

Перед сном приятно постоять в коридоре у окна, слегка приоткрытого. Вагон уже спит. Проводник, седоусый, медлительный, похожий на ливрейного швейцара в «Гранд-отеле», проходит мимо Рональда к тамбуру. Ритмы колес меняются, перестук — медленнее, толчки резче, сильнее...

Против Рониного окна — светлые окошки небольшого вокзала и черные буквы: «Г о л у т в и н». Это — город Коломна! Невдалеке кончается Москва-река, покрикивают на зевак пристанские грузчики, уже ощутима близость Оки. Если погасить в вагоне свет, можно увидеть остроконечные шпили Старо-Голутвинского монастыря, напоминающие минареты. Зодчий Казаков придал им это своеобразие, некую изысканность, что-то «не наше», мусульманское. Ибо поистине широкому русскому сердцу внятно все: «лимонных рощ далекий аромат и Кельна дымные громады...» Тронулись...

В вагон вошел мужчина с чемоданчиком. Проводник ведет его мимо Рональда к соседнему купе, где едут иностранные дамы («Пронесло»,— думает Рональд, ибо гражданин ему не понравился).

Проводник, чуть повозившись у двери, отмыкает купе своим ключом и указывает мужчине верхнюю полку. Иностранные дамы, занимающие обе нижних, крепко спят. Мужчина удовлетворенно кивает, быстро раздевается, пока проводник стелет ему наверху. Дамы так и не пробудились, а новый их сосед ловко нырнул под простынку, завернулся с головой и затих...
 
После черного глянца реки глубоко внизу, под мостом, и звездной бездны наверху, над пролетами стальных ферм, Рональд Вальдек поблагодарил музу за доброе начало, лег и погасил лампочку. Будто от этого стала еще слышнее работа колес. Потом мрак сменился ровной и светлой небесной голубизной. Среди белых облаков четко нарисовались голутвинские шпили-минареты. Рональд успел им радостно удивиться, прежде чем муза совсем укачала его...

Разбудил его монотонный завывающий крик.

Прислушался. Никак в соседнем купе? Да, это кричит одна из иностранных дам. С рыданьями в голосе она повторяет одну-единственную фразу:

«Май голд из гоон! О! Май голд из гоон!» («Мое золото пропало!»)

В модной пижаме с застежками из перекрученных шнуров на груди (они походили на шнуры жандармских аксельбантов) Рональд пошел в соседнее купе. Растерянный проводник разводил руками и притворялся, будто ничегошеньки не понимает. Оказывается, у иностранок ночью были похищены деньги, документы и вся ручная кладь, три больших чемодана. Севший ночью гражданин дождался часа, когда проводник, видимо, прикорнул. Вор либо вынес чемоданы в тамбур и соскочил с ними, либо выбросил в окно, выскочив следом. Случилось это где-то в Рязанской области, на медленном ходу, в пустынном и безлюдном месте. Часа в четыре одна из дам выходила в туалет — сосед и чемоданы были на месте. Обнаружили пропажу в восьмом часу утра.

— Вохин райзен зи, мэм? Уот из ёр стейшен? (Куда Вы едете? (нем.) До какой станции? (англ.).) — вопрошал плачущую даму спецкор советского Агентства, пользуясь кроме англо-немецкой лингвистической смеси еще и примитивным языком жестов.

— О! Май стейшен из... Ак-Булак!

Спецкор навострил уши, но виду не подал.

— Уот из ёр нэйм, мэм? (Ваше имя, мадам?)

— Миссис Менцель, сэр!

Рональд наморщил лоб, силясь сконструировать прямой вопрос:

— Из зе доктор Дональд Менцель фром зе астрономикел экспедишен ин Ак-Булак ёр хазбэнд, миссис Менцель? (Доктор Менцель из астрономической экспедиции в Ак-Булаке Ваш муж?)

— Йес, мистер Икс, хи из! Бед...май голд из гоон! Энд май ретур-тикет фром зе Куке из олсо гоон... (Да, мистер Икс, это так! Плохо. Мое золото пропало! И мой обратный билет из фирмы Кука тоже пропал!)

Вторая американка могла сносно изъясняться по-немецки: училась астрономии в Германии. Она объяснила, что вместе с супругой профессора Дональда Менцеля, руководителя экспедиции Гарвардского университета, она спешит в Ак-Булак с запасными частями к приборам: везут сменные объективы, линзы, фотопринадлежности, точные инструменты. Все это ночью и было похищено. Обе женщины — не простые курьеры, а специалисты-астрофизики, намеревались участвовать в наблюдениях. Тревожит их исчезновение куковских документов на обратный проезд — за них была внесена высокая плата. Однако хуже всего — похищение ценной аппаратуры.

Помня о недоброжелательном отношении американского профессора к представителям печати, Рональд решил взять обеих дам под свое покровительство. Он назвался корреспондентом некой местной газеты, не выходящей за пределы одной области (ему тут и лгать особенно не пришлось, ибо такое попутное поручение Рональд действительно взял из одной сельскохозяйственной газеты, которую интересовало поведение животных во время полной фазы затмения).

Прежде всего он решил выручить американок с питанием в течение двух с половиной суток пути и предложил им взаймы сто рублей. Дамы радостно согласились и тут же отправились в ресторан. А корреспондент составил телеграмму, но не в свое Агентство, а в ближайший по маршруту областной угрозыск. Ближайшим оказался Куйбышевский, носивший еще недавно гораздо более благозвучное название Самарского. Оттуда спешно выехал навстречу сыщик, разыскавший автора телеграммы за шесть станций до Куйбышева.

Познакомившись, работник пера и деятель угрозыска дружно обругали переименование Самары в Куйбышев, а Нижнего Новгорода — в Горький. Отведя душу насчет столь уродливых переименований, корреспондент и сыщик выработали план действий. В отсутствие дам и проводника сыщик сперва повозился в купе (видимо, в поисках отпечатков пальцев вора), затем дамы передали ему полный список пропавших предметов и вещей, приметы чемоданов и перечень документов: паспорта, куковские туры, фотоснимки, счета, письма... Пришлось попутно удивиться, сколь тщательно составлен куковский тур. В нем предусмотрены и вложены все проездные билеты на все виды транспорта в пути, включая даже трамвайный проезд в каком-то транзитном городе Голландии или Франции! Хотя тур стоит дорого, ехать по нему можно уже без цента в кармане: Кук и привезет, куда надо, и накормит в пути, и донесет багаж, как у Маршака!.. Сыщик весьма одобрил действия корреспондента, выразил надежду, что похищенное удастся найти скоро, и покинул поезд в бывшей Самаре, которую Рональд поклялся не именовать новым названием, что долгое время и выполнял устно, печатно и мысленно !

Дальше путешествие шло гладко. В вагоне сделалось душновато, а за окном, в однообразных степях важно шествовали задумчивые верблюды. Где-то произошла таинственная метаморфоза времени: на станции Каргала значился полдень, а ручной хронометр мадам Менцель показывал на московский лад десять часов утра. В Оренбурге спецкорреспондент сердечно простился с американскими дамами — они следовали прямо до Ак-Булака. Там он», мол, и будут ждать новой встречи с таинственным мистером Икс на площадке для наблюдений...

Служебные дела свои в Оренбургском управлении связи Рональд уладил без труда. Начальник управления оказался учтивым, деловитым и гостеприимным. Буквозаписывающий аппарат уже приготовили в дорогу, можно ехать следующим утром.

Вечером Рональд бесцельно бродил по городу, никого ни о чем не спрашивая. Любой старинный город интересен чужеземцу, особенно если его не коснулась нынешняя нивелирующая антиархитектура, уныло громоздящая бездушную железобетонную стеклотару для человечины. В те времена эта угроза еще только нависала над городами России и не обезличила Оренбурга.

...По этим улицам, берегам этой реки ходили Пушкин и Даль лет сто назад. Где-то здесь намечались, кристаллизовались слова: «Дорога шла по крутому берегу Яика. Река еще не замерзала, и ее свинцовые воды грустно чернели в однообразных берегах, покрытых белым снегом. За ними простирались киргизские степи...»

Вот и сам этот дом, теперь с мемориальной доской из мрамора — поэт здесь останавливался, собирая материал к «Истории пугачевского бунта». Улица прежде называлась Николаевской, ныне, конечно, Советской...

Уже начинало темнеть, когда в заречной части города, на окраине, набрел Рональд Вальдек на остатки Менового двора, похожего на небольшую крепость. Запомнился и живописный караван-сарай с мечетью и высоким минаретом. Все — уже обреченное на погибель, нивелировку и обезличку. Чтобы не смело лезть в глаза, не выделялось, не наводило на некие мысли... Все они — мысли, эмоции, ассоциации — вредны, чужды, несозвучны! Долой их!

Поистине тогда, в середине 30-х, уже висело в воздухе все, что ожидает российские грады: переименование, перепланировка, образцовость, линейность, нивелировка, улица Ленина, улица Сталина, улица Маркса, Красноармейская... А памятники культуры должны воплощать для горожан: во-первых, образ Ленина (перед исполкомом), во-вторых, образ Сталина (перед обкомом), в-третьих, Маркса, допустим, перед библиотекой, в-четвертых, надлежащего классика — перед театром. Где надо — Пушкин, где надо — Чернышевский, а все-таки лучше — лишний Сталин! Его можно и на новой площади поставить среди однотипных домов, и перед драмтеатром, и перед пивзаводом, и перед входом в горсад! От всего этого несло дремучей провинциальной скукой.

Добрел Рональд и до горсада. Он был как везде — пыльные деревья в луче белых фонарей, входная арка с будкой кассирши, киноафиша «Встречный», звуки джаза с танцевальной эстрады. Но джаз звучал не провинциально. И танцевали три-четыре пары, по-столичному одетые, отнюдь не кустарное танго... Тут, в окружении оренбургских степей, сразу повеяло... Питером.

И что же? Оказалось, полтора года назад, сюда, сразу после убийства Кирова, выслали «чуждый элемент» с берегов Невы: последние остатки дворянских семейств, старой интеллигенции, доживавших свой век «недобитых» царских офицеров, домовладельцев, коммерсантов и их семьи — жен, детей, внуков. Всем им здесь живется плоховато: на работу устроиться трудно, берут только на трудоемкие, грязные, вредные производства. И работают, и ютятся где попало, все время под недреманным оком. «Чуть что не так сказал и — прощай! Только им и радости, что танцы раз в неделю. Тут они — и в оркестре, и в публике!..»

Все это уже утром объяснил Рональду шофер «газика», когда они покинули Оренбург.

На карте здесь значилось шоссе 4-го класса, но на деле ни шоссе, ни класса не было вовсе. Земля твердая, укатанная, высохшая под солнцем и растрескавшаяся от зноя, позволяла в хорошую погоду катить куда глаза глядят, целиною. Рачительный западный хозяин ахнул бы при виде этих тысяч гектаров неосвоенной, пустой степи — на ней не было ни травяного покрова, ни посевов, ни насаждений. Десятки километров этой голой степи ложились под колеса, а кроме телеграфных столбов с сидящими на них птицами, да еще множества сусликов на задних лацках возле норок, ничего не останавливало на себе взгляда человеческого.

Однако уже за первым десятком степных верст стали возникать то поодаль, то поближе иные ориентиры, похожие на поселения. Подъезжая ближе, Рональд убеждался, что это и впрямь некогда были селения, но покинутые, брошенные. Пустовали жалкие руины глинобитных домов, сараи, хозяйственные постройки... Рядом высыхали оросительные каналы, деревья на корню, торчали остатки изгородей. Кое-где даже мелькали одичавшие кошки. Было видно, что ни пожар, ни наводнение, ни иные стихийные бедствия мест этих не касались. Вероятно, так могли выглядеть в старину остатки сел после моровой язвы или чумы.

Оказывается, после раскулачивания и коллективизации уцелевшие люди просто разбежались из этих селений. На пути «газика» попалось три таких селения, но в стороне от дороги их было больше, кое-где агонизировала еще и человеческая жизнь. Так сказал Рональду шофер. С его слов он записывал и названия поселков от самого Оренбурга: Пугачевка, Дурнеевка, речка Донгуз, Мертвые Соли...

От Соли Илецкой одна наезженная колея пошла в сторону Мертвецовки (Рональд сразу не смог выяснить, старое ли это слово или новое, но потом видел его на карте), а другая колея повела на Угольное и Григорьевку. Именно в этой Григорьевке, у самой железной дороги, Рональд вышел из машины размяться и пытался завести беседу с местной девушкой, несшей корзину с бельем. У него осталось ощущение нечеловеческого ужаса в темных девичьих глазах при виде городского человека, вышедшего из автомобиля... Шофер тронул машину, сочувственно поглядел вслед девушке с бельем и вскользь заметил, что была у него двоюродная сестра, похожая на эту... Померла в селе Изобильном, что на 20 километров юго-западнее...

— Умерла тоже от... изобилия? — не поднимая глаз, спросил человек с блокнотом человека за рулем.

Человек за рулем качнул подбородком. Он уже несколько раз порывался что-то спросить у человека с блокнотом, но одолевали, видно, сомнения, стоит ли. Наконец, уже перед финишем вопрос свой задал:
— Товарищ корреспондент, а все-таки... нужно ли было... так вот делать с людьми? Ведь ей... сестренке-то, тоже... жить была охота?

Что Рональд должен был сказать в ответ? Укрепить недоверие к партии и ее вождю? Сознаться, что «так вот делать с людьми» нельзя? Отнять у человека веру в осмысленность жертв? Или, напротив, укрепить в человеке (а значит, и в самом себе заодно) веру в то, что устремленная в будущее великая партия ценою страшных жертв выиграла самое главное — время! И он сказал тихо:
— Да, брат, так было... надо!

Сразу после прибытия Рональда в Ак-Булак испортилась погода чуть ли не по всей полосе затмения.

Солнце не выглядывало из-за туч. Азиатский ветер трепал брезент и парусину палаток, поднимал облака пыли и, как нарочно, нес их прямо на приборы. Ученые нервничали, сурово гнали местных газетчиков, никого из посторонних не допускали на площадку. Впрочем, самые настырные журналисты — из центральных газет — в Ак-Булаке еще не появлялись. Прибыл только сотрудник радио, «Последних известий», Петя Шехтер, добрый и умный малый.

Главным человеком на площадке был профессор Герасимович, директор Пулковской обсерватории. К прессе он относился помягче своего помощника, сумрачного астронома Тихона, день и ночь хлопотавшего у приборов. Астрономы пояснили Рональду, что плохая погода особенно осложняет дело именно американцам. Ибо их приборы нацеливаются прямо на солнце, поэтому настраивать щели спектроскопов возможно только по солнцу при ясном небе.

Наша аппаратура действует на другом принципе: мы ловим солнечный луч на зеркало прибора, именуемого целостатом. Зеркальная поверхность отражает луч в щель спектроскопа. Чтобы во время съемки луч был неподвижен, зеркальная плоскость должна двигаться вслед солнцу с помощью особо точного часового механизма. Для настройки советской аппаратуры можно, на худой конец, вместо солнца обойтись другим сильным источником света, например, вольтовой дугой.

Рональд сообщил профессору Герасимовичу, что неразговорчивость его американского коллеги может обойтись советской казне в 10 тысяч британских фунтов. Профессор нахмурился и пояснил, что неразговорчивость Менцеля определяется отнюдь не мрачностью его характера, а тем немаловажным обстоятельством, что экспедицию финансирует вовсе не университет, а большой босс американской журналистики, корреспондент газеты «Нью-Йорк таймс» в Москве, знаменитый король прессы, мистер Уолтер Дюранти. Говорили, что Сталин лично рассказывал ему о своей жизни и назвал источники, откуда можно черпать остальные биографические подробности. Будто бы сам Сталин одобрил и готовую рукопись, начертав на полях: «более-менее правильно». Рядовому западному читателю все это было известно лучше, чем любопытному правительственному корреспонденту в СССР. Вообще «лишний» штрих знаний о личности Сталина, да и других вождей, мог тогда стоить человеку головы...

Профессор Герасимович, как Рональд и ожидал, посоветовал ему действовать через новую знакомую, миссис Менцель. Ее супруг выразил Рональду признательность за помощь обеим дамам, попавшим в беду по дороге в Ак-Булак, однако на просьбу дать краткое интервью ответил уклончиво. Но Рональд получил приглашение к ним «домой», то есть в стоящие на запасных путях железнодорожные пассажирские вагоны, где обитали американские астрономы. Это были старомодные роскошные вагоны СВПС с мебелью красного дерева, коврами, зеркалами, бархатными диванами и прочим комфортом прошлого века. Они, кстати, за долгую службу успели изрядно « заклопиться»!..

За несколько дней до затмения, когда прибыли уже и столичные корреспонденты, Рональда Вальдека подняли с постели чуть не среди ночи. Агенты угрозыска... привезли похищенные чемоданы, документы и деньги американских путешественниц! Теперь они могли вернуть свой долг и советскому журналисту (он, кстати, уже начал испытывать финансовые затруднения). Дамы долго жали ему руки, говорили слова благодарности, вручили ему деньги в пакете, но... выразили опасение, что погода сорвет все наблюдения, ибо нет никаких видов на уменьшение сплошной облачности. Встревоженный Дональд Менцель, казалось, тоже мало верил в успех, и Рональду пришлось его утешать и обнадеживать.

Сам Рональд почти не покидал площадки. Поскольку туда не допускали газетчиков, он, по совету Герасимовича, взял на себя некоторые обязанности в советской экспедиции, как бы войдя временно в ее состав подсобным техником-геодезистом. Поручали ему работы по привязке, нивелировке, вычислению координат фундаментов, сделанных для астрономических приборов. Топогеодезическим работам Рональд научился еще в армии и очень ими увлекался. (Эти знания ему потом весьма пригодились в годы ленинградской блокады и «северной академии»...)

Видя, что человек, выручивший жену в дороге, трудится вместе с астрономами, работает с нивелиром, рейкой и теодолитом, доктор Менцель стал с ним откровеннее. Из этих отрывочных бесед Рональд составил небольшое интервью, прибавил к нему несколько бытовых зарисовок, ухитрился сфотографировать доктора Менцеля верхом на верблюде, доставлявшем воду на площадку и вскоре, увы, погибшем от укуса ядовитого паука каракурта. Этот печальный факт, кстати, тоже удалось «обыграть» в корреспонденции Рональда для британского агентства.

Но самым драматическим эпизодом в дни подготовки к решающему событию был налет... азиатской саранчи.

Рональд заканчивал утренние геодезические работы (в жару делать это не рекомендовалось), когда на горизонте появилась низкая туча, по цвету легко отличимая от серо-лилового, обложенного облаками окоема. Туча была серовато-пыльной и временами как бы отблескивала тускловатым металлом. Еще с ночи, как предвестники этой тучи, на землю стали падать отдельные крупные насекомые, похожие на кузнечиков. При виде их люди бывалые всплескивали руками, ахали, вглядывались в небо над горизонтом и с рассветом заметили серовато-пыльную тучу. Саранча! Целая кулига азиатской саранчи надвигалась с юго-востока и грозила бедами всем молодым всходам злаков, трав и даже овощей.

Но еще худшими бедами грозила она астрономам, всей аппаратуре экспедиций. Хотя крылатая туча приближалась довольно медленно, значительно отставая в скорости от туч небесных, гонимых ветром, все же количество отдельных насекомых на площадке с часу на час увеличивалось, и они становились все назойливее. Саранчу уже скидывали с приборов, стараясь уберечь с трудом налаженную настройку. А если вся туча обрушится на холм миллионами насекомых? Жадные твари неизбежно забьют лапками щели приборов — и настройка полетит к чертям! Положение драматическое!

— Нужны немедленные предупредительные меры со стороны населения,— сказал Дональд Менцель своему советскому коллеге профессору Герасимовичу. А тот подозвал Рональда, тайком подмигнул ему и заговорил с Менцелем тоном легкого упрека:
— Видите ли, господин коллега, тут-то и могла бы помочь наша пресса, чтобы привлечь на помощь ученым общественность. Но вы сами, господин доктор, проявили к нашим журналистам такую враждебную нетерпимость, что они потеряли интерес к вам. Теперь, чтобы их вновь заинтересовать, нужно бы совершенно по-иному с ними поговорить и посоветоваться. А для этого у нас уже нет времени: туча приближается и надо действовать! Вот, может быть, Рональд Алексеевич поможет нам?

— Да я ведь совсем не против прессы. Просто считал, что в период подготовки господа журналисты, больше мешают, путаются под ногами! Если же от них может быть польза, то я... пожалуйста... Можете обещать им то, что сочтете нужным с моей стороны...

— Ну, вот и отлично! Будем считать, что Рональд Алексеевич получит интересное интервью господина Менцеля, как только поможет устранить опасность! — И профессор Герасимович, пряча улыбку, пошел к приборам.

На экспедиционном «газике» Рональд тут же полетел в поселок, растолкал мирно спавшего радиокорреспондента Петю Шехтера, и по прямому проводу они вдвоем насели на обком партии. Там хорошо знали о налете саранчи, но никак не предполагали, что это создает угрозу и астрономам.
— Если не сбить тучу на подходе, наблюдения будут сорваны,— пояснял Рональд неведомому обкомовскому собеседнику в трубку,— забьются аппаратные щели, расстроится регулировка, собьются с фокусировки фотообъективы. Чтобы все это предотвратить, нужны, прежде всего, люди и одновременно химия и авиация. Повторяю: авиация, химия и люди!

Через два — два с половиной часа после этого разговора Ак-Булакский райком уже исполнял приказ — вывести на борьбу со стихийным бедствием все население от мала до велика, оставив пока все прочие заботы. В помощь спешили на грузовых машинах колхозники окрестных сел, рабочие солеварен, оренбургские школьники и студенты, проходившие где-то неподалеку практику.

— Ждите самолетов, налаживайте деревянные цепы, лопаты, грабли, горючее, чтобы сжигать собранную в кучу саранчу...

Петя Шехтер решил действовать в рядах мобилизованного населения вместе с девушками Ак-Булака, Рональд же вернулся на площадку. И оттуда не без восторга наблюдал, как три прилетевших аэроплана кружились над кулигой, уже заметно приблизившейся к холму — думается, до «переднего края» оставалось не более полутора-двух километров. И там, в этом отдалении, уже кипела работа. Аэропланы кропили кулигу каким-то ядовитым составом, от которого саранча валилась наземь, и тут ее били цепами, закапывали в канавки, жгли огнем; астрономы у себя на площадке энергично уничтожали прорвавшийся авангард кулиги. Рональд сунул в спичечный коробок самое крупное из попавшихся ему насекомых и отослал потом в свое Агентство в виде вещественного доказательства всей этой истории... Этим побоищем она, в общем, и закончилась, и целую ночь Рональд Вальдек слал волнующие корреспонденции для британского агентства и советских газет. Менцель дал очень сдержанное интервью о перспективах экспедиции, но согласился просто поговорить о своих впечатлениях, и советских девушках, которыми восхищался... Восхитила его и оперативность угрозыска, так быстро вернувшего похищенные приборы и документы...

...Между тем в поселке Ак-Булак стало прямо-таки тесно от наплыва журналистов. Советские газетчики жили по двое, по трое в комнатенке. Стихийно возникали (а то и рушились) деловые, творческие и даже личные «кооперативы», вроде совсем неожиданного альянса московского спецкора правительственной газеты с американской корреспонденткой «Ассошиэйтед пресс»: только она одна занимала двухкоечный гостиничный номер, а прилетевшему на своем редакционном самолете московскому деятелю пера уже негде было и главу приклонить, и машинку поставить. Американка поделилась с ним ак-булакской жилплощадью, отгородившись от соседа ширмой. Он отблагодарил ее тем, что брал на борт своего самолета — обозревать окрестности, а затем на том же самолете доставил в Москву.

Самой серьезной помехой становилась погода. 18 июня солнце село в сплошную облачность, а 19-го лишь чуть окрасило тучи на востоке. Неполная фаза затмения началась в ранние утренние часы. Небо все гуще затягивалось облачностью. Журналисты взяли в осаду астрономическую площадку, обложив ее со всех сторон, как воинственные орды степняков некогда осаждали русские крепости...

А буквально за полчаса до появления на солнечном диске лунной тени, тучи, застилавшие небосвод, раздвинулись как раз перед солнцем — будто нарочно, по-театральному пошел занавес перед спектаклем...

Продолжительность всего затмения, помнится, была около полутора часов, а главная небесная сенсация — фаза полного закрытия солнца — длилась минуты три. И за все это время ни одна тучка, ни одно облачко ни на миг не заслонили солнца от взоров астрономов. Американцы своей автоматикой сделали более двух тысяч снимков короны, пулковцы — около семи десятков, но качество каждого из них было отличнейшим, у американцев — посредственным, сказалась неточность предварительной настройки. Всех восхитила «любезность» небесных сил, обеспечивших, как по заказу, ясную голубизну в просвете между тучами, как раз против светила. Более того! Когда погас за черным бархатным диском лунной тени последний узенький солнечный луч и наступила странная дневная мгла, подсвеченная лишь по краям горизонта оранжевым отблеском от той части земной поверхности, где затмение оказалось неполным, вокруг грозно-черного кружка, скрывшего солнце, возникло свечение жемчужно-серебристой солнечной короны... В следующий миг на краю диска вспыхнул, распустился багровым розаном солнечный протуберанец — на все это было совсем не больно глядеть незащищенным глазом... Самым необычным было, однако, то, что лучи солнечной короны образовали в небе как бы подобие пятиконечной звезды! Все это выглядело какой-то грандиозной космической режиссурой, которой подвластны силы небесные!

Впоследствии в застольной речи на прощальном банкете доктор Дональд Менцель шутливо благодарил оренбуржцев за идеальную организацию «чисто большевистского солнечного затмения!».

Наблюдали его здесь, в обычно безлюдной степи, несколько тысяч человек, включая все население Ак-Булака и соседних деревень. Кроме того, из Оренбурга и с противоположной стороны, то есть из Кустаная, к рассвету 19 июня 1936 года были поданы два поезда для астрономов-любителей. На однопутной здесь железной дороге оба паровоза встречных пассажирских составов тихо сблизились до тридцати-двадцати метров и стали, попыхивая дымком и паром, друг против друга, как раз напротив площадки астрономов. А толпы приехавших рассыпались по степи, навели закопченные стекла или целлулоидные дымчатые очки на солнце и следили за фазами затмения. Кое-кто привез животных, посмотреть, как они поведут себя с наступлением негаданной дневной ночи... Говорили, что в поселках куры спокойно вернулись на насесты в сараях, собаки забрались в сторожевые будки, кошки отправились на охоту, как в обычную вечернюю пору, а верблюды волновались, укладываясь на покой, но... будто понимали, что делают это не ко времени. Этими подробностями особенно интересовалась американская корреспондентка. Рональд впоследствии читал ее телеграмму. Она начиналась словами: «Население спокойно...»

Ее земляки-астрономы остались довольны экспедицией, изрядно понервничав за все дни перед затмением. Кстати, при этом Рональд Вальдек получил некоторое представление о крепости нервов американского журналиста и бизнесмена Уолтера Дюранти.

Дело в том, что по просьбе Рональда его друг Петя Шехтер помог и профессору Дональду Менцелю связаться по радиотелефону с господином Дюранти за час до затмения, когда всем казалось, что провал наблюдений неизбежен. И Петя Шехтер, и корреспондент ПАЙС Вальдек уже знали о материальной зависимости американской экспедиции от их земляка-журналиста, субсидировавшего экспедицию Гарвардского университета.

Рональд и Петя слышали, как доктор Менцель нетвердым голосом докладывал боссу, что перспективы неважные, погода облачная и шансов на успех маловато. На что твердый, спокойный и благожелательный голос босса из Москвы отвечал с редким хладнокровием:
— Не тревожьтесь, профессор, делайте спокойно все возможное и зависящее от вас, положитесь на волю божию, и я убежден, что у вас все будет о'кей!

Этот завидный оптимизм мастер большого газетного бизнеса впоследствии проявлял еще не раз. Наблюдал Рональд и чисто профессиональный стиль работы Уолтера Дюранти. Это было, в частности, на Щелковском аэродроме во время старта Чкалова, потом и Громова при их перелетах через Полюс в Америку.

По возвращении в Москву Рональд Вальдек нашел свою фамилию на Доске почета «за отличную, инициативную работу спецкора ПАЙС по солнечному затмению». Британское Агентство уже перечислило в Москву оговоренные заранее 10 тысяч фунтов стерлингов премиальных. По этому случаю через месяц агентство ПАЙС тоже наградило своего спецкора сверх его четырехсотенного гонорара и еще дополнительной сторублевкой из директорского фонда.

Публикацию подготовил Ф. Р. Штильмарк

Рубрика: Роман
Просмотров: 6641