Месяц в Англии, или Ненаучные открытия, сделанные в одной научной командировке

01 апреля 1990 года, 00:00

  
Кембридж. Научный и учебный центр Великобритании, существующий с 1209 года.
У нас носятся с иностранцами как с писаной торбой. Их встречают, сопровождают, кормят, возят, устраивают. Для них предназначены лучшие гостиницы и рестораны, куда зачастую не пускают собственных граждан. А если нас пускают, то выкидывают при появлении на горизонте заморских пташек с любым оперением». Примерно такую тираду я в сердцах произнес, обращаясь к подмосковным березам, и понапрасну сотрясал воздух в Шереметьеве, куда прилетел после месячного пребывания в Англии. Час я ждал свой чемодан, полчаса безуспешно искал тележку для багажа, затем стоял в очереди на такси, а мимо наши гиды, кудахтая, провели к автобусу группу молодых и кудлатых английских ученых.

Месяц назад, пройдя таможню английского аэропорта Хитроу, я увидел мужчину с плакатом «Мистер Васильев» и подошел к нему. Он оказался таксистом, нанятым Британской академией, чтобы встретить меня и доставить в гостиницу. Он взял чемодан, поместил его на одну из тележек, стоявших рядом, и проводил меня в подземный гараж. Минут через сорок вместе с багажом, поднести который он не считал ниже своего достоинства, он сдал меня на руки администратору маленькой гостиницы «Адельфи».

С ключом мне вручили пакет. В нем оказались 20 фунтов (расписки не потребовали), карта Лондона, более подробная, чем та, которую за рупь продают приезжим у московских вокзалов предприимчивые «кооператоры»; схемы метро и автобусных линий, расположения архивов, библиотек, востоковедных центров, где мне предстояло побывать; отчет о деятельности Британской академии; письмо с приглашением прийти для уточнения программы к госпоже Джейн Лиддон завтра в десять тридцать. Администратор, он же бухгалтер и ключник, немедленно заложил стоимость выпитой мною чашки чая в память компьютера.

Встал я рано, изучил карту — и благо не было дождя — решил пройтись пешком, хотя путь предстоял неблизкий. Миновал Кромвельроуд, полную автомашин и красных двухэтажных автобусов, Гайд-парк с дикими утками в пруду и всадниками (наверное, миллионерами). Уголок ораторов, где можно залезть на табуретку и болтать (без микрофона) о мировой или гомосексуальной революции. Ломящиеся от товаров магазины Оксфорд-стрит («Все, чем до прихоти обильный, торгует Лондон щепетильный...»). Затем — Музей восковых фигур мадам Тюссо и сразу за ним Британская академия—скромная трехэтажная пристройка к какому-то большому зданию.

Британская академия — эквивалент нашего Отделения общественных наук, отпочковавшаяся в начале века от Королевского научного общества, объединившего естественные науки.

«Леди и джентльмены! В отличие от вас, сосредоточенных вокруг университетов, мы, востоковеды и африканисты, находимся в рамках большой Академии наук СССР. Мы живем вместе с физиками, геологами, кибернетиками. Бывший президент нашей Академии Александров якобы говорил, что существуют естественные науки и науки... противоестественные. Так вот я (как, видимо, и вы) — представитель противоестественных, то есть гуманитарных, наук...» Мне одобрительно улыбаются. Кажется, шутку оценили, «атмосфера» создана, можно переходить к серьезному разговору. Идет ленч, по-нашему обед. Насмотревшись на английские ораторские приемы по телевидению, проведя два десятка встреч и бесед, начинаешь улавливать, как нужно разговаривать с англичанами, чтобы вызвать их расположение и установить необходимые контакты.

Но это будет через три недели, а пока что я вхожу в кабинет помощника секретаря Британской академии Джейн Лиддон, изящной молодой англичанки. За полчаса мы наметили программу моего пребывания — две недели работы в Государственном архиве по теме «Суэцкий кризис 1956 года», визиты в центры африканских и ближневосточных исследований Лондона, Оксфорда, Кембриджа, Дарема, Эдинбурга, Лидса, Йорка. Джейн выдала мне деньги на прожитье за вычетом вложенных в конверт накануне 20 фунтов. Ей же я принесу счета за ксерокопии из архива, и она примет их, округлив, к моему удивлению, до фунтов все суммы.

— Ведь считать пенсы,— заметит Джейн,— обойдется дороже по времени.

В комнате у госпожи Лиддон стоит телетайп, и поддерживать связь со мной она будет телеграммами, передавая их напрямик в гостиницу, как, впрочем, и в Москву, Нью-Дели, Токио, Хьюстон. И еще у нее установлен персональный компьютер, куда она закладывает сведения о гостях, даты, время отправления поездов, визиты, программы. Так что когда уборщик смахнет с ее стола программу моей поездки в Эдинбург и Лидс (и в Англии теряют бумажки), Джейн мгновенно найдет ее в компьютере, нажмет кнопку печатающего устройства, получит абсолютно идентичную копию и успеет передать ее в гостиницу вместе с железнодорожными билетами, расписаниями, адресами гостиниц и университетов, ксерокопиями карт городов, в которых мне предстоит побывать. «Ксерокс» установлен в соседней комнате. Получив эти бумаги, я буду предоставлен сам себе, и никто надо мною кудахтать не будет. Впрочем, и некому. Весь обслуживающий аппарат Британской академии с ее 350 постоянными членами состоит из 18 человек.

У первой же станции метро я купил за сорок фунтов месячный проездной билет на метро и автобусы для трех зон...

Спускаешься в метро, потертое, изношенное, запутанное, но достаточно удобное, и как будто попадаешь в другой мир. Здесь, внизу, более небрежная одежда, чем наверху,— нередко просто грязное платье, больше людей с темным цветом кожи.

Метро у нас чище и быстрее. Конечно, нужна сеть погуще и стыковка с пригородными электричками поудобнее. Но то, что есть, лучше английского. Впрочем, не забудем, что первая в Лондоне и в мире линия подземки была открыта в 1863 году, когда Россия только отменила крепостное право, и служит уже 125 лет.

На метро две недели я ездил в Государственный архив — серое, похожее на огромный дот, но удобное здание на берегу Темзы.

Компьютер и архивная папка

В Англии существует правило рассекречивать архивы по прошествии тридцати лет. Некоторые, наиболее важные для безопасности страны документы, а может быть, наиболее дискредитирующие правительство, остаются закрытыми для публики еще на двадцать лет, а данные разведки — на все сто. Ни одна страна Запада не решилась пойти на столь радикальный шаг.

Меня интересовали недавно открытые для публики секретные документы, касающиеся Суэцкого кризиса 1956 года,— национализация Насером компании Суэцкого канала, англо-франко-израильская интервенция в Египте и ее неудача. Нужно ли передавать чувства историка, когда в руках у тебя оказываются подлинные протоколы заседаний так называемого египетского комитета при британском премьер-министре Идене, созданного для руководства политикой в связи с готовящимся вторжением, планы британского генштаба, отчеты о ходе военных операций, донесения дипломатов, документы канцелярии премьер-министра, его переписка с Эйзенхауэром и Булганиным. Высокомерие английского аристократа и его жалкое заискивание перед американским президентом, которого он бессовестно надул, ненависть к России и страх перед ней, трагедия и фарс последнего акта британской имперской политики...

Чтобы получить доступ в архив, я предъявил паспорт и получил пропуск без фотографии. Списав необходимые шифры источников, направился в общий читальный зал. Он был разделен стеклянной стенкой на малую и большую части. В малой работали те, кто пользовался диктофоном и вполголоса надиктовывал свои записи.

Уже лет двадцать таким способом я вел дневники в поездках или выписки из обработанных мною на иностранных языках книг, а после передавал кассеты машинистке. Дело утомительное, но производительность повышается в четыре-пять раз. Я считал такой метод работы собственным открытием. Очутившись в окружении вооруженных диктофонами иностранных коллег, я обнаружил, что когда-то изобрел велосипед.

Вместе с номером места мне дали радиоустройство размером с портсигар, назначение которого я понял позднее. Чтобы сделать заказ, я пошел к терминалу компьютера. На экране мерцала надпись: «Пожалуйста, наберите номер своего читательского билета». Я набрал номер и увидел надпись: «Нажмите на зеленую клавишу». После этого загорелось: «Наберите номер своего места, проверьте его правильность и нажмите на зеленую клавишу». Выполнив эти несложные операции, по совету компьютера я набрал индекс группы источников и номер папки и прочитал: «Благодарю Вас, заказ принят», и советы, что делать дальше. Как-то раз я решил похулиганить и начал набирать абракадабру. После нескольких попыток поправить меня компьютер выдал текст: «Извините, я не хочу больше с Вами работать» — и отключился.

Мое требование исполнялось в пределах получаса, и поэтому я мог спуститься на первый этаж, чтобы выпить чашку кофе. На двадцатипенсовом автомате горели надписи: «Черный кофе с сахаром», «Черный кофе без сахара», «Кофе с молоком и сахаром», «Кофе с молоком без сахара», чай в тех же вариантах, какао. Прихлебывая кофе, можно было расслабиться или почитать газету. Но вот «портсигар» в нагрудном кармане начал сигналить — меня предупреждали, что заказанные материалы получены, И еще: несколько раз я слышал по радио объявление: «Владелец автомашины номер такой-то, вы забыли выключить фары, можете посадить аккумулятор». И наконец, последнее. По традиции, здесь разрешено вести записи только простым карандашом, а не авторучкой. В гостинице я запасся старым лезвием, чтобы чинить карандаши, но при входе в зал обнаружил точильные машинки над большими урнами, куда падал мусор.

Через несколько дней я познакомился с заместителем директора архива, который любезно выделил сотрудника, чтобы показать мне внутренности хранилища. На полках протяженностью более ста километров хранятся примерно 50 миллионов папок с документами, самый старый из которых — XI века. Заказ компьютера с указанием ряда и номера полки передается на печатающее устройство, похожее на телетайп. Служащий, сняв листок с заказом, на электрической тележке объезжает полки и грузит папки на конвейер, идущий в читальный зал.

Чтобы сделать ксерокопию нужных документов, я брал закладки, которые лежали на каждом столе, и сдавал папку с ними в соседнюю комнату. Там я платил по 26 пенсов за лист и в зависимости от объема заказа получал его через несколько часов или дней.

Я спрашивал себя, а интересны ли для широкого читателя заметки востоковеда о работе в английских архивах, и решил, что взрыв общественного интереса к нашей собственной истории и вообще к истории оправдывает их публикацию. Важны не только сами исторические сведения, но и то, как они добываются. Наши архивы по многим важным вопросам остаются закрытыми и для широкой публики, и для исследователей. Не говоря уже об архиве Министерства иностранных дел СССР — тайны за семью печатями.

Питомники интеллекта

...Небольшой город Дарем в центре Англии с университетом, известным, в частности, современными ближневосточными исследованиями. Пожилой арабист Рой Газзард, в котором угадывалась выправка бывшего офицера, вызвался быть моим гидом по городу.

Собор, окутанный клочьями тумана, величествен и великолепен. Старейшее и прекраснейшее сооружение нормандской эпохи, с мощными колоннами, уходящими в темноту сводов, оживляла репетиция хора. В пристройке здания я не удержался и воскликнул: «Аламбра!» Англичанин оживился и стал рассказывать, что зодчего этой части собора действительно вдохновили образцы великолепной «мавританской архитектуры» Аламбры из арабской Испании. Линии замка даремского епископа напомнили мне крепости крестоносцев в Северной Сирии, а в колоннах его подземной часовни я узнал коптские мотивы. Хотя я искренне уверял моего спутника, что в архитектуре я совершеннейший дилетант, не искусствовед, а всего лишь любопытный турист, он, видимо, увидел во мне собеседника, достойного внимания. Лед холодной вежливости был сломан. Мы стали говорить о крестовых походах и Ричарде Львиное Сердце. Рой Газзард провел меня по замку, который в прошлом веке подарил университету даремский епископ. Кельи монахов превратились в общежитие, трапезная — в столовую, несколько комнат сохранили для епископа.

Рой Газзард был живым носителем и других, новейших связей Британии с Ближним Востоком. Он служил в Палестине и Адене.

— Там, в Палестине, я стал учить арабский, там я влюбился в арабский мир, в его культуру. После выхода в отставку не хотелось находиться среди арабов в военной форме — со своей семьей, с палатками и припасами путешествовал по Йемену, был в других арабских странах.

...В Эдинбурге, холодном, северном, неповторимом по архитектуре и горному ландшафту, также есть довольно сильные центры африка-нистских и ближневосточных исследований. Бывший президент Танзании Ньерере и нынешний президент Малави Банда учились в Эдинбургском университете. Сейчас сюда приезжают правоведы из Ботсваны. Эта страна переняла систему шотландского, а не английского права, которая в средние века создавалась под воздействием голландцев. Не желая ехать в Голландию из-за незнания нидерландского языка, а в Южную Африку — по политическим соображениям, молодые юристы из Ботсваны направляются на учебу в Эдинбург. А вот здание конюшни, переоборудованное, снабженное современными удобствами, превратилось в Центр южноафриканских исследований Йоркского университета. Того самого не особо знаменитого города Йорка (правда, собор его бесподобен!), в честь которого был назван отбитый англичанами у голландцев в Америке Новый Амстердам, переименованный в Новый Йорк — Нью-Йорк.

Встреча в Кембридже, в Центре африканских исследований, расположенном, к слову сказать, в том самом здании, где в Кавендишской лаборатории был впервые расщеплен атом, где работал великий Резерфорд и начинал свой блистательный путь наш Капица. Физики переехали в более обширные лаборатории, а помещение передали гуманитариям, в том числе африканистам.

Меня познакомили с аспиранткой, пишущей диссертацию о северо-аравийском племенном обществе. Она польстила моему самолюбию, начав разговор с моих книг, прочитанных ею по-арабски. Девушка была из аристократического семейства Рашидидов из племени шаммаров, которые когда-то господствовали в Северной Аравии, захватили весь Неджд, но оказались разгромлены после первой мировой войны, основателем современной Саудовской Аравии йбн Саудом. Она была в джинсах и куртке, но, глядя на ее тонкие черты, я вспомнил описание битвы рашидидов с Ибн Саудом, в которой участвовали самые прекрасные девушки-шаммарки и среди них, наверное, ее прабабушка. С распущенными волосами, как древнеарабские жрицы-прорицательницы, они восседали на верблюдах и криками вдохновляли на бой юношей.

Колледж Святого Антония — один из самых молодых в Оксфорде, основанный лет сорок назад на пожертвования Антуана Бесса — французского судовладельца из Адена. Услышав это имя, я который раз подумал, как тесен мир. Я когда-то был гостем генерального секретаря Социалистической партии Йемена Абдель Фаттаха Исмаила, погибшего во время трагических событий в январе 1986 года. Его резиденция была расположена в бывшей вилле Бесса, построенной на живописной скале над Аденским заливом. Сейчас колледж специализируется по региональным исследованиям, и в нем учатся аспиранты не только из Англии, но и из полусотни других стран, в том числе йеменцы. Я провел здесь два семинара — по арабистике и африканистике, и меня вывернули наизнанку, заставив высказаться о проблеме формационного развития Востока, азиатском способе производства, соотношении между революцией и исламом, будущем социалистической ориентации. Под конец от усталости заплетался язык, и я забывал знакомые слова.

Ох уж эти английские колледжи! Сразу не разберешься, как они функционируют. Впрочем, и мои собеседники избегали вдаваться в детали: статус, определяющий жизнь каждого колледжа,— это толстый том документов.

Схематично дело выглядит так: в трех английских университетских центрах — Оксфорде, Кембридже и Дареме — есть факультеты, где студенты только учатся, и есть колледжи, где они, кроме того, живут и питаются. Абитуриента зачисляют сразу и на факультет и в колледж. Если факультеты специализированные, то в колледжах могут (но не всегда) находиться одновременно и физики, и египтологи. Считается, что междисциплинарное общение молодежи расширяет кругозор и приучает неординарно мыслить.

Большая часть преподавания ведется на факультетах, меньшая часть, особенно индивидуальное руководство студентами и аспирантами,— в колледжах. Преподаватели получают часть зарплаты через факультеты, часть — через колледжи. Каждые два года преподаватель имеет право на трехмесячный творческий отпуск, не считая отдыха.

Есть колледжи богатые (старые) и бедные (новые). Некоторые, существующие со средневековья, владеют собственностью, пожалованной королями или просто состоятельными людьми, иногда на несколько сот миллионов фунтов. Бюджет колледжей складывается из доходов с собственности, дотаций государства, пожертвований частных лиц и компаний, платы студентов и аспирантов. Старые колледжи порой расположены во дворцах — с бесценными скульптурами, картинами, средневековым оружием, мебелью. Студенты и преподаватели могут завтракать и обедать в трапезных, которым и по 300 и по 600 лет, а мясо на вполне современных кухнях могут разделывать на дубовых столах, сохранившихся со времен нормандского завоевания. На зарплату преподавателей богатство колледжа не влияет — разве что за обедом подают не обычное столовое французское вино «Божоле», а кое-что из погребов, где хранятся напитки тридцатилетней выдержки.

Но если государство или компания уменьшает дотации или пожертвования на какой-то вид исследований или учебы, то бедные колледжи садятся на мель и вынуждены сокращать студентов и преподавателей, а богатые сами решают, куда тратить деньги — на изучение экономики или на экспедицию в Африку.

По расходам на высшее образование Англия отнюдь не среди лидеров. Сохраняя высокий интеллектуальный уровень для избранных, она проигрывает в интеллектуализации всего общества. Стремление сохранить разрыв между аристократией и «простонародьем» сидит в правящем классе. Правительство тори выборочно сокращает расходы на университеты, хотя по числу студентов на тысячу жителей Англия отстает от ФРГ, Голландии, Франции, не говоря о США и Японии. Научную, политическую, деловую элиту черпают среди выпускников, которые провели несколько лет в древних стенах городов, где удобнее ездить на велосипеде, чем на автомашине, где в парках бродят олени, где сам воздух пропитан не только сыростью и запахом прелых листьев, но многовековой культурной, научной, интеллектуальной традицией, которая не прерывалась, не уничтожалась, не истреблялась, не оплевывалась.

В Оксфорде, например, вам расскажут, что университет был основан в XII веке; что, когда король Карл I, ненадолго поселившийся здесь, а затем казнивший его Кромвель, пытались получать из библиотеки Бодлена (сейчас — пять миллионов томов) домой книги, в просьбе отказали и тому и другому, так как это противоречило правилам.

Англичане предпочитают менять не форму, а содержание, не вывеску, а суть, приспосабливать старое к новому, а не разрушать его безоглядно. Поэтому, не выезжая из поросших мхом стен, алхимики превратились в ядерных физиков, схоласты — в еретиков, а после — в аристократов-диссидентов, которые в роскоши колледжей готовятся «ниспровергнуть» устои современного британского истэблишмента, а на деле оттачивают идеи для его совершенствования.

О дверной ручке и беременной герцогине

И в малом и в большом англичане пытаются найти традициям современное применение. Всегда ли это удается?

В удобном поезде, который мчится по Англии со скоростью около 200 километров в час (впрочем, нередко и опаздывает), прибываю на нужную станцию и мечусь перед выходом, не умея открыть дверь — изнутри нет ручки. Через минуту поезд трогается, и я должен буду возвращаться назад со следующей станции. Оказывается, нужно было опустить стекло, просунуть руку и открыть дверь снаружи. Когда злость проходит, понимаю, что в этом есть свой резон — на большой скорости кто-нибудь случайно может нажать на ручку и вывалиться из вагона. Но почему в поезде, где внутренние двери распахивает фотоэлемент, чтобы пассажиру с багажом в руках удобнее было проходить, почему двери наружу не может открыть машинист?

«Почему в последних известиях у вас одна из новостей — повышение надоев молока, но в магазинах молока не хватает?» — дразнили меня англичане. «А ваша «ньюс» — герцогиня Йоркская забеременела, а рождаемость в стране падает»,— отбивался я. Мои собеседники вежливо улыбались — что, мол, взять с иностранца, не понимает он, что королевская семья — наше национальное достояние. Поэтому важная новость — не только парады гвардейцев в медвежьих шапках, протокольные визиты, разрезание ленточек на выставках, но и беременность снохи королевы. И льются сообщения о том, как себя чувствует герцогиня — молодая и очень привлекательная женщина, интервью с мужем, интервью с отцом, с врачом, комментарии по радио, телевидению, в газетах. Герцогиня Йоркская все же поехала кататься на горных лыжах на швейцарский курорт, позирует с известными горнолыжниками, скользит по склону в сопровождении телохранителей. И вдруг упала. «Ах, бедняжка!», и вся Англия воскликнула «Ах!». Интервью со специалистами, комментарии, фотографии... И все всерьез. Монархия — символ и центр английского истэблишмента. За ее сохранение — 90 процентов англичан.

Мои дети, как и английские, читали сказки про принцев и принцесс. Им было интересно. Они выросли и забыли про них. Английские дети выросли, но им изо дня в день показывают всамделишных принцев и принцесс, рассказывают об их прическах, причудах, платьях, вертолетах, автомашинах, занятиях, развлечениях, ссорах, любви... Обывателю до смерти интересно. Пусть он получает ту духовную пищу, которой достоин, и поменьше думает о политике, ядерном оружии, о безработице. Так что не смейте шутить по поводу беременности герцогини Йоркской.

Делом серьезным бывает и смех. «День юмора» в пользу голодающих африканцев. Остряки изощряются по телевидению, радио, с эстрад, в газетах. Многие англичане носят красные клоунские носы. Предложили красный нос премьер-министру Маргарет Тэтчер, но она отказалась. Собрали миллионы фунтов на покупку продовольствия. «День юмора» оказался эффективен. Во-первых, действительно помогли голодающим. Во-вторых, приобрели дополнительный политический капитал в Африке. В-третьих, дали многим возможность выразить свои искренние гуманные чувства. Наконец, показали обывателю: ты видишь, как люди страдают и голодают? Возблагодари бога, что ты родился англичанином.

Англия в Советском Союзе, как и в старой России, почему-то менее популярна, чем Франция. При слове «заграница» у нас чаще добавляют «Париж», хотя Лондон ни в чем — ни в величии и своеобразии архитектуры, ни в накале интеллектуальной и культурной жизни, ни в развитии современной промышленности — не уступает Парижу. «Виновата» история: французская культура XVIII — начала XIX века больше выражала западноевропейскую культуру и как таковая оказала больше влияния на формирование российской культуры, литературы, интеллигенции. Величайший русский роман «Война и мир» начинается с монолога по-французски, а не по-английски. В XIX веке Российская и Британская империи были соперниками в Азии, хотя к первой мировой войне пришли союзниками. Но русские все равно охотнее ехали во Францию и Германию, чем в Англию. Даже русская послереволюционная эмиграция в большинстве осела во Франции, Германии, США, естественно — в славянских странах, но не в Англии.

Опыт показывает, что нам, русским, советским, с американцами иметь дело как будто легче, чем с англичанами. Видимо, существуют с двух сторон какие-то трудноуловимые психологические нюансы. Однако, проведя месяц в Англии, смею утверждать, что англичане в массе — люди с высокоразвитыми человеческим и национальным достоинством, порядочностью, обязательностью, незаурядным интеллектом. А раз так, они могут быть — на основе взаимности, никогда не забывая о собственной выгоде, о своих интересах, в том числе классовых,— надежными партнерами. Чего нам еще надо?

Что же до человеческого тепла, окрашенного эмоциями, то оно возникает в более близком общении. У англичан оно неотделимо от уважения к личности и опасения оказаться назойливым. Многие — но не все! — англичане разделяют золотое правило этики: относись к другим так, как ты хочешь, чтобы относились к тебе. Мне уделяли внимание, когда я в нем нуждался, рассказывали о себе, ожидая ответного рассказа, приглашали в гости, опровергая распространенные легенды о «прижимистости», вежливо, «по-парламентски», но нередко жестко спорили, когда речь заходила о политике.

Но, как говорится, в гостях хорошо, а дома лучше. Месяц в Англии подходил к концу. Наваливалось одиночество, особенно по вечерам, когда общаешься только с телевизионным ящиком, угнетало отсутствие друзей и близких, давила маленькая комната. Пора было домой, туда, где Шереметьево не особенно приветливо встречает собственных граждан, вернувшихся из-за границы, где по телевизору последние известия передают дикторы с выражением лиц и интонацией прокуроров, а не приятных собеседников.

Моя страна — мой дом. Делать его удобнее и красивее в нашем тесном, взаимосвязанном мире можно, только оглядываясь вокруг себя, зная, что делается за забором, у ближнего и дальнего соседа.

Алексей Васильев, доктор исторических наук

Лондон

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 6450