Транссахара

01 марта 1990 года, 00:00


Молти — город, выросший на реке. Из ила построены его здания и мечети, да и живут в нем в основном рыбаки

Человек из заречья

Гао был последним городом, что встретился нам на краю Великой пустыни. Живущие здесь считают, что он стоит вне Сахары, те же, кто пришел сюда с юга, утверждают обратное. Город примирил под своими плоскими крышами разные народы: оседлых арабов и сонгаев, кочевников-туарегов и рыбаков сорко. Оттого Гао и перенаселен — там живет больше людей, чем он может приютить, дать работу и прокормить.

Здесь же, в Гао, решался извечный спор между сушью и влагой, рекой и пустыней. Там, где за глинобитными заборами угадывалась тоненькая полоска зелени, тяжело несла через пески свои воды разомлевшая на жаре река. Первые арабские путешественники нарекли ее «Рекой рек», и это звучало как «Гирин герен». Только потом, благодаря игре слов, стала она «Нигером», то есть «Рекой негров». Для гвинейцев она «Джолиба», река-рассказчица, река-гриот. Для живущих в Гао сонгаев — «Исса бери» — «Великая река», а для народа хауса — «Квара» — просто «Река».

До сих пор остается только гадать, что помогает ей выжить и не потеряться в песках пустыни. Ведь в семистах километрах выше по течению Нигер, совсем обессилев, отказывается идти вперед и образует так называемую внутреннюю дельту, ветвясь ручейками и речушками, распадаясь многочисленными озерами и старицами. Достаточно, чтобы в какой-нибудь сезон вода не дошла всего на тридцать сантиметров до обычного уровня, и озеро Фагибии, величиной с Женевское, к западу от Томбукту, не получив своей ежегодной порции воды, пересохнет, и тысячи людей, живущих по его берегам, вынуждены будут отправиться на поиски пропитания.

Но река возрождается. Не зря ее называют Исса бери. Среди песков голубая полоска воды видится миражем. Нужно намочить ноги в теплой мутноватой воде, зачерпнуть пригоршню-другую, чтобы рассеять сомнения. Возле Гао Нигер замирает, течение его едва заметно. Река словно раздумывает, поддержать ли ей гипотезу Геродота, назваться «Нилом», двинуться через Сахару и выйти на Средиземноморское побережье или опровергнуть ее, повернуть на юг в Гвинейский залив, подарив свое имя сразу двум странам — Нигеру и Нигерии?

Как только река отказалась идти в пустыню, на ее левом берегу и возник Гао. Но это было так давно, что люди еще и писать не умели, хотя и сейчас немногие жители города владеют грамотой. В VII веке, наряду с Томбукту, город являлся важнейшим центром торговли на Нигере. Здесь знали, как ублажить путников и торговцев, заставить их раскошелиться, оставить в лавчонках все монеты или связки раковин каури, заменявших деньги. Однако за долгое время существования Гао так и не удосужился замостить свои улицы. До сих пор в городе почти нет асфальтированных или каменных мостовых. Непомерно широкие улицы будто для того и раскинулись, чтобы доставить радость ветрам гонять песок. Его периодически приходится укатывать грейдером или катками, чтобы немногочисленные машины и повозки не застревали посреди улицы, как в барханах Сахары.

Первым из европейцев в Гао побывал Ансельм д'Изальгие. В начале XV века он женился на африканке и прожил здесь семь лет, застав период могущества государства Сонгаи, столицей которого и был Гао. Вернувшись в Тулузу в 1413 году, Ансельм оставил книгу о своем путешествии, описал город. Если верить его сведениям, то город, хотя и пережил марокканское вторжение в 1591 году, стоившее ему почти всех своих построек, совсем не изменился. Те же дома из банко (смесь глины, соломы и навоза) с плоскими крышами, но на улицах, помимо традиционных верблюдов и осликов, появились автомобили и мопеды «пежо». Эти мопеды, как саранча, вторглись в Западную Африку. Из-за их оглупляющего треска и выбросов сизых облачков дыма трудовой день во всех африканских странах начинается уныло и однообразно.

Моим добровольным гидом по Гао стал Сумейлат, один из тех, кому чудом удается удерживаться «на плаву», несмотря на неблагосклонность судьбы. На вид ему можно было дать лет сорок. Он жил на заднем дворе гостиницы и был рад оказать любую услугу.

Одно из новых зданий, которое показал мне в городе Сумейлат, была бойня — подлинный памятник нерадивости и бесхозяйственности, выросший в песках на окраине Гао. Она напоминала о наших заброшенных стройках, о ржавеющих под открытым небом станках и машинах. Правда, с бойней в Гао получилось еще обиднее — предприятие построили, но вскоре небывалые засухи истребили поголовье животных, и его закрыли.

Сумейлат подошел к тяжелому замку на воротах, подергал его.
— Рабочих уволили, директор переехал в столицу, специалисты разъехались по домам — кто в Югославию, кто во Францию. А здание стоит,— сказал Сумейлат и отвернулся.

Уже в отеле, угостив Сумейлата пивом, я услышал горькую историю жизни, в которой бойня сыграла свою негативную роль. Он говорил по-французски, а порой в волнении переходил на местное наречие.
— Родом я из Доро,— начал Сумейлат,— есть такая деревушка на другом берегу Нигера. Не нравилось мне ковыряться в земле, не хотелось учиться доить корову, как делали это другие мальчишки. Доить корову у нас считается достойным занятием для мужчин. И ничего поделать с собою не мог. Я успокаивал себя, говорил, что родиться в крестьянской семье — не значит стать крестьянином. Кроме меня, у отца было еще пятеро детей: три сына и две дочери. Как только я подрос, стал искать, куда бы податься. Помогал лодочникам в Гурме и Дире, работал погонщиком скота на паромной переправе.

Когда в Гао началось строительство бойни, я приехал сюда и работал на погрузке и разгрузке. Я был крепкий парень,— Сумейлат, усмехнувшись, хлопнул себя по груди,— не то, что сейчас. Ну а что еще могли предложить человеку без специальности? Хорошие и беззаботные это были времена. В саванне росло много травы, ходили добрые стада. Бойня и ее холодильники, думал я, не останутся без работы. Стройка подходила к концу, и появилась у меня мыслишка съездить к отцу, выпросить причитавшуюся мне часть скота, пригнать в Гао и продать на бойню, а на вырученные деньги построить себе домик и потом жениться. Все же работать на бойне неплохо — хоть бы и туши таскать.

Приехал к отцу. Сообщил о своем намерении. Отец нахмурился, долго молчал, а потом сказал:
— Трудно мне самому на такое решиться. Ты ведь знаешь, у нас, сонгаев, есть обычай не продавать скот, я должен посоветоваться. Отец пошел к дилайе — старейшей корове стада. Благородная корова ничего ему не подсказала. Тогда он направился к прорицателю. Старик Конате велел принести цыпленка, и они вечером вместе ушли в саванну. Утром, чуть свет, Конате разбудил его и сказал, что все в порядке. Из саванны отец возвратился возбужденный. Трудно было разобрать, чего больше, печали или радости, на его лице. Он проговорил тогда:
— Лис принял цыпленка. Старик Конате объяснил, что ты, сынок, можешь поступать, как задумал. Я желал сделать как лучше тебе, Сумейлат, и духи услышали мои просьбы. Не знаю, как и благодарить старика Конате. Только вот, сынок, не отдам я тебе ни одной коровы, корова бесценна, бычков возьми.

Я был рад, что отец понял меня и не прогнал. Возвращаться в Гао мог со спокойной душой. На радостях предложил отцу бутылку виски и чуть было все не испортил. Он посмотрел на меня исподлобья и процедил:
— Ты знаешь, кроме чая и воды, я ничего не пью и не хочу, чтобы дети мои касались напитков, привезенных хаука. Мы в семье не пьем даже доло (Доло — просяное пиво), которое делают в округе все соседи, и фульбе, и догоны, и бамбара. Не огорчай меня, сынок.

Через три месяца, когда бойня заработала, я пригнал в Гао свое стадо. Животных посмотрел ветеринар, и мне выдали крупную сумму. Сроду таких денег я не держал в руках, да и потом не было у меня столько.

Я снимал каморку у тетушки Аду. Крыша над головой была, и поэтому не очень торопился ставить дом. На бойне работы мне по-прежнему не находилось. Стал захаживать в «Атланту» пропустить стаканчик-другой. В «Атланте» иной раз и ночевал. Мне все тогда казалось, что вот-вот на работу устроюсь. И такая у меня появилась уверенность, что я решил: бояться мне нечего, дело еще молодое, деньги есть — подожду. Бойня работала, но животных пригоняли все меньше. Короче, в один прекрасный момент бойню закрыли совсем. Это известие меня добило. Стада нет, половины денег нет, работы нет. К отцу возвращаться стыдно. Дома не построил. В общем, понимаешь, стал выпивать. Через год ушли мои последние франки.

Долго я перебивался случайными заработками, пока не встретил господина Сангаре. Работал у него на перевозе соли. А теперь околачиваюсь в гостинице, здесь и ночую, на заднем дворе. Мне еще за охрану приплачивают.

Слезы заблестели у Сумейлата:
— Старый Конате не ошибся, он предчувствовал, что скот будет гибнуть и его нужно продавать. Только мне вот не следовало уходить из деревни, оттуда, из заречья...

В трех шагах от нулевого меридиана

На стоянке машин возле банка место в тени найти было невозможно. Под деревьями расположились мопеды, а рядом навес прикрывал служебные машины. Мы бросили машину на солнцепеке, и Сумейлат повел меня и Николая, который был у нас казначеем, в здание. Народу внутри было мало, и скопление мототехники у входа в банк вызывало недоумение.

Провожатый пояснил: — Машину или мопед оставлять у банка приятно и почетно. Пусть другие думают, что у тебя водятся денежки. И, кроме того, у банка дежурит единственный в городе наряд полиции.

У окошка обмена валюты не было никого ни с той, ни с этой стороны стойки. На стеклянной перегородке приклеен листок с написанными от руки, но заверенными печатью банка обменными курсами.

Сумейлат прокричал что-то по-своему, и к нам подошел служащий.
Бегающие, словно ртутные шарики, глаза на заплывшем угреватом лице не предвещали ничего хорошего. Однако то, что мы услышали в ответ на нашу просьбу обменять деньги, было громом среди ясного неба:
— Доллары не принимаем, приказ директора,— сказал он, выжидающе постукивая пальцами по стойке.
— Что же нам посоветуете делать? — не сразу нашелся я, пытаясь осознать сказанное служащим.

— Идите к коммерсанту, господину Сангаре, может, он поможет,— произнес прыщавый с усмешкой.
При упоминании имени господина Сангаре Сумейлат вздрогнул, но виду не подал и обещал проводить.
— Это недалеко, возле памятника,— пояснил он.

В Гао, как и в большинстве африканских городов, названия улиц отсутствуют. Город делится на районы, а нужный дом в районе отыскать проще простого, только спроси. Живут люди у рынка, живут у дворца — значит, неподалеку от мэрии, у гончаров живут. А вот у памятника?.. О памятниках в Гао, в нашем понимании этого слова, я, признаюсь, ничего не слышал и таковых не обнаружил, гуляя по городу. Не принимать же в расчет погребальные стелы на старом мусульманском кладбище, открытые археологами в 1939 году и свидетельствующие о связях между Гао и арабской Испанией. Поэтому я переспросил Сумейлата, не оговорился ли он? Получив отрицательный ответ, удивился еще больше.
— Кому памятник?
— Не кому, а чему. Меридиану, через Гао проходит нулевой меридиан.
— Гринвичский?
— Наверное. Вот он,— Сумейлат кивнул головой.

Это был каменный столб с надписью, возвещающей, что именно в этом месте проходит главный меридиан Земли. Шагнул вправо — отсчитываешь восточную долготу, шагнул влево — западную.

Сейчас меня это не забавляло. Не проходило неприятное ощущение после разговора в банке. Что за чертовщина? Почему должны идти к неизвестно какому коммерсанту? К этим вопросам примешивался еще один, который я изо всех сил гнал прочь: неужели, пройдя через пески Сахары, мы бесславно окончим путешествие в Гао из-за самовольства банка, не признающего всесильный доллар?

Дом, где располагалась контора господина Сангаре, ничем не выделялся из ряда одноэтажных глинобитных домов, образующих сплошную стену и защищающих от песчаных бурь обитателей и задние дворы. Однообразие построек подчеркивалось еще и тем, что у зданий не было окон — одни только двери. В домах, где хозяева торговали, сразу за дверью начинался прилавок.

В учреждение господина Сангаре вело сразу две двери. Через первую проходили люди, близкие хозяину, через вторую — посетители. Мы, естественно, вошли через вторую.

Помещение, куда мы попали, представляло своего рода зал ожидания. Те, кому не хватило мест на лавках, сидели на земле. Вентиляция начисто отсутствовала, отчего, казалось, не только воздух, но и сами стены пропитались тяжелым аммиачно-кислым запахом пота. Занавесь из светлой ткани отделяла зал ожидания от помещения поменьше, собственно приемной господина Сангаре.

По доносившимся оттуда звукам можно было легко догадаться о происходящем. Посетители жаловались и просили о чем-то, подкрепляя просьбы всхлипываниями, а иногда и рыданиями. Уверенный голос хозяина оказывал на них прямо-таки гипнотическое воздействие. Иногда, правда, хозяин срывался, хлопал ладонью по столу, и от этого удара одновременно вздрагивали все посетители по эту сторону занавеси. Воцарялось гробовое молчание. Поворачивался ключ в замке, лязгала задвижка, и дверца сейфа тяжело открывалась. Проситель боялся пошевелиться, чтобы, паче чаяния, господин Сангаре в столь ответственный момент не передумал. В тишине слышалось шуршание денег, шелест бумаг. Затем следовали многочисленные слова благодарности.

Постояв немного в духоте, мы вышли на улицу. Спустя несколько минут появился Сумейлат:
— Сейчас вас примут, я послал сообщить хозяину.

Николай не успел еще докурить сигарету, как из двери для почетных гостей высунулась мужская голова, и нам кивнули: «Заходите!» Пропуская нас, Сумейлат вошел последним, но в приемной протиснулся вперед и буквально вцепился в левое плечо коммерсанта, склонив голову. Потом, на улице, Сумейлат объяснит, что так приветствуют родителей или близких родственников, но только самые пожилые и уважаемые подставляют плечо. Чем выше степень уважения, тем выше от кисти к плечу поднимается рука приветствующего. За плечо здороваются с отцом отца. Позже Сумейлат объяснит и причину его отношения к коммерсанту, а пока перед нами в кресле сидел, слегка развалясь, седой человек арабской наружности.

Огромный синий вентилятор на высокой ножке бешено прыгал в металлической клетке, направляя поток теплого воздуха то на кипу бумаг под пресс-папье на столе, то на шею хозяина. Коричневых тонов полосатый бубу, украшенный золотистой вышивкой, был распахнут на его груди. В разрезе блестел медальон на золотой цепочке. Пальцы в золотых кольцах, на запястье часы желтого металла. Золотой ансамбль завершали очки.

Из окна был виден прекрасный сад с пальмами, цитрусовыми деревьями и манго.

У меня было впечатление, что мы находимся на аудиенции у шефа местной мафии — некоего африканского дона Корлеоне. Ему прислуживал высокого роста плечистый негр — не иначе телохранитель.

Но вот помощник вышел, и господин Сангаре наконец выслушал нас.

— Двести франков за доллар, идет? — Он смотрел не мигая прямо мне в глаза.
— Помилуйте, ведь это лишь половина официального курса,— возразил я.
— Моя такса. Или по двести, или ничего.
— Вы же знаете, ни один банк не берет и трети таких комиссионных.
Это просто неприлично! — возмущался я, взывая к совести господина Сангаре.
— Ну, не будем об этом. Я вам оказываю услугу, в которой отказал госбанк. А в моей порядочности вы убедитесь, когда придете ко мне в следующий раз, и я снова предложу вам двести, и не сто пятьдесят, как следовало бы.

Местный мафиозо позвал своего секретаря-телохранителя. Тот пришел, принеся очередной гроссбух. Стало ясно, что разговор окончен. Мы вышли через парадную дверь не попрощавшись.

Сумейлат был очень расстроен и даже испуган.
— Господин Сангаре недоволен,— медленно произнес он.— Вам-то что,— уедете, а от него многое, очень многое зависит в моей жизни. Ведь именно он распорядился пускать меня в гостиницу. Я всегда находил ему хороших клиентов. Туристы что-то продают или меняют. Иногда у них ломаются машины, или они хотят совершить лодочную прогулку по Нигеру. Господин Сангаре их выручает.

Он даже держит несколько моторных лодок. Но главное — он дает в долг нуждающимся. Выручает проводников, с которыми расплатились, например, долларами или марками.

У нас любят французский франк.
«Да уж, держи карман шире, выручает он гидов,— подумалось мне.— Он их бессовестно грабит, как собирался ограбить и нас. Оттого-то гиды и люди из Тессалита всячески отказывались от американской валюты. Сам Сангаре, наверное, сговорился с банком и сдает туда деньги по официальному курсу. Точно. Мафия».

Вернувшись в гостиницу, мы поняли, что о результатах разговора с господином Сангаре здесь уже известно. Буфетчик заявил, что обслуживать не будет, пока с ним не расплатимся. А портье вызывающе заметил, что, мол, нас поселили под честное слово. Все, словно сговорившись, требовали денег. Администрация отеля поставила условие рассчитаться с ней за проживание завтра не позже четырех часов. Видя, что происходит, Сумейлат поспешил исчезнуть.

Появился он только к вечеру и был изрядно навеселе. Подошел к нашему столику в ресторане и попросил, чтобы его угостили пивом.
— Мне кажется, вам могут помочь русские,— сказал он, пододвигая стул от соседнего столика.— Они работают на стройке аэродрома, а живут на окраине Гао.
— Что же ты раньше молчал? — почти закричал я.— Допивай свое пиво и показывай, где живут русские.

На другой день Николай и я уже сидели с руководителем группы советских специалистов в прохладном кабинете вице-губернатора и слушали, как тот дает распоряжение директору банка немедленно обменять нам деньги. Твердый тон второго в городе человека (а губернаторов в Мали назначает непосредственно президент) не давал оснований для беспокойства. В душе мы уже праздновали победу над коварным господином Сангаре.

И вдруг трубка ответила вице-губернатору что-то такое, от чего на его благородном решительном лице застыло удивление и в глазах появилась растерянность. Он взял ручку, быстро сделал запись на бумаге и положил трубку.
— Вот адрес,— он пододвинул листок,— там вам поменяют деньги. В банке, увы, ничего не получается.
Рад был вам помочь.
Я не мог оторвать взгляда от бумажки, которую только что получил. На листке значилось: мсье Сангаре, у памятника.
— Это недалеко от нулевого меридиана,— бодро пояснил вице-губернатор, пожимая мне руку.

Я автоматически произнес несколько дежурных фраз благодарности. В душе смолкли литавры и раздавались лишь отдельные звуки скрипки — кто-то играл хроматическую гамму. Настроение упало, как тогда, когда мы безнадежно засели в солхшчаках Тилемси.

На этот раз к господину Сангаре нас сопровождал лейтенант малийской армии — ему дали такой приказ. Еще только завидев военную форму, чернокожий телохранитель выпроводил поскорее очередного посетителя — армию в Африке уважают — и любезно пригласил через парадную дверь.

Гаоский банкир оказался человеком слова. Он ободрал нас в присутствии лейтенанта, как и обещал, из расчета двести западноафриканских франков за доллар. Все дело было обставлено так, будто нам делали величайшее одолжение. Но на просьбу военного выдать нам документ об обмене денег коммерсант лаконично заметил:
— Я не государственное учреждение, чтобы выдавать справки.
Лейтенанту возразить было нечего.

Уезжали из Гао рано утром. У паромной переправы мы отблагодарили Сумейлата и распрощались. Паром уже загрузили, но отправки не давали. Три наших «Нивы» гордо возвышались среди навьюченных осликов, баранов и коз, которыми был забит паром.

Раздался мощный гудок, посудина дернулась. Сумейлат смотрел нам вслед. Сахарский берег уплывал все дальше и дальше.


Гао возник как центр соляной торговли на Нигере. По традиции плиты соли привозят сюда из Тауденни. Африканцы считают ату соль самой полезной, оттого и едут на соляной рынок в Гао

Уходя от пустыни

Оказавшись на другой стороне реки, мы сразу почувствовали себя уверенней, как люди в зоопарке у вольеры с хищником. С восходом солнца пустыня вновь начинала дуться и злиться, поднимая пыль, но была не так страшна. К тому, же на этом берегу начиналось новенькое шоссе Гао — Мопти.

Наш первый гид Салум рассказывал, что водил туристов не только в Мопти, но и к горам Бандиагары, в страну догонов. По преданию, в давние времена наступила засуха, еще более жестокая, чем та, что обрушилась на Сахель в последние годы. Догоны были вынуждены переселяться все южнее и южнее, где можно найти воду. Но земли вдоль Нигера были заняты сорко. Люди реки разрешили догонам пройти через их земли, взяв с них клятву никогда не воевать против них. С тех пор эти народы — братья. А брат с братом должен жить рядом. И подались догоны в горы.

Деревни догонов прилепились к склонам, словно ласточкины гнезда. Иногда они располагались на труднодоступных скалах, куда приходилось забираться по веревке и куда труднее было проникнуть завоевателям.

Однако больше всего Салуму в догонах нравилось то, как они выращивают лук. И какой лук! Поскольку горы малопригодны для земледелия, догоны вырубают на склонах террасы, приносят в корзинах землю с равнины, а потом уже сажают луковицы. Лук вырастает просто замечательный — длинные, упругие перья имеют такой густой зеленый цвет, что их хочется немедленно отправить в рот.

Что же касается догонов, то они чаще толкут луковые перья, превращая их в однородную массу, скатывают шарики, сушат и продают. В таком виде лук не портится, а луковые шарики хранятся сколь угодно долго. Когда-то эти шарики даже заменяли догонам деньги.

Определенно, я испытывал глубокое огорчение от того, что мы не попадем к догонам, а оставим в стороне их круглые двухэтажные домики, в которых глава семьи обязательно живет на втором этаже, куда взбирается, как утверждал Салум, по толстому бревну.

Догоны, решившие, что лучше лазить по горам, чем всю жизнь спорить с песком-непоседой, были по-своему правы.

Саванна. Деревья собираются в группки, но образовать лесного массива не могут — мешают жара и недостаток влаги. Среди тех, кому удалось приспособиться к этим условиям,— баобабы. Первые робкие дожди пробуждают к жизни великанов, выводят их из горячечного забытья. На мосластых толстых ветвях прорезается иголочками молодая зелень. Рыхлая древесина напитывается водой, становится упругой. Кажется, эти неуклюжие, корявые толстяки вот-вот пустятся вприсядку. Вслед за ними подхватят танец акации и кустарники. Из безжизненной на вид почвы выстрелит стебельками спрятавшаяся трава, и саванна, умывшись, оживет, тряхнет зеленью и, благодарная, запоет оду дождю.

...Тропический дождь на шоссе заставил нас тащиться еле-еле. Капли барабанили, будто задались целью выгнать нас из железных коробок. Невоспитанные, они не понимали, что нам необходимо добраться до Сикасо и после отдыха там совершить бросок через весь Кот-д'Ивуар, чтобы выйти к Атлантическому побережью.

Спокойно проехать на автомобиле через африканский город невозможно. В какой-то момент тебя обязательно притрет повозка, запряженная парой мулов, или преградит дорогу стадо животных, или выскочит на проезжую часть торговка с подносом на голове.

Мы остановились как раз на главном перекрестке Сикасо. Человек десять, и стар и млад, толкали грузовой фургончик, который фыркал, но никак не хотел заводиться. В самом центре перекрестка «толкачи» утомились и решили перевести дух. К ним добавились проезжавшие велосипедисты, которые бросили тут же свои двухколесные машины и пошли справляться, не нужно ли помочь. Выскочила торговка пончиками, расхваливая товар и доказывая, что настало самое время подкрепиться. Прибежали подростки с бутылками газированной воды — их послал хозяин из кафе напротив узнать, не хочет ли кто утолить жажду. Остановился лоточник, предлагая спелые плоды манго.

Толпа на дороге в один миг рассосалась, когда подкатил огромный грузовик, из тех, что курсируют на международных трассах, и включил оглушающую сирену — основной аргумент в споре с уличными торговцами. К этому моменту мы не успели сойтись в цене на манго, зато выяснили, где находился отель.

Прежде чем вручить ключи, служащий гостиницы взял литровый аэрозольный баллон с поверженным тараканом на этикетке и хорошенько обработал комнаты.

— Начались комары, подождите, пожалуйста,— попросил он.
Пока химия боролась с комарами, мы устроились на открытой веранде и заказали воды со льдом. Тут же на столе кто-то оставил ивуарийскую газету «Фратерните — матэн» — от Сикасо до границы с Кот-д'Ивуаром оставалось совсем немного.

Я обратил внимание на одну заметку. В ней речь шла о тайном братстве людей-пантер и только что закончившемся семимесячном испытании вновь принимаемых в братство юношей. Раз в четыре года подростков отправляют в священный лес в одних только рафиях — набедренных повязках из листьев одноименной пальмы. Все семь месяцев они должны прожить в отдалении от людей, сами себе добывая пропитание. Считается, что тайное общество людей-пантер поддерживает справедливость и мир между людьми, наказывает виновных.

Войдя к себе в номер, где еще не выветрилось зловоние клопомора, я вспомнил, что о людях-пантерах ходят ужасные истории. В 1912 году главный судья на Золотом Береге, как называлось государство Гана в колониальные времена, Уильям Гриффит расследовал ряд убийств, совершенных «пантерами». Облаченные в шкуры люди орудовали ножами с тремя лезвиями, напоминающими звериные когти. Чтобы узнавать друг друга, члены общества выжигали на лице отличительные знаки, напоминающие случайные царапины, а так-же особым образом вращали глазами.

Однако самые потрясающие убийства люди-пантеры совершили в округе Калабр в Нигерии в 1945—1947 годах. Там нашли более восьмидесяти жертв со вскрытыми яремными венами, вырезанными сердцами и легкими. Был введен комендантский час. После четырех часов дня жителям деревень запрещалось выходить из дома, так как убийства совершались обычно в сумерках.

Поездка через тропический лес, населенный деревянными и глиняными фигурками священных животных, вместе с которыми в чащах обитают души умерших, не обещала ничего приятного. К тому же первые сто километров по Кот-д'Ивуару согласно карте предстояло проделать через лесные массивы по грунтовой дороге.

Спецпропуск до Ньякарамдугу

Сразу за малийской границей кончился асфальт. Дорога яростно вгрызалась в зеленую гущу леса, оставляя за собой кровоточащий след вспоротых латеритных почв с торчащими по краям, словно обломки ребер, пеньками. Это был временный тракт для подвоза техники, гравия и песка к строящейся трассе.

Я по-прежнему ехал впереди, чтобы в случае необходимости расспросить о маршруте и объясниться с властями. Судя по тому, что контрольный пункт малийских пограничников остался позади, мы основательно углубились в территорию другой страны, но ни одной живой души между тем не встретили. Без отметки ивуарийской погранслужбы в паспортах мы чувствовали себя нарушителями госграницы.

Первый дорожный знак, прибитый к кривому столбику, возвестил: «Проезд без остановки запрещен». Оглянулся по сторонам — никого. Все равно, думаю, остановлюсь. Начинаю притормаживать, и вдруг раздается жуткий, похожий на звериный, горловой крик:
— Ар-р-рэт! Уж ти-р-р-р-р! (Стой, стрелять буду)

На дорогу выскочил человек и навел на меня пистолет. Неужели «пантера»? —.мелькнуло в голове. Больно лихо кидается под колеса! Нет, не может быть — он в униформе.

Человек с пистолетом приблизился, и можно было различить слоновьи бивни на петлицах. Но почему он так бешено вращает глазами? Недоволен? Кто бы ему перечил?! Я давно уже остановился и стою как вкопанный.
— Назад! — орал он, набычив шею и наступая на меня. Глаза наливались кровью.— Назад! Остановись у знака! Не мы знаки придумали, а вы, белые! Назад! Нарушение законов, которые сами навязали! Конфискую, все конфискую!

При этом человек в униформе размахивал «пушкой» возле самого лобового стекла. Больше всего я боялся, что, распаляясь, он действительно превратится в пантеру или, того хуже, в крокодила. Масла в огонь подливало и то, что мою машину сзади подпирали еще две «Нивы». Ребята недоумевали, почему вдруг мне потребовалось подавать назад, чего добивается от меня человек с пистолетом?

Когда пространство освободилось, моя машина буквально отпрыгнула на полтора метра задним ходом и остановилась у самого знака — впервые я совершал маневр под угрозой оружия.

Со словами недовольства в адрес тех, кто придумал дорожные знаки, из-за которых ему приходится нести службу в дремучем лесу, вдали от родных мест, страж границы убрал «пушку», забрал паспорта и велел следовать за ним.

— Видите домик,— он ткнул пальцем в одноэтажное щитовое сооружение метрах в двадцати от дороги,— вот туда.

«Вот туда» адресовалось не только нам, но и чернокожему водителю небольшого фургончика, везшего пластмассовые клетки с курами. Птицевозу не угрожали оружием. Он спокойно подъехал к указанному домику, даже не притормозив у знака обязательной остановки.

Местного водителя не касались, видимо, и таможенные формальности. Он сел на землю возле машины, прислонясь к заднему, красному от пыли колесу.

«Человек-пантера», не обращая никакого внимания на владельца, вытащил из клетки четырех кур и потащил хохлаток в контору.
— А-а-а, уже четыре? — дрожащим голосом пролепетал, поднимаясь, водитель.— Если каждый будет брать по четыре, так я до базара не доеду. Ну одну, ну две возьми!

— Ах ты мерзавец! — осадил его чин.— Ездишь без документов, пересекаешь границу, даешь взятки лицу при исполнении? Забирай кур, пойдетиъ в тюръму.
— Четыре так четыре,— хозяин кур запрыгал вокруг должностного лица, желая загладить свой промах.
— Ну ладно, езжай,— недовольно буркнул таможенник, нехотя поднял кур и отнес в офис.

Через некоторое время он вернулся. Лицо заметно подобрело. Обращался к нам вежливо — наверное, подействовала декларация Международной организации журналистов о проведении автопробега солидарности, которую я ему подсунул вместе с другими документами. Позже выяснилось, у полицейского нашлись и другие, более веские причины.

— Так, значит, в Абиджан едете? — начал он издалека.— Думаете к вечеру добраться?
— Да, все так.
— По дороге заезжать куда-нибудь будете?
— Нет, не планируем.
— Вас пятеро. Не захватите ли по пути мою племянницу, до Ньякарамдугу? Место у вас, вижу, есть.

Он подошел к машине с символикой «Вокруг света» и посмотрел на место для проводника, где еще недавно сидел Сумейлат. Человек в форме смотрел на нас, задумчиво похлопывая пачкой паспортов на ладони.

Что оставалось делать?
Так ко мне в машину попала племянница местного таможенного чина, мадам Камара, а вместе с ней две из четырех кур, которые посылал родственникам щедрый дядюшка.

Куры тихо сидели в закрытой корзинке и за весь путь не издали ни звука, зато мадам Камара, напротив, оказалась весьма разговорчивой. Муж у нее, как и дядюшка, был таможенником, и в этом плане нам очень повезло. На севере Кот-д'Ивуара таможни есть в каждой мало-мальски уважающей себя деревне, а во многих населенных пунктах их по две на въезде и выезде. Мадам Камара стала живым пропуском. Завидев ее, нас пропускали без остановок.

В Ньякарамдугу попутчица сошла. Забрала своих кур и пожелала нам доброго пути. Всю дальнейшую дорогу мы сожалели, что никто из таможенников, их жен или родственников не направляется в столицу. В итоге туда мы прибыли глубокой ночью.

Улицы Абиджана были пустынны. Меж высоких современных зданий эхо разносило мерный шум океанского прибоя. Я вглядывался в подернутое туманной дымкой небо и не мог найти ни Большой Медведицы, ни ее младшей сестры. В куполе над городом отражались лишь неоновые рекламы абиджанских небоскребов. Нет, это было другое, непохожее на сахарское, небо. И мне не понадобятся больше звездные подсказки, которые я держал про запас в пустыне. Широкое современное шоссе поведет нас вдоль океана — к Лагосу, по самой обжитой и цивилизованной полосе Африки.

Владимир Соловьев, наш спец. корр. 

Гао — Мопти — Сикасо — Абиджан

Просмотров: 4509