Глазго Грин — сердце Шотландии

01 июня 1984 года, 00:00

В первые минуты, сойдя с поезда Лондон — Глазго, я никак не мог понять, что происходит. Суббота, шесть часов утра, а люди снуют по улицам, как в час «пик». Перед закрытыми наглухо дверями магазинов (они открываются лишь в десять часов)— очереди. Пожилой продавец газет, прервав привычные заклинания («Стэндарт», «Стэндарт», покупайте «Стэ-э-эндарт!»), охотно пояснил:

— «Одмент дей» — «День дешевой распродажи». Праздник!

...Заспанный портье в отеле «Баканан» с трудом сосредоточился, полистал книгу приезжих и пожал плечами:

— Номер действительно заказан, сэр. К полудню освободится. А сейчас только начало седьмого.

— Хорошо, тогда я прогуляюсь по городу.

— Как хотите, сэр. Сердце Шотландии всегда открыто тем, кто приезжает сюда с добрыми намерениями.

— Сердце Шотландии? Что вы имеете в виду?

— Глазго Грин, сэр.

«Будем биться — победим!»

Центральная площадь украшена гирляндами флажков: недавно закончился национальный фестиваль. Расходится по домам толпа охрипших от всенощного крика подростков в двухцветных шарфах — накануне футболисты «Селтика» опять у кого-то выиграли. Еще минут десять ходьбы, каменные коробки становятся все ниже и ниже, и вдруг открывается набережная Клайда, вся в туманной вате. А дальше, за мостом,— Глазго Грин.

Глазго Грин — средоточие истории Шотландии, микрокосм общественной жизни. Здесь, в этом старейшем и главном публичном парке города, была найдена римская амфора, пролежавшая со 150 года до новой эры. В средние века сюда сгоняли скот на общественное пастбище, тут же располагалась бойня. В Глазго Грин, по преданию, был дан первый толчок промышленной революции. Больше двухсот лет назад в такое же раннее субботнее утро по парку прогуливался Джеймс Уатт, и его осенила бессмертная идея о паровой машине с цилиндром двойного действия. «Я не успел дойти до гольф-клуба,— писал счастливый изобретатель приятелю,— как вся идея совершенно сложилась в моей голове».

Под кронами деревьев Глазго Грин проходили бурные митинги за парламентскую реформу в 30-х, 60-х, 80-х годах прошлого века; в начале нашего столетия Глазго Грин видел демонстрации в честь 1 Мая. В 1920 году здесь выступал выдающийся деятель шотландского рабочего движения Джон Маклин. В 1936-м—шли собрания в защиту республиканской Испании. И конечно, каждый шотландец расскажет, что именно сюда в 1875-м и в 1888 годах собрались погонять мяч бравые парни, в результате чего родились два новых футбольных клуба — «Рейнджере» и «Селтик».

Глазго Грин всегда был трепещущим нервом Страны Скоттов (так буквально переводится название этой административно-политической части Великобритании). Рядом со зданием суда и тюрьмы вставали ярмарочные балаганы, приют «Убежище молодых женщин» соседствовал с ковровой фабрикой, возведенной по образцу Дворца дожей в Венеции (29 работниц погибли на строительстве по вине подрядчиков). Здесь было место публичных казней и карнавалов, «шотландской стирки» и встреч с дьяволом.

Что касается «шотландской стирки» то представить ее несложно. Издавна женщины Шотландии, вместо того чтобы натирать на руках кровавые мозоли, забирались в огромные чаны и месили белье ногами — на манер грузинских давильщиков винограда. Изумленные путешественники, как свидетельствуют исторические хроники, не могли оторвать глаз от шотландских амазонок, лихо отплясывающих джигу в чанах с бельем.

А коли уж говорить о дьяволе, то, по легенде, князь тьмы появился на поле Глазго Грин весной 1750 года. Тогда здесь строили первую в Шотландии епископальную англиканскую церковь. Постройка заняла всего 12 месяцев — сроки и по нынешним временам более чем сжатые. Сведущие люди говорили, что здесь не обошлось без нечистой силы:

— Посмотрите на пресвитерианскую церковь святого Эндрью. Тридцать лет прошло, как ее начали строить, конца же до сих пор не видно. А этим грешникам не иначе как дьявол помогает.

В старой легенде как в зеркале отразилось извечное соперничество двух церквей — общегосударственной англиканской и особой национальной шотландской — пресвитерианской, хотя и та и другая относятся к протестантизму.

Долгие годы ритм жизни Глазго Грин отражал биение политического пульса всей Шотландии. А со временем парк превратился в подлинный символ свободы угнетенных классов. Ящик из-под мыла — традиционная трибуна оратора — вполне мог бы войти в условный герб Глазго Грин.

...Утренняя прогулка по знаменитому парку продолжается. Вот слева — бывший ночлежный дом; лавка, в которой некогда продавались нехитрые поделки, изготовлявшиеся узниками тюрьмы в Глазго Грин. Вот первая в Великобритании колонна Нельсона, поставленная в 1806 году, в восьмую годовщину битвы при Абукире', а там — развалины чудного сооружения, напоминающего обвалившийся подземный переход.

Вот его-то история, пожалуй, наиболее красноречива. Дело в том, что отцы города, для которых Глазго Грин был бельмом на глазу — уж слишком много парк значил для городской бедноты,— не раз пытались отобрать у «черни» эту трибуну, воспрепятствовать проведению там «опасных и злонамеренных сборищ».

Одна из таких попыток была предпринята в начале прошлого века, когда владелец шерстобитной фабрики Александр Аллан выстроил особняк у самой границы Глазго Грин. Естественно, домовладельцу-нуворишу понадобился собственный роскошный спуск к набережной Клайда. Каскад лестниц разрезал парк, а народ, собираясь на митинги, должен был тесниться в специально прорытом узком тоннеле, получившем меткое прозвище «карандаш».

Александр Аллан бесславно кончил свою карьеру. Работавшие на него ткачи в знак протеста не вышли на фабрику, а финансовые спекуляции незадачливого коммерсанта довершили разорение. «Карандаш» был разрушен, а его развалины по сей день напоминают об очередной неудачной попытке городских властей уничтожить очаг народного сопротивления.

Лет сто назад денежные мешки Глазго вновь попробовали разрушить парк — на этот раз в самом буквальном смысле. В Глазго Грин было обнаружено месторождение угля, пригодное для разработки открытым способом. Отцы города потирали руки: вот бы сразу покончить с местом сборищ «черни», а вырученными от продажи угля деньгами можно погасить крупную задолженность: строительство парков для знати в Вест-Энде — богатых районах Глазго — обошлось в копеечку.

Борьба разгорелась не на шутку. Анонимный шотландский народный поэт писал в те годы:

...Здесь, у западных ворот,

Соберемся вместе, Джон.

Не продаст простой народ

Дело своей чести, Джон.

Будем биться — победим!

Потому — сильны мы,

Что не будет Глазго Грин

Превращен в руины. Вопрос дошел до парламента. И там прогремела страстная речь шотландцев в защиту народного парка: «Грин принадлежал нашим отцам, сейчас он — наш, а завтра достанется нашим детям. И если мы мужчины, то никогда не позволим отнять у нас наше законное право!»

1 В 1798 году близ острова Абукир в дельте Нила английский флот под командованием контр-адмирала Горацио Нельсона разгромил французский флот и тем самым отрезал армию Наполеона от Франции.

Борьба за Глазго Грин продолжается и поныне.

— Парк — народная собственность,— говорят сегодня в Шотландии,— и мы никогда не отдадим его частным компаниям, железнодорожным и автомобильным магнатам!

В последние тридцать лет, как считают в городском совете, значение парка как места политических протестов упало. Так ли это?

...У подножия колонны Нельсона несколько человек внимательно рассматривают карту Глазго Грин, что-то оживленно обсуждая. Первое впечатление — «туристы» — сразу же рассеялось, как только я увидел на их куртках значки «Си-Эн-Ди» — «Кампания за ядерное разоружение». Оказались здесь и люди из общества дружбы «Великобритания — СССР».

— Мы готовимся к антивоенной демонстрации, выбираем место, где будет проходить митинг и куда подойдут колонны демонстрантов. Мы протестуем против разбойничьей политики США в Гренаде, против начавшегося размещения американских крылатых ракет в Британии, мы полны решимости предотвратить ядерную катастрофу.

Пульс Глазго Грин снова бьется тревожно и часто. Цепочка народных протестов, протянувшаяся через всю его историю, не оборвалась. Антиракетные, антивоенные демонстрации сменяют друг друга, как «огненные кресты»,— был такой сигнал тревоги шотландских горных кланов, который в случае опасности передавался бегущими гонцами от селения к селению. В выступлениях сегодняшних борцов за мир эхом отдаются голоса тех, кто на протяжении столетий боролся против социальной несправедливости и политического гнета.

Хитрецы с Барроуза.

Солнце поднималось, растапливая кристаллы инея на траве. Потом дорожки, отсыревшие от утреннего тумана, подсохли, и наконец толпы народа хлынули в распахнувшиеся двери магазинов. «Одмент дей» начался.

В двух шагах от Глазго Грин — не менее знаменитое в Центральном Клайдсайде 1 место, хотя популярность у него иная: это «блошиный рынок» — Барроуз, или, как говорят местные жители, «Баррас». Конечно, в этот день дешевая распродажа нанесла рыночным торговцам удар ниже пояса, однако все же и здесь народу было более чем достаточно. Людские ручейки и реки впадали в бурливое море, его сотрясали мощные приливы и отливы, то обнажая, то скрывая десятки и сотни ручных тележек, с которых бойко шла торговля. Собственно, эти тележки под брезентовыми навесами — «барроуз» — и дали название рынку.

1 Конурбация (городское скопление) Центральный Клайдсайд — наиболее густонаселенный район Шотландии, центр его и есть Глазго. (Примеч. ред.)

Здесь можно купить регалии давно канувших в Лету тайных обществ и клубов, потрескавшиеся от старости фотографии и открытки, потускневшие медали и значки, сувениры военных кампаний прошлого столетия, камин XVIII века и портьеры эпохи Эдуарда VII, электроплитку 1930 года выпуска (в хорошем состоянии) и пиджак типа «тедди», обкуренные глиняные трубки...

Украшение и живая душа рынка — его торговцы, ради которых можно подчас забыть о товарах,— настолько продавцы всякой всячины живописны и остры на язык. Для того чтобы всучить покупателю стоптанные солдатские башмаки, «продается» история, которая стала бы жемчужиной любых военных мемуаров. Про Джорди Беннета, популярнейшую фигуру Барроуза, говаривали, что он не моргнув глазом всучил бы двуспальную кровать папе римскому.

Натыкаюсь на продавца совсем уж странного товара: затупившихся, выщербленных бритвенных лезвий. Потягивая кофе, он лениво оглядывает суетящийся рынок, смирившись со своей участью отшельника в аду.

— Да-да, сэр, то, что вы видите, настоящий Баррас,— медленно начал отшельник, стремясь продлить удовольствие от беседы. Впрочем, не без выгоды: собеседника легко превратить в покупателя, а уж это-то здесь умеют.— Правда, торговля сейчас не слишком бойкая, да мне много и не надо, хотя товар — отменный. Сами видите. Я прихожу сюда уже пятнадцатый год, а дело-то досталось мне от отца. Так сказать, семейный бизнес...

И пятьдесят, и десять лет назад, и сегодня на Барроузе можно услышать все тот же бессмертный клич:

— Хоп-хоп! Уступлю по дешевке зажигалку и вешалку для пальто, в отличном состоянии. Все вместе — всего за пятьдесят пи!

«Пи» — это сокращенно «пенни». Практически даровое удовольствие. Собирается толпа, мигом расхватывает тщательно упакованные зажигалки с вешалками, а когда вскроешь эти хитрые свертки, в них оказываются... спичка и иголка, правда, как и обещано, в отличном состоянии.

На углу, в хорошем, солнечном месте, пристроился здоровенный малый с аккордеоном. На земле перед ним — шапочка с несколькими десятипенсовиками. Хитро прищурившись, молодец приятным баритоном выводит очередной куплет:

Монет не жалко мне для крошки Роуз —

Колечко к рождеству принес жене.

Забыл, чудак, ведь зеленеет по весне

То золото, что куплено в Барроуз.

Многие приходят на барахолку вовсе не ради наживы, а с единственной целью: купить по дешевке самое необходимое — потертый пиджак, поношенное пальто, застиранное белье. Ведь, как показал опрос, проведенный недавно Международным центром исследования конъюнктуры и общественного мнения, свыше семи миллионов жителей Британских островов находятся за чертой бедности. Из них около пяти миллионов не могут себе позволить ни одной обновки и вынуждены носить все с чужого плеча.

Словом, Барроузу закрытие не грозит, и, по всей видимости, глазвиджийская (такое прилагательное производится от слова Глазго) барахолка будет процветать еще долгое время...

Больница для «тугих кошельков»

Рубеж между Англией и Шотландией просматривается довольно четко. Это так называемый Адрианов вал — стена длиной 120 километров, которая перегородила остров Великобританию в одном из самых узких мест. Как понятно из названия, стену построили римляне при императоре Адриане, в первой половине второго века новой эры, для защиты завоеванных ими земель от кельтов и пиктов. Вот этот Адрианов вал и считается издавна границей между Англией и Шотландией.

Как только пересечешь его — сразу же попадаешь в совсем другую страну. Достаточно сказать, что, назвав шотландца англичанином, вы рискуете здорово его обидеть и даже нарваться на неприятности. Здесь свой уклад жизни, свои правила, привычки и манеры, даже свои, шотландские, деньги. Тот же фунт стерлингов обеспечивается к северу от Адрианова вала не Английским, а Шотландским банком, да и на банкноте вместо профиля королевы — своя, национальная геральдика. В Лондоне к таким фунтам относятся скептически.

Шотландия — традиционный оплот лейбористской партии. Здесь всегда были сильны прогрессивные, демократические тенденции и настроения. Рабочая Шотландия не раз была инициатором крупных выступлений британского пролетариата, а докеры Клайда до сих пор свято чтут заветы покойного президента Коммунистической партии Великобритании Уильяма Галлахера, искреннего друга Советского Союза.

...Днем Глазго выглядел нарядным, праздничным, ухоженным. После вавилонского разноплеменья Лондона, где угнетающе действует чувство одиночества в толпе — чувство, которым охвачены миллионы жителей британской столицы,— именно Шотландия (парадокс!) показалась мне тем каноническим Альбионом, каким мы знаем его по классической литературе. Люди казались добродушными и приветливыми.

На центральную улицу вынесены колоссальные динамики, четверо парней с гитарами на помосте «заводят» публику, ревет популярная мелодия группы «Кэджагугу», и вот уже кое-кто пустился в пляс.

А чуть дальше — другая толпа. Здесь настроение иное, боевое. Рядом — новенькое здание больницы. А на лицах людей — протест. Ситуация необычная: что же дурного в новой больнице? Ведь не казино, не клуб для мультимиллионеров, не военная база, наконец!

— Верно, там, внутри, все по последнему слову медицинской техники. Да и само здание обошлось миллионов в двенадцать,— пояснила стоявшая рядом женщина.— Но мы-то туда не попадем! Подождите-ка, вот я всем скажу.

Она решительно протиснулась к еще не разобранному строителями аккуратному забору, окружавшему больницу. Там плотной стеной — плечо к плечу — стояли люди.

— Многим ли здесь нужна медицинская помощь? — обратилась женщина к толпе.— Многим. Если не сегодня, так завтра. Если не вам, то вашим детям, родителям. А правительство снова хочет передать медицинское обслуживание частному сектору. Вот стоит новая больница. Кому она будет принадлежать? Муниципалитету? Как бы не так! Ее уже прибрали к рукам «тугие кошельки». Лекарства подорожали в семь раз, а консультация врача-специалиста становится не по карману даже среднему классу. Нам не нужны такие больницы и клиники, плата за лечение большинству из нас не по карману. Это просто издевательство над теми, кому нужна медицинская помощь!

Больница на глазах превратилась в надгробный памятник надеждам пациентов. Вспомнилась рассказанная английским журналистом драматическая история. В одной из частных клиник больной покончил жизнь самоубийством, натянув пластиковый пакет на голову. Он подсчитал, что оплата счета за лечение выбросит его семью на улицу. А так, может быть, они получат страховку...

«Старик Дымила»

Сорок минут идет пригородный поезд из Глазго в Эдинбург сквозь прорубленный в скалах открытый тоннель. Изредка поезд выбирался наверх, и тогда открывались изумительные зеленые луга, как будто специально созданные для рыцарских турниров, замки, словно сошедшие со старинных гравюр, голубые озера и небольшие коттеджи, утопающие в стойких осенних цветах.

Издали виден поставленный в центре Эдинбурга памятник Вальтеру Скотту — нечто среднее между часовней и замковым шпилем. Шотландцам чужда гигантомания, но здесь уж они не поскупились: памятник великому романтику, пожалуй, один из самых высоких в мире, если говорить о монументах писателям.

Над городом чистое небо, прозрачный ветер налетает с залива Фёрт-оф-Форт. Не верится, что когда-то Эдинбург мог получить шутливо-саркастическое прозвище «Старик Дымила».

Пока поезд подходит к вокзалу, пробегаю странички путеводителя:

«Эдинбург, основанный в X—XI веках, в течение почти двух столетий был средневековой столицей независимого Шотландского королевства. Здесь же университет, один из старейших в Европе (1583 год)...»

На высоком холме парит над городом фантастически-прекрасный Касл, замок-крепость, главная достопримечательность Эдинбурга. Вообще говоря, есть значительность в именах нарицательных, ставших именами собственными. «Касл» переводится буквально: «замок», но никто не пытается дополнить это слово каким-либо определением. Касл — это Касл и есть. Так же как Королевский парк в Эдинбурге, его называют просто: «Парк». Вот так — Парк с большой буквы, и все.

Говорят, что тот, кто ни разу не побывал в шотландском пабе, не познакомился с Джоном Ячменное Зерно, никогда не постигнет духа этой страны. «Приют пилигрима» и «Герб Ланселота», «Слуги короля» и просто заведения без названия густой сетью разбросаны по всему Эдинбургу. История многих пабов насчитывает столетия — по крайней мере, так утверждает реклама.

Устав от прогулки, я заглядываю в один из пабов. Первое впечатление: столы здесь не скребли, по-видимому, со времен битвы при Гастингсе. Вековая копоть на сводах, заржавленные кандальные цепи у стены, истрескавшиеся колодки для головы и рук — все это сильно походило на средневековую камеру пыток. Что-то было здесь и от- Хей-сквер — места в Эдинбурге, где ранее происходили публичные казни. Но на дворе стояла последняя четверть XX века, и стены паба сотрясались от взрывов хохота.

Пробравшись в середину толпы, я увидел, что она увлечена созерцанием древней как мир забавы: два здоровяка при всеобщем поощрении мерились силой — каждый старался прижать руку соперника к столу. Чуть дальше играли в дартс — мужчины метали в мишени, с расстояния шагов в десять, маленькие оперенные стрелы. Кстати, это старинное развлечение, рожденное в пабах, недавно превратилось в профессиональный спорт: по дартс стали проводиться чемпионаты областей, графств и страны.

Я пристроился со своей полпинтой за небольшим столиком на улице, где расположился загорелый молодой человек в застиранной солдатской куртке. Не разговориться в пабе — все равно что разом нарушить все десять заповедей, и через минуту я уже знал, что парня зовут Ральф и что за свою двадцатисемилетнюю жизнь он немало постранствовал по свету.

Чем-то меня насторожила интонация, с которой Ральф произнес слово «странствовал». Я задал несколько вопросов — ответы уклончивые, будто атмосфера паба, располагающая к словоохотливости, внезапно развеялась. И все-таки разговор, что называется, пошел. После небольшой заминки собеседник поведал о сути своих «путешествий». Занимался он рискованным, жутким, но, как Ральф выразился, «весьма наваристым» делом — ремеслом наемника. Приводимый ниже его рассказ — это как бы суммарный ответ на мои вопросы.

— Пока хватает работы и в Африке, и на Ближнем Востоке. А я вот решил домой заглянуть — лет десять здесь не был. Как удрал в семьдесят четвертом в армию, так до сих пор и не могу сбросить эту шкуру,— Ральф небрежно щелкнул по своей куртке.— В Северной Ирландии я впервые в жизни убил человека. Вышло вот как: мы были в ночном патрулировании. Держались, конечно, настороже, но все же не уследили. Он выскочил из-за угла, швырнул в меня камень и побежал. Конечно, я выстрелил — дал очередь по ногам. Так нас учили. Автомат повело, и я прошил ему спину. Было темно, но я хорошо разглядел, как тот парень споткнулся и рухнул на мостовую.

Да, там, в Северной Ирландии, нас натаскивали — дай бог! Конечно, это была грязная война, но отличная тренировка. Приказ был простой: если подозреваемый пытается сделать лишнее движение, нужно немедленно стрелять. В Ольстере я чуть не сгорел: в бронетранспортер бросили бутылку с зажигательной смесью.— Он отвернул рукав и показал левую руку, изуродованную шрамами.— В Родезии я тоже горел, но туда отправился уже по своей воле, как наемник. Дальше у нас что было? Дальше был 1978 год, я тогда вместе с тридцатью ребятами — почти всех знал по Ольстеру — оказался на границе Мозамбика. Нас здорово ценили — британские парни всегда считались лучшими на рынке.

Да нет, никакой я не маньяк. В детстве мечтал стать моряком. Но отца постоянно не было дома — он завербовался в одну компанию на Ближнем Востоке, искал нефть, а мать... Ну, в общем, матери было не до меня. Вот и пришлось самому искать работу. Те, кто нас нанимает, никогда не спрашивают, кто мы и откуда. Им нужно только одно — чтобы работа была выполнена. Правда, риск остается риском. У меня шесть ранений, но и за них мне тоже заплатили. Хотя рука в последнее время что-то начала ныть и сохнуть. Да и сейчас я только-только освободился. Слыхали о Сейшельских островах? Я опять уцелел, вернулся и вот решил подумать о будущем. Пока есть деньги, думаю открыть здесь, в Эдинбурге, свое дело. А впрочем,— он отпил еще глоток,— ребята написали, что сейчас идет набор для Сальвадора. Может быть, рискнуть еще раз напоследок? Ведь нас ценят выше американских «джи аи», у нас за плечами опыт Ольстера. 

В это время к столику подошла девица с лотком бумажных цветов и кружкой для сбора пожертвований.

— Двадцать пенсов на молодежь,— потребовала она, громыхая кружкой.

Я заинтересовался — что это за новая организация возникла для помощи молодым? — и попытался расспросить девицу, кому же, собственно, она оказывает помощь? Ответом было туманное: «Ну, мы вообще помогаем молодежи». Зато, когда сборщица пожертвований узнала, что перед ней человек из СССР, стиль общения резко изменился.

— Вот, возьмите. Сейчас вы как заблудшая овца, но потом прозреете,— горячо заговорила девица, протягивая мне книжку в цветастой обложке. Заглавие гласило: «Бхагавадгита как она есть».

От дальнейших объяснений я отказался — все стало ясно. Очередная псевдоиндуистская секта из тех, которые, расплодившись за океаном, сейчас забрасывают эмиссаров и в Западную Европу. Жаль было потерянных минут: пока мы выясняли отношения с жрицей «Бхагавадгиты», Ральф вышел и растворился в толпе. Краем глаза я заметил: при словах «человек из СССР» его словно током подбросило.

А на место Ральфа подсел человек лет тридцати пяти с хорошо знакомым мне значком «Кампании за ядерное разоружение». «Си-Эн-Ди» — эти буквы все чаще мелькают на стенах домов, на лозунгах, значках, майках, куртках-ветровках.

— Видали наемничка?! — обратился ко мне незнакомец. В английском языке нет суффикса, адекватного нашему иронически-уменьшительному, но интонация собеседника была такова, что я с полным правом употребляю слово «наемничек».— Вот ведь какой парадокс. Наши парни мотаются по свету, где-то жгут, кого-то убивают, а потом, не успеешь оглянуться, и на наших островах вдруг начинают размещать ракеты. Парадокс этот ложный. Все предельно ясно. Газеты кричат, что миру угрожают красные. А ведь угроза-то идет не откуда-нибудь, а вот от таких «бравых» ребят с ольстерским опытом. Вы извините, я случайно услышал ваш разговор. Чтобы вы не подумали, будто у нас все такие, возьмите вот это на память.— Шотландец отколол от пиджака значок с буквами CND и вручил мне.

— Спасибо... Ну что вы... Не стоит...— забормотал я.— Скажите хоть, как вас зовут?

— Ну, например, Джон Ячменное Зерно. Или Джон Боклю. Или Мак-Грегор. Какая разница? У нас много славных родов и кланов. Главное, я — шотландец. Слышите? Я, а не он!

Джон Ячменное Зерно-Боклю-Мак-Грегор пожал мне руку, поднялся и тоже исчез в толпе...

Шотландская толпа — удивительное зрелище. Таких живописных контрастов в Англии не увидишь.

Несколько джентльменов в серых фраках и цилиндрах, видимо, торопятся на свадьбу. Стайка студентов, одетых кто во что горазд. И лишь один раз — как это ни удивительно, всего один раз! — увидел я джентльмена в килте — национальной шотландской юбке и с сумочкой из тюленьего меха — спорраном — на поясе. Он не только сохранял полнейшее чувство собственного достоинства, но и с явным неодобрением посматривал на молодежь, щеголявшую в джинсах.

По крайней мере, в одном я был с ним согласен: не джинсы создают облик современной Шотландии. Он сложен, этот облик. Тут и отголоски клановой системы, и традиции рабочего движения, и антиракетные демонстрации, и культ Вальтера Скотта. И конечно, поэзия. Не нужно большого воображения, чтобы ощутить поэзию шотландского пейзажа: серебряные нити сбегающих с гор ручьев, старинные замки, голубые блюдца озер, неистовый, сокрушительный в своей силе ветер с залива Фёрт-оф-Форт, пьянящий воздух предгорий...

И конечно же, когда я уезжал из Эдинбурга, не могло не вспомниться:

О гений мира и любви,

Тебя мы призываем:

Шотландский край благослови

Обильным урожаем.

Пусть крепнет древний наш народ

И славится по праву,

И Бернсов род из года в год

Поет народу славу!

Андрей Дубровский, кандидат исторических наук

Глазго — Эдинбург — Лондон — Москва

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 9118