Кварталы расколотого города

01 мая 1984 года, 00:00

 

Он стоял как робот, с профессиональным автоматизмом пропуская через таможенные ворота аэропорта имени Джона Кеннеди прилетевший люд, изнемогавший от липкой духоты. Ему тоже было жарко, но он ничем этого не выказывал — безукоризненно отутюженная форменная голубая рубашка была столь же безукоризненно суха. Даже на лбу не выступило ни капельки пота.

Но куда же подевалась вся его рекламно-показушная выдержка, лишь только он завидел багажные ярлыки Аэрофлота на наших чемоданах! Если правда, что люди могут меняться на глазах, то это был как раз тот случай. Хищно прищурившись, таможенник ликующе подобрался и осязаемо возликовал. Еще бы! Среди в общем-то ординарной толпы сразу два «сюрприза» — мой коллега, следовавший через Нью-Йорк в Сан-Франциско, и я, прибывший освещать работу XXXVIII сессии Генеральной Ассамблеи ООН.

— Добро пожаловать в Америку,— с густой иронией изрек таможенник.— Что в ваших чемоданах?

— Мы знаем правила, сэр.

— Прекрасно. Предъявите багаж, пожалуйста,— непререкаемо заявил он.

Мы послушно отомкнули замки чемоданов. Таможенник не знал, к чему прицепиться, хотел даже вспороть подкладку, он истово рылся в вещах, перекладывал, перебирал, ощупывал, мял в пальцах — словом, трудился на совесть. Ведь не отпускать же нас просто так! Но с точки зрения таможни мы были чисты. Мы ускользали из его рук. Вот когда его прошиб пот.

— Добро пожаловать в Америку! — повторил таможенник с таким растерянным видом, что я насилу удержал улыбку.

Но с первых же минут, проведенных в Нью-Йорке, минут, омраченных страстным желанием чиновника обвинить нас хоть в чем-нибудь, в душе поселилась досада. Встреча в таможне была лишь началом. Волна антисоветской паранойи, неистового стремления так или иначе досадить нам катилась по пятам все те две недели, что я провел на американской земле.

Впрочем, нет, первые ласточки были еще раньше, еще до перелета через Атлантический океан. Не успели мы сесть в лайнер ДС-10, как пассажирам раздали американские газеты «Нью-Йорк дейли ньюс» и «Нью-Йорк пост». С первых полос выплескивалась клевета, словно предупреждавшая о климате, в котором нам предстояло пребывать.

Но буффонадой жизнь не оттеснишь. И вот уже на следующих страницах проступала подлинная американская действительность с реальными, а не искусственными проблемами. В Бруклине еще одно убийство... В Бронксе что-то вроде полумятежа... По данным муниципалитета Нью-Йорка, за лето, оказывается, было временно трудоустроено 19798 молодых горожан, что подавалось как триумф благоденствия. «Их учили самоуважению и осознанию ценности рабочего опыта!» — трубила «Нью-Йорк дейли ньюс», мастерски, конечно, лицемеря. Ну что такое три летних месяца? Поучили-поучили «самоуважению» (летний сезон — не бог весть какой срок), а под осень и уволили! И что дальше? Опять поиски работы, опять «молодежная субкультура» — сие означает алкоголь, наркотики, воровство, бандитизм, проституцию... Да и вообще при том, что уровень безработицы среди американской молодежи вдвое выше среднего по стране (в некоторых районах он составляет 60—70 процентов), слова «самоуважение» и «ценность рабочего опыта» для миллионов юношей и девушек звучат насмешкой. Их удел — безнадежность и неприкаянность в этой «зеленой, радостной стране», как зовет ее Рейган.

«Люди улицы»

Три года я не был за океаном, а прилетев сюда снова, почувствовал себя так, будто бы вовсе не существовало в моей жизни семи долгих и трудных лет корреспондентской работы на этой земле. Словно новичок-первооткрыватель, я внутренне зажмурился, увидев трагический социальный контраст, вопиющую несовместимость двух противоположных миров, охваченных городскими контурами, несовместимость, вот-вот грозящую вылиться в междоусобную войну.

О Нью-Йорке рассказывать непросто. Трудно найти выверенные слова, которые точно передали бы концентрацию человеческого отчаяния, заплеванность Гарлема и... «вечный праздник» центрального Манхэттена с залитой разноцветной рекламой Таймс-сквер. Этот «супергород», этот американский вариант «нового Вавилона» может показаться красивым и теплым, а через день — уродливым и холодным, городом-космополитом, упирающимся в небо, и вместе с тем — городом-провинциалом, если под провинциализмом в данном случае понимать безмерную далекость от перипетий международного человеческого бытия. Впрочем, последнее — отнюдь не монополия Нью-Йорка, а традиционное, как яблочный пирог, «блюдо» местной жизни, порождение абсурдного американского шовинизма. И хотя «не нью-йоркские» американцы неизменно и старательно открещиваются от «исчадия ада» на Гудзоне, он — их плоть от плоти, фокусная точка насаждаемых по всей стране шовинистического высокомерия и чванства, помноженных зачастую на поразительную косность или просто безразличие ко всему, что творится за границами личной, в лучшем случае — национальной повседневности.

Оказавшись на Парк-авеню — широком бульваре с наимоднейшими клубами и домами ультрасовременной архитектуры, где сосредоточена нетитулованная знать,— явственно убеждаешься, насколько прав и точен был А. М. Горький, воскликнувший: «В Америке жизнь видишь правильно только с горы золота». А отойдешь в сторону, и в пятнадцати минутах ходьбы, где-нибудь на пересечении 43-й улицы и Первой авеню, оказываешься в компании «людей улицы» — общественного балласта, горожан без имени, возраста, семьи, дома. Жизнь этих людей — а таких миллионы — сводится к борьбе за первозданную конкретность — вроде хлеба, немудреной одежды. Они не участвуют в «празднике», катящемся огненной рекой по центральным нью-йоркским авеню и площадям.

«Сверхгород» Нью-Йорк несется мимо, мимо... Автомобильная пробка, убийство, парад, сирены пожарных машин, столпотворение модников на Пятой авеню — улице самых дорогих в стране магазинов. Блистает огнями Бродвей — «центр ночной жизни США».

На авеню Америкас тонешь в людском водовороте. То на одном, то на другом перекрестке встречаешь молодых ребят, которые, играя на саксофонах, гитарах, скрипках, банджо, развлекают прохожих незамысловатыми мелодиями в надежде заработать хоть какую-нибудь мелочь. Глаз безошибочно фиксирует: их, «людей улицы», стало за три года намного больше.

Яркими пятнами выделяются зонты, водруженные над маленькими кухоньками-тележками. Привалившись спиной к стене дома, бородач отхлебывает вино из бутылки, упрятанной в бумажный пакет. Товарищу бородача уже не до норм морали — стиснув руками такой же пакет, он распластался поперек тротуара, вынуждая народ обходить или переступать через его недвижное тело.

У гигантского здания «Тайм-Лайф» каждый день — утром ли, вечером ли — можно видеть трагическую фигуру негра в черных очках, у ног его покорно лежит бело-рыжая собака. Похоже, негр стоит здесь месяцами. На груди — картонка с надписью: «Я слеп. Купите у меня авторучку — помогите выжить». То ли он стал давно привычен, то ли авторучка стоит дороже его жизни, но только прохожие спешат мимо, равнодушно огибая эту человеческую «достопримечательность».

На Таймс-сквер, напротив пентагоновского пункта по набору добровольцев в вооруженные силы, танцуют шестеро ребят-негров. Они творят чудеса пластики, изгибаясь, словно гуттаперчевые, под одобрительные возгласы собравшейся толпы. Не дожидаясь конца очередного акробатического танца, большая часть зевак уплывает восвояси, чтобы избежать пускаемой по кругу шляпы. Замечательно гибкие танцоры, подавляя явное разочарование, продолжают изгибаться как заведенные — может быть, через полчаса, через час повезет больше...

Вечером на угол 36-й улицы и Первой авеню приходят три бездомных негра, облюбовавших это место для ночлега. Когда я проходил мимо, мне пояснили, что это — ветераны вьетнамской войны, потерявшие работу...

На якоре жестокости

Большая, литров на пять, банка с широким горлом опутана цепями. «Без вашей помощи бездомным Нью-Йорка останется только одно — погибнуть»,— гласит написанный от руки плакатик, подсунутый краешком под банку. «Заботиться — значит делиться»,— самаритянски наставляет безразличных прохожих другой листок. На дне банки лежит мелочь, ее долларов на десять, не больше. День догорает, и шансы на большой улов тают, растворяясь в надвигающейся ночи.

— Неудачный день? — спросил я у бородатого парня, восседавшего за столом с книгой в руках.

— Да, не очень-то везет сегодня. Вчера, нет, позавчера дело двигалось лучше,— ответил он, внимательно окинув меня взглядом.

— А почему цепи? Это что — символ?

— Если хотите, да. Наши бездомные, безработные прикованы цепями ко дну общества. Они словно на якоре, имя которому — человеческая жестокость, безразличие,— как по писаному сказал он.

Разговорились. Донни Хьюстон трудится в одной из религиозных благотворительных организаций Нью-Йорка, пытающейся решить неразрешимую задачу — облегчить участь тех, кто потерпел крах в обществе, кто во всеамериканской битве за выживание оказался выброшенным на свалку. Донни — не розовый мечтатель, он лишен прекраснодушия и отлично понимает, что с этой свалки нет возврата.

— Но ведь надо же что-то делать, правда? — спрашивает он, заглядывая мне в глаза, впрочем, не ожидая немедленного ответа.

По официальным данным конгресса США, в стране насчитывается «по меньшей мере» два миллиона бездомных, из них около шестидесяти тысяч — в Нью-Йорке. Эти цифры сами по себе поражают воображение, но и они служат лишь «ориентирами» — ориентирами, которые не столько проясняют, сколько затушевывают невиданно обострившуюся при Рейгане проблему потерянных, загубленных обществом человеческих душ. Ибо душ этих в действительности намного больше. Зимой 1983 года, например, на нью-йоркских улицах без крыши над головой оказались сотни тысяч человек. Многие погибли от холода.

Деятельность американских благотворительных организаций по спасению без вины виноватых, которой отдает себя Донни Хьюстон, равносильна разве что сизифову труду. В ночлежках может найти кров лишь седьмая часть бездомных. Остальные же «обитают» по подъездам, подвалам, вентиляционным шахтам, паркам. Уж их-то не собьешь с толку высокопарными словами, начертанными на постаменте статуи Свободы: «Пусть придут ко мне твои усталые, нищие... Пусть придут бездомные, разметанные бурей...» Пустым звуком отзывается ханжеская патетика в каменных ущельях Нью-Йорка, в ночлежках Бауэри-стрит. Факел в руке статуи Свободы не гонит прочь тьму, окутывающую разбросанные по Нью-Йорку кварталы отчужденности, боли, отчаяния, в которых теснятся негры, чиканос, пуэрториканцы, отмеченные печатью дискриминации. Попробовал бы нынешний президент США там, а не в надежном укрытии Белого дома высказаться насчет того, что многие бездомные стали, дескать, таковыми «по своей собственной воле» и что «все люди в Америке сейчас обрели надежду и могут видеть, что достигается прогресс».

С ним едва согласился бы даже мэр Нью-Йорка Э. Коч, хотя и прозванный «пародией на государственного деятеля» за политическое шутовство. Уж мэру-то прекрасно известно, что «на якоре жестокости» с каждым годом оказывается все больше ньюйоркцев. Продолжается ликвидация рабочих мест — их сейчас уже насчитывается примерно на полмиллиона меньше, чем несколько лет назад. Необратим упадок системы коммунального, транспортного обслуживания. Из шести с половиной тысяч вагонов нью-йоркской «подземки» в любой данный день две тысячи сто бездействуют по причине аварийного состояния. Подсчитано, что поездка на метро, занимавшая десять минут в 1910 году, сейчас длится сорок минут.

У властей Нью-Йорка немало и иных поводов для уныния. Например, бегство компаний. Если четверть века назад из пятисот крупнейших промышленных корпораций США полтораста имели свои штаб-квартиры в «супергороде» на Гудзоне, то в начале восьмидесятых таких осталось только восемьдесят три. Почти миллион более или менее состоятельных ньюйоркцев бежали в зеленые пригороды — подальше от соседства с нищетой, от гниющих гетто и высоких муниципальных налогов. Их исход — в численном измерении — с лихвой компенсировался притоком в Нью-Йорк бедноты. Итог закономерен — подрыв налоговой базы города, концентрация неимущего населения роковым образом сузили финансовые возможности властей, и самый богатый город забалансировал на грани банкротства. Между стеклянно-алюминиевыми символами капиталистического преуспеяния в центре Нью-Йорка и комфортабельными, чистенькими предместьями протянулись километры покинутых домов, разоренных улиц, ржавеющих вагонов и машин.

Обычно власть имущие глухи к человеческим бедствиям, но когда они откликаются скандалом, угрозой репутации, то порой приходится суетиться. Время от времени случается это и в Нью-Йорке. Под гром пропагандистских литавр (надо же думать и о предстоящих выборах!) мэр и его окружение объявили осенью прошлого года о планирующемся ремонте нескольких тысяч пустующих квартир в муниципальных домах для бездомных. Впрочем, за те две недели, что я ездил по городу, оснований для оптимизма у меня так и не возникло. Если где и начат ремонт, то ведется он незаметно. Все так же зияют пустыми глазницами окон заброшенные, обветшалые дома в Гарлеме, все так же царит разруха в Южном Бронксе. Есть, правда, одно «нововведение», но иначе как насмешкой над несчастьем его не назовешь. По инициативе губернатора штата Нью-Йорк М. Куомо комиссия по сохранению и развитию жилого фонда выделила сто семьдесят тысяч долларов, чтобы хоть как-то закамуфлировать оборотную сторону города-витрины Америки. Во исполнение затеи Куомо мертвые проемы разваливающихся домов Южного Бронкса забили разноцветными кусками пластика с нарисованными на них идиллическими картинками человеческого бытия. Дешево, но впечатляет. Этакие «потемкинские деревни» на деловой американский лад.

Жульничества в духе героя О'Генри Энди Таккера свойственны не только деяниям губернатора М. Куомо, столь же махинаторский подход к фактам реальности отличает и поведение всей вашингтонской администрации, предпочитающей просто-напросто выдавать черное за белое. Сам Рейган ничтоже сумняшеся разглагольствует о «зеленой радостной стране щедрого духа и великих идеалов», в которой экономика бодро шагает от кризиса к буму, а некогда загнивавшие города находятся в отличной форме. Советники президента тоже стараются не отставать. Назначенный недавно на пост министра юстиции Э. Миз, например, вообще отрицает проблему голода в Америке, заявляя, что кормящиеся на благотворительных суповых кухнях — это всего лишь любители пожрать на даровщинку!

Что ж, цинизм и жестокость всегда шагали в Америке рука об руку. И не только во внутренней политике, но и во внешней.

Колокол бьет тревогу

...На лужайке перед штаб-квартирой ООН установлен зеленый колокол, который звонит только раз в год. Этот колокол возвещает международный день мира, отмечающий начало ежегодной сессии Генеральной Ассамблеи Организации Объединенных Наций. Его символический звон, к сожалению, не был слышен на Парк-авеню, на Уоллстрит, в Гарлеме и Бронксе, хотя именно в тот день, в день открытия XXXVIII сессии Генеральной Ассамблеи, собравшиеся на лужайке дипломатические представители стран — членов ООН думали о том, что связывает обитателей и Нью-Йорка, и Москвы, и Парижа, и Лондона, и бесчисленного множества других больших и малых городов нашей планеты. О мире, одном на всех. О необходимом как воздух сосуществовании людей без войн и несправедливостей. О лучшем, безоблачном будущем для нас и детей наших.

В этот раз колокол прозвучал особенно тревожно — известно, в каком напряжении живет человечество: вашингтонские лицедеи постоянно терроризируют планету сценариями то «ограниченной», то «скоротечной», то всеобщей, то еще бог знает какой ядерной войны. Запустив на полную мощность конвейер по выпуску фальшивок о «советской военной угрозе», администрация Рейгана пытается убедить мир, что у него нет иной дороги, кроме как путь накопления гор оружия и подготовки к ядерному апокалипсису.

Когда мы прибыли в Нью-Йорк, пропагандистская камарилья Белого дома вовсю эксплуатировала клеветническую побасенку об «агрессивности русских», состряпанную по следам провокации американских спецслужб с южнокорейским самолетом.

...У серого здания американской миссии при ООН, что на углу 45-й улицы и Первой авеню, толпились журналисты. Медленно, по одному просачивались они внутрь, поеживаясь под пронзительными взглядами полицейских. Крутая лестница ведет на второй этаж — в зал для пресс-конференций. Миссис Джин Киркпатрик, постоянный представитель США при ООН, заставляла себя ждать. Но вот после небольшой сутолоки в рядах агентов секретной службы постпред появилась в лучах юпитеров. Держится напряженно, на хмуром лице написаны подозрительность, ожидание подвоха. Говорит с раздражением. Но корреспонденты — тертые калачи, их не смутишь неприязнью. Когда же миссис Киркпатрик спросили о состоянии советско-американских отношений, она мгновенно отбросила сдержанность и зло процедила: нет никаких оснований для беспокойства, мы ведь не воюем... Мол, будьте довольны и этим, а то в противном случае не сидели бы здесь и не задавали бы глупых вопросов...

Всякий раз, выходя на высокую трибуну, миссис Киркпатрик менторским тоном читает назидания международному сообществу на одну и ту же тему: в мире нет ничего превыше интересов США, и беда тем, кто посмеет не признать этот неоспоримый факт!

...Неудовлетворенными покидали корреспонденты пресс-конференцию: ответов Киркпатрик, по существу, так никто и не услышал.

Том Сото — исключительно занятый человек. Он национальный координатор массовой американской общественной организации «Мобилизация народа против войны». Сото разрывается на части, решая бесчисленное множество головоломных вопросов, касающихся подготовки и проведения акций протеста против авантюризма администрации США, разыскать его непросто. Том вьюном вьется по Нью-Йорку, проводит брифинги, совещания... Но мое терпение все-таки взяло верх, и в один прекрасный момент я услышал в телефонной трубке голос Сото.

Каждое произносимое им слово звучит твердо, авторитетно, отражая мнение его многотысячной организации:

— Позиция администрации Рейгана с предельной очевидностью демонстрирует цинизм и презрение к международному сообществу. В то время как человечество озабочено поисками реальных средств уменьшения опасности ядерной катастрофы, прекращения самоубийственной гонки вооружений, Соединенные Штаты делают ставку на достижение военного превосходства и силовое давление. Отступая от взятых на себя обязательств перед Организацией Объединенных Наций, США стремятся превратить ООН в арену конфронтации, подрывают ее влияние. Такая позиция противоречит мнению американского народа, подлинным интересам самих же Соединенных Штатов...

Я подумал: каким же гражданским мужеством надо обладать, чтобы в нынешней обстановке репрессий против американского антивоенного движения вот так прямо и открыто бросать вызов официальной политике Белого дома! К такому человеку испытываешь уважение даже заочно.

В тот день Сото спешил — у штаб-квартиры ООН под его руководством проводилась массовая манифестация протеста против реакционной внешней и внутренней политики администрации. Я видел этих людей сквозь стекла здания ООН и очень жалел, что не имею времени выйти наружу, дабы познакомиться с Сото лично.

«Соединенные Штаты — вон из Центральной Америки и с Ближнего Востока!», «Прекратить истребление палестинцев и ливанцев!», «Сократить расходы Пентагона! Накормить голодных американцев!» — доносили порывы ветра требования Сото и его единомышленников...

Вечером мы улетали на самолете чехословацкой авиакомпании. Лайнер взмыл в черное небо, и под крылом поплыл Нью-Йорк, пылающий в лучах незаходящего электрического солнца, с упирающимися в темень резцами небоскребов Манхэттена.

Где-то там, внизу, брел слепой негр, влекомый к убогому приюту бело-рыжей собакой-поводырем... Считал собранную за день мелочь добровольный миссионер Донни Хьюстон... Запиралась на ночь в пригородных коттеджах элита «супергорода», включая электронную сигнализацию... Мигали огнями полицейские «круизеры», патрулируя улицы Южного Бронкса с пластиковыми «потемкинскими деревнями»... Готовился к новому дню, насыщенному действиями, Том Сото, один из тех, кто идет в рядах сторонников мира.

Виталий Ган

Нью-Йорк — Москва

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 5058