Рассвет над Гератом

01 апреля 1984 года, 01:00

В 1981—1982 годах я работал в Афганистане корреспондентом газеты «Комсомольская правда». Однажды — это было спустя месяц после приезда в Кабул — мне сказали, что в городе Герате, на северо-западе республики, только что геройски погибла юная революционерка по имени Фазиля Абдурахман.

Я немедленно выехал в Герат. Так родилась эта повесть. Работая над ней, я старался быть максимально точным в описании героев и событий.

...Я никогда не видел Фазилю. Даже ее фотографии не сохранилось: в тех местах, где она выросла, фотографов не было. Только благодаря рассказам ее брата Мухтара, ее друзей и подруг могу представить облик юной революционерки, чья короткая жизнь и борьба символичны для понимания многих событий, которые происходят в Афганистане.

Повесть, журнальный вариант которой предлагается читателям «Вокруг света», выйдет полностью в издательстве «Молодая гвардия».

Каюм не думал, что это так легко — убить человека. Надо просто выбрать удобный момент, когда рядом нет свидетелей, и напасть врасплох, чтобы жертва не успела оказать сопротивления... Первого он подкараулил ночью, когда тот возвращался домой,— спасибо Рауфу, который точно сообщил, где можно встретить этого человека. Каюм незаметно подобрался сзади, тронул за плечо. Человек обернулся, и Каюм резко снизу ударил его кинжалом в сердце. Человек, не издав и звука, рухнул на землю.

Каюм вытащил кинжал, аккуратно вытер его об одежду убитого. Затем пошарил в карманах жертвы. Это получилось само собой, почти автоматически. Взял, не раскрывая, бумажник, снял с запястья часы. И, похвалив себя за то, что не сглупил от страха и прихватил кое-какую добычу, спокойно отправился дальше: второго Рауф приказал убрать непременно в ту же ночь. С этим было сложнее, потому что дома он оказался не один, как уверял Рауф.

Каюм постучал в глухую калитку, невнятно представился солдатом со срочным пакетом, ему отворили, и он увидел перед собой пожилого мужчину в легкой домашней рубахе и шароварах. Мужчина держал в левой руке керосиновую лампу, а правую протянул навстречу ночному гостю, видимо, желая побыстрее забрать этот злополучный пакет, из-за которого его разбудили. На миг глаза их встретились. Каюм успел уловить недоумение в глазах хозяина дома, но клинок уже летел в его сердце... Падая, человек сдавленно замычал, выронил лампу, она звякнула, разбилась о твердую землю, погасла. Дверь скрипнула, и слабый мальчишеский голос позвал: «Папа, папа, ты где?» Каюм рывком выдернул нож из тела убитого и метнулся к дому. Не на улицу побежал, не к спасительной тьме, а навстречу этому тонкому голосу — зверем прыгнул, подчиняясь одному инстинкту — убить, убить... Мальчишка опрометью бросился от него в глубину дома. От страха он позабыл кричать, звать на помощь, молить о пощаде. Каюм расправился с ним по-волчьи быстро.

Возвращался не таясь, не оборачиваясь. Встань ему сейчас кто-нибудь на пути — и его бы прирезал. «Теперь к черту Рауфа! — думал Каюм, ощущая в кармане приятную тяжесть чужого бумажника.— Я подберу себе лихих парней, и мы займемся настоящим делом». Он не представлял, каким будет это «настоящее дело», но знал, что теперь уже не остановится ни перед чем. Ни раньше, ни теперь он не хотел думать о том, кто те люди, которых он грабил и оставлял истекать кровью. Каюм вообще взял себе за правило не терзаться сомнениями и прочь гнать тревожные мысли, отвлекающие от главной цели: быстро разбогатеть.

В назначенный час рано утром в условленном месте за городскими воротами он встретился с Рауфом. Его наставник сегодня буквально источал радость. Рауф облобызал Каюма, мягким жестом остановил его доклад:

— Вижу, ты все сделал как надо! Молодец. Свершилось богоугодное дело, и оно зачтется тебе там.— Он поднял глаза к небу и удовлетворенно хмыкнул.

Каюм торопливо кивнул, насторожился. Хватит уже этому белоручке толковать о боге. Лучше бы расплатился с ним сполна, как обещал. Но Рауф не спешил. Обойдя полянку, он раздвинул кусты и, убедившись, что их никто не подслушивает, сел на траву, повелительно указав на место подле себя.

— Теперь рассказывай все по порядку. Как было дело?

Будничным голосом, избегая деталей, Каюм передал ему события минувшей ночи. Рауф слушал внимательно, хотя глаза его были закрыты, а лицо обращено к солнцу. Со стороны могло показаться: сидит человек, бездумно греется на нежарком солнышке. А Каюм между тем готов был поклясться, что ни одно его слово не осталось без внимания. Нутром своим чувствовал Каюм, что он отныне и навсегда будет во власти этого человека с вкрадчивым голосом и характером, похожим на острую тугую пружину — тронь, и пронзит насквозь.

— Ты все хорошо сделал, дорогой брат,— протянул слащаво Рауф, а глаза смотрели холодно, недоверчиво, брезгливо.— А теперь, дорогой брат, дай-ка сюда бумажник.

Каюм невольно вздрогнул, с его губ чуть было не сорвались слова обиды.

— О, ты неправильно меня понял,— поспешно успокоил Каюма Рауф.— Деньги оставь себе, а документы отдай — так будет лучше для тебя. Вот и хорошо. В придачу на, возьми еще десять тысяч афгани,— и протянул ему пачку новеньких банкнотов.— А ты смышленее, чем я ожидал,— вдруг рассмеялся Рауф.— У другого духу не хватило бы посреди улицы обшаривать карманы убитого. И свидетеля ты правильно догадался ликвидировать, мальчишку этого. Умница, смельчак, настоящий герой. И вот что,— тут Рауф улыбаться перестал,— хватит тебе заниматься всякой уголовщиной, недостойной мусульманина. Хочешь вступить в ряды борцов за истинную веру?

— А что мне там делать, Рауф-саиб?

— Примерно то, что сделал минувшей ночью. То есть,— поправился Рауф,— каленым железом выжигать скверну, бороться за чистоту веры, за угодный аллаху порядок на нашей древней земле.

— Раз так, я готов,— согласился Каюм. А сам подумал: «Если можно хорошо зарабатывать, то отчего же не пойти?»

Рауф будто подслушал его мысли:

— Нуждаться ни в чем не будешь.— И уже окончательно обрадовал Каюма: — Помогу подобрать тебе подходящих парней, дам деньги, оружие. Только...— он сделал паузу и опять холодно, повелительно, свысока посмотрел прямо в глаза,— только сначала ты уедешь. В Пакистан. Вот адрес. Вот письмо. Там тебя будут ждать.

Сам не заметил Каюм, как в пояс, по-холуйски, стал кланяться Рауфу.

...Вот уже шестой месяц Каюм в Пешаваре. Правда, сам город он толком так и не рассмотрел. Приехал сюда, пошел по указанному адресу — это оказался двухэтажный дом за длинным глухим забором. Постучал в калитку, его впустили. И началась для Каюма необычная жизнь. Сначала с ним занимался человек, назвавшийся Фархадом. Он без малого целый день расспрашивал Каюма, интересовался самыми мелкими, как казалось Каюму, деталями его похождений. Однажды, например, совсем сбил с толку:

— Так где, говоришь, похоронен твой дядя? В Герате?

— Почему — похоронен? Разве я утверждал, что он умер? — вскинулся Каюм.— Мой дядя живет в кишлаке Туркони-суфло, в доме по соседству с отцом.

— Ах да, извини,— ничуть не смутившись, поправился Фархад. Достал из-под телефона чистый лист бумаги.— Сможешь нарисовать план кишлака? Дом отца, дом дяди, мечеть, майдан?..

И пока Каюм, дрожа от напряжения, старательно изображал на листе расположение домов, Фархад продолжал свой допрос:

— Как поживает Рауф? Где ты с ним встречался? Что он тебе говорил? Что ты ему отвечал? Знаешь ли ты, куда он тебя направил?..

Каюм добросовестно отвечал, то и дело отрываясь от рисования. Он с самого начала понял, что на попятную тут не пойдешь. И вообще шутки здесь плохи — это стало ясно, как только калитка в заборе, пропустив его, захлопнулась, а стоявший возле мрачный охранник навел дуло автомата. У дверей дома, казавшегося мертвым, его и встретил этот Фархад, сразу проводил в комнату, плотно запер за собой дверь. Ни чаю не предложил, ни отдохнуть с дороги. А потом, когда вернулся, сразу затеял эту волынку с допросом.

— Пожалуйста, вот план, Фархад-саиб.

Тот взял бумажку и — обидное дело,— даже не посмотрев на нее, бросил в ящик стола.

— В ваших краях, я слышал, охота хорошая? Горные куропатки, лисы...

— Хорошая, Фархад-саиб. Очень хорошая охота,— с подчеркнутой готовностью разулыбался Каюм. Не ожидая подвоха, он решил, что раз речь зашла об охоте, то, значит, все в порядке.

— И ты охотился?

— Да, я метко стреляю.

— И отец?

— Конечно, Фархад-саиб. Он и меня к ружью приучил.

— И дядя, наверное, тоже постреливает?

— И дядя...— заискивающе продолжал улыбаться Каюм, а сам видел, как у собеседника, словно у зверя перед прыжком, хищно сужаются глаза.

— Хоп! — Фархад ладонью тихонько хлопнул по столу.— Ты же мне два часа назад говорил, что твой дядя кривой на правый глаз. Это какой же охотник из него?

Фархад встал и наклонился над сжавшимся Каюмом. Пальцами левой руки он гладил свои густые черные усы, а правая барабанила по столу, дескать, давай-ка, парень, отвечай, поторапливайся.

«Сейчас ударит,— обреченно подумал Каюм.— Дался ему этот дядя!» Втянул голову в плечи, стал медленно подниматься со стула. Фархад положил руку ему на плечо:

— Вставать нельзя.

— Он и охотился, когда глаз еще целый был,— забормотал Каюм.— Простите, не подумав сказал. Покорнейше простите.

— Ну хорошо. На сегодня хватит,— вдруг смилостивился Фархад.— Продолжим завтра. Но учти: тот, кто нас обманывает, не жилец на белом свете. И не думай, что проверка кончится завтра. Нет, парень, проверять тебя мы будем, пока не сдохнешь. Берегись, если в чем слукавишь! Везде настигнет тебя воля аллаха.

Фархад нажал на кнопку звонка, привинченного к столу. В комнату вошел вооруженный громила.

— Отведи его в первый блок и накорми,— кивнул Фархад на Каюма.

«Первый блок» оказался глиняным сараем, где раньше, судя по всему, держали скот. Во дворе Каюм увидел стоящего под палящим солнцем человека в легкой рубахе. Одежда его была настолько изодранной, что едва прикрывала тело. Раны, облепленные роями мух, кровоточили. «Отчего же он не прогонит мух?» — подумал Каюм и в ту же секунду понял отчего. Руки и ноги несчастного были стянуты цепями, человек не мог даже пошевелиться. Голова его бессильно свалилась на грудь. Видно, не первый час поджаривался на солнце. Неподалеку, в тени тутового дерева, сидел охранник и не сводил глаз с пленника.

Сопровождавший Каюма громила, угадав в глазах новичка немой вопрос, плюнул в сторону закованного в цепи и сквозь зубы объяснил:

— Не понравилось ему, видите ли, у нас. Домой захотел, собака!

Каюм промолчал, хотя на всякий случай подобострастно закивал головой.

Поместив Каюма в пустом сарае, где на полу не оказалось даже циновки, дверь плотно закрыли на засов. «Как в тюрьме»,— подумал он. Подумал, впрочем, без особой тревоги. В глубине души он верил в то, что зачем-то нужен этим людям, иначе с ним не стали бы возиться.

На следующий день Фархад в присутствии какого-то очень важного незнакомого господина объявил Каюму, что он зачислен в боевую школу исламской партии Афганистана. Незнакомец, не произнеся ни слова, меланхолично перебирал янтарные четки. Однако весь его важный вид как бы говорил, что Каюму оказана большая честь.

Новоиспеченный «курсант» не знал, как следует вести себя при этой церемонии. На всякий случай он отвешивал униженные поклоны обоим начальникам и лез целовать им руки. Но незнакомец тут же повернулся и вышел, а Фархад до руки допустил, ухмыльнулся и резко приказал Каюму встать перед ним навытяжку.

— Вот так-то,— оглядел он Каюма с ног до головы, будто видел впервые.— Теперь слушай меня внимательно. Первое, что от тебя требуется,— беспрекословное подчинение инструкторам и охранникам. Всякое нарушение сурово карается. Выход за территорию запрещен. Посторонние разговоры запрещены. Ты не должен интересоваться именами и биографиями тех, кто будет учиться рядом с тобой, а они, в свою очередь, не будут ни о чем расспрашивать тебя. Разрешается читать только коран. Радио слушать запрещено. Писать письма запрещено. Вступать в контакты с посторонними лицами запрещено.

Ты, я вижу, хочешь спросить, чему тебя здесь будут учить, да? Отвечаю. Тебя научат приемам борьбы с коммунистической заразой. Буду откровенен с тобой: мы готовимся к «священной войне», и ты, Каюм, станешь одним из ее героев. Наш главнокомандующий — нженер Гульбуддин. И запомни: нет для тебя в мире человека превыше его. Он — тень аллаха на земле.

Далеко не все из услышанного пришлось Каюму по вкусу. Было совершенно непонятно, сколько его намерены здесь держать. Как заплатят? И кому понравится сидеть взаперти в компании! каких-то угрюмых людей, каждый из которых подозревает других? Кисло, но что поделаешь... Его совсем не случайно провели мимо умирающего человека; во дворе — это было недвусмысленным предостережением.

В Пешаваре жизнь казарменная. Как и других «курсантов» школы, Каюма вырядили в полувоенную форму без знаков различия: грубые, тяжелые ботинки, холщовые штаны цвета хаки, такого же цвета рубашка, заправленная за широкий ремень, нуристанская суконная шапочка.

Фархад ведал в лагере внутренним распорядком. Он лично определял проштрафившимся меру наказания: некоторых оставлял без пищи, кого-то приказывал отстегать плетьми, мог при желании вынести смертный приговор. Занятия же проводили инструкторы, либо плохо говорившие на фарси, либо вообще не знавшие языка, объясняясь через переводчика. Но иностранцы всегда были одеты по-афгански, и называть их следовало не иначе как на афганский манер.

Обращению со стрелковым оружием их учил пакистанец Вакиль. Он натаскивал новичков в стрельбе по макетам легковых машин, автобусов, воздушным целям.

— Главное — успеть выстрелить первым,— поучал Вакиль.

Методику допроса пленных вдалбливал сухой, подтянутый американец, которого все называли Рашидом. Он смотрел поверх голов слушателей и, как безошибочно догадывался Каюм, презирал их всех. Переводчик послушно переводил:

— Нет таких людей, которых нельзя расколоть. Надо уметь допрашивать! Если в ваши руки попался красный или, как вы говорите,— он брезгливо усмехнулся,— неверный, что, впрочем, одно и то же, бейте, режьте, пропускайте через него электрический ток, сдирайте кожу, выкалывайте глаза — лишь бы заговорил.

У Рашида, как видно, был богатый личный опыт. Часами он подробно излагал методику различных пыток. Даже в голой пустыне, оказывается, можно соорудить нехитрые приспособления для вытягивания жил. Объяснил, как правильно пользоваться электричеством («Здесь важно, куда вы присоедините электроды»). Рашид, войдя в раж, проболтался, где приобрел эти познания: «Во Вьетнаме мы не церемонились с красными...»

Тактику диверсионно-террористических действий вел другой американец — Абдулла. Этот, наоборот, держался запросто, хлопал подопечных по плечу, рассказывал сальные анекдоты и сам ржал громче всех и вообще всячески демонстрировал свое дружеское расположение к «защитникам ислама». «Боится,— догадался Каюм,— маскируется».

— Если, предположим, лицо, которое вы должны уничтожить, едет в автобусе, где, кроме него, находятся другие пассажиры, женщины, дети, может помешать вам это подложить мину? — раскатистым голосом спрашивал Абдулла, поднимая вверх указательный палец правой руки.— А? Отвечай ты,— он упирал палец в грудь Каюма.

И лучший ученик вытягивался во весь рост:

— Не может! Да будь там хоть сто детей и столько же беременных женщин, для нас это не имеет никакого значения. Главное — выполнить приказ!

— О'кэй! Ты далеко пойдешь,— хвалил Каюма Абдулла.

Диверсионной подготовкой заведовал египтянин. Учил незаметно ставить мины на дорогах и под мостами, подкладывать их в здания, прятать взрывчатку в машинах и самолетах.

Тонкостям конспирации и маскировки — подделка документов, изменение внешности, устройство тайников, явки, пароли — «курсантов» обучал выходец из Саудовской Аравии.

И, наконец, так называемый «общий предмет» вел тот самый надутый господин с янтарными четками, присутствовавший при зачислении Каюма в школу. Это был, пожалуй, единственный афганец из всех инструкторов. Появлялся он редко и всегда на белом «мерседесе» в сопровождении телохранителей. Поговаривали, что он из ближайшего окружения самого Гульбуддина. Вальяжный господин сразу пускался в пространные и не всегда понятные рассуждения об аллахе, истинной вере и о необходимости защищать ее от «кафиров». По его словам выходило, что «кафирами» следует считать всех, кто не состоит в исламской партии.

Каюм слушал и думал про себя: «Да, по мне, хоть истинный мусульманин, хоть безбожник — все равно. Лишь бы денежки текли». Со временем он убедился, что таким образом думают почти все остальные «курсанты» диверсионной школы. Прошлое многих из них мало чем отличалось от прошлого Каюма. Большинство покинуло Афганистан, спасаясь от наказания за уголовные преступления. Здесь были отъявленные убийцы, контрабандисты и наркоманы, воры и мошенники, мечтавшие о баснословных заработках. Несмотря на то, что всякие разговоры о подробностях прежней жизни были запрещены, со временем все узнали друг о друге предостаточно.

Каюм сблизился с рыжеволосым парнем по кличке «Спичка». Их объединяло много общего. Спичка родом был из Фараха. Свою деятельность начал с картежных махинаций, а кончил убийством сельского учителя, осмелившегося пристыдить его. Из-под ареста бежал. Долго скрывался в приграничных плавнях Сеистана, прятался на островках среди болот, в зарослях камыша. Потом занялся контрабандой: из Ирана переправлял опиум, гашиш, в Иран — полудрагоценные камни. Но и на него нашелся свой Рауф — опытный вербовщик, который переправил его в Пешавар.

Был здесь еще один земляк Каюма по кличке «Лысый» — среднего роста грузный человек с мясистыми губами. На его голове не росло ни единого волоска, но никто не шутил по этому поводу. Лысого боялись за свирепый нрав. Ходили слухи, что на его счету не один десяток трупов: совсем недавно банда, в которой подвизался Лысый, наводила страх на дорогах, ведущих к Герату.

— А теперь будем воевать за истинную веру,— хихикал Спичка. Все смеялись.

В жаркий августовский полдень на аэродроме Герата приземлился пассажирский самолет, выполнявший обычный еженедельный рейс по маршруту Кабул — Джелалабад — Кандагар — Герат. Самолет подрулил к зданию аэровокзала, подняв тучи пыли и напугав верблюдов, щипавших хилую травку рядом со стоянкой такси. Подали трап. Первыми из самолета в сопровождении сержанта вышли нескладные деревенские парни с огромными узлами в руках — это были призывники. Неумело подчиняясь командам, они наступали друг другу на ноги и с любопытством озирались вокруг. Наконец сержант объяснил новобранцам, что им следует построиться в две шеренги и освободить дорогу для других пассажиров. За ними на землю важно сошел мулла в белых одеяниях. Следом по трапу спустилось колоритное семейство. Впереди шел глава рода, судя по всему, вождь какого-то племени. Он шествовал налегке и гордо смотрел прямо перед собой. Три жены быстро семенили за ним, наверное, задыхаясь под тканью паранджей от зноя. Одна сгибалась под тяжестью багажа. Маленьких детей две другие несли на руках. Дети постарше, хныча, цеплялись за платья.

Последней из самолета вышла худенькая девушка, на ее голове был большой пестрый платок. В правой руке девушка держала поклажу, левой снизу придерживала платок — так, что он почти до глаз закрывал ее лицо.

Молодой черноусый капитан афганской армии, увидев ее, заспешил навстречу. У трапа он неловко обнял девушку.

— Ух, как ты выросла, Фазиля! Красавицей стала.

Девушка покраснела и еще плотнее закуталась в свой платок.

— Вот я и приехала, брат,— скорее прошептала, чем произнесла она.— Будем, значит, теперь жить вместе.

Мухтар взял у нее узелок, ободряюще улыбнулся.

— Хорошо, что приехала. Здесь тебя в обиду не дадут. В школу пойдешь. Подруг у тебя будет много.

Он с нежностью смотрел на ее хрупкие плечи, на большие черные брови. Ах, сестренка, сестренка... Семнадцать лет прожила ты на свете, а что видела? Только горе и слезы... Он еще раз подумал о том, что был прав, тысячу раз прав, когда в письмах домой настаивал на переезде Фазили в Герат. Здесь он убережет сестру от душманов. Устроит ее в школу, поможет правильно разобраться в судьбе революции, глядишь, и найдет Фазиля свое место в жизни.

Фазилю приняли с нежностью и радушием в семье Мухтара. Его жена Бибика была старше Фазили всего на четыре года и с первых дней стала относиться к девушке как к своей сестре. Старалась избавить от домашних хлопот, говорила: «Учись, Фазиля, по дому я управлюсь сама. Учись...» Мухтар много рассказывал жене о своем детстве, о нравах, царивших в их кишлаке. Он знал, что уже после революции бандиты сожгли школу, в которой училась Фазиля, а затем ворвались в дом к их родственникам, до нитки обобрали их, хозяина убили. Кто знает, что ждало Фазилю?

В гератском лицее, куда определили девушку, ей сначала приходилось трудно: она сторонилась бойких городских девушек, стеснялась преподавателей. Мухтар, понимая ее состояние, мало-помалу помогал сестре обжиться в новой обстановке. Никогда не жалел он времени на долгие беседы с Фазилей, носил домой книги, знакомил с соседями.

Герат — город необыкновенный. Чистый, залитый щедрым солнечным светом, с широкими улицами новых кварталов и глиняными лабиринтами старых домов, с обширным сосновым парком в центре, с голубыми куполами мечетей. Герат сразу пленил Фазилю своей красотой. Она подолгу бродила под стенами старой цитадели, заново переживая рассказы Мухтара о нашествиях на Герат Чингисхана и Тамерлана, часами любовалась уцелевшими минаретами давно разрушенного медресе «Мусалла», задумчиво стояла у древних усыпальниц.

Особенно поразила Фазилю расположенная в северо-восточной части города величественная мечеть «Джума Масджид», о которой Мухтар говорил, что она одна из самых больших и красивых на всем Востоке. Была какая-то необыкновенная тайна во всем облике мечети — в гармонии ее куполов и галерей, тонком рисунке глазурованных плиток, искусных орнаментах, затейливой вязи арабских надписей.

Но иногда в городе раздавались выстрелы.

— Скажи, Мухтар, чем провинился наш сосед, которого сегодня убили?

— Он ведь был дуканщиком, Фазиля, а всех торговцев душманы обложили налогом — под покровом темноты они пробираются в город, врываются в дома и требуют деньги,— Мухтар горько усмехнулся.— Утверждают, что эти деньги нужны им для «святого дела». Наш сосед отказался платить, вот они и расправились с ним.

— Ты когда-то обещал, что революция принесет с собой светлую жизнь, что люди перестанут бояться завтрашнего дня, кругом наступит мир и покой. Но революция произошла два года назад, а кругом все еще льются слезы.

— Ох и трудный у тебя вопрос, сестренка. Двумя словами на него не ответишь. Понимаешь, Фазиля,— объяснял Мухтар,— наша революция сражается сразу на нескольких фронтах. Самые многочисленные и хорошо вооруженные отряды у исламской партии, лидер которой Гульбуддин связан с американской разведкой и израильской секретной службой. Он хочет стать единоличным предводителем всех бандитов. Впрочем, другие главари тоже алчно мечтают о полной власти. У нас под Гератом и в самом городе окопалось с десяток банд, относящих себя к разным «фронтам», «движениям», «партиям» и «обществам». Они уверяют население, что борьба против демократического правительства ведется под зеленым флагом ислама. Однако религия — только ширма, которой душманы загородили свои истинные цели: захватить власть и вернуть былые времена. Нет, Фазиля, ислам тут ни при чем.

Пешаварские хозяева поручили Каюму сколотить свою банду в уезде Инджиль рядом с Гератом, в тех местах, где он знал каждую ложбинку, каждый кустик.

«Наука», преподнесенная ему в Пешаваре, пошла впрок: банда Каюма действовала изворотливо, хитро, коварно. Она насчитывала сорок человек, была вооружена автоматами, гранатометами, были у них и мотоциклы, портативные радиостанции. Обязанности главарь четко распределил между сообщниками. В банде имелся свой штаб из трех человек, который тщательно готовил все диверсионные акты. Разведгруппа обеспечивала сведениями о любых мероприятиях, которые проводила законная власть — будь то митинг на городской площади, или праздник урожая в сельскохозяйственном кооперативе, или открытие новой больницы. Гранатометчики караулили на дорогах отставшие машины и слабо охраняемые колонны. Душманы закладывали взрывчатку под мосты, взрывали корпуса промышленных предприятий. Каюма сопровождали личные телохранители, сборщики «налога» с местных крестьян, и курьеры, с помощью которых главари держали связь с базой в Пакистане и своими непосредственными начальниками на афганской территории — главарем крупной банды Камаледдином и неким Ходжой Кадыром, именовавшим себя «командующим фронтом».

Недавно Каюм заполучил от него 16-летнего мальчишку по имени Гулям Сахи, совершенно неграмотного, трясущегося от страха при одном упоминании имени Ходжи Кадыра. Когда-то давным-давно родители мальчишки взяли у феодала в долг немного пшеницы, а рассчитаться так и не смогли. Проценты с каждым годом росли, а долг стал таким большим, что работай они хоть круглые сутки, все равно им было не расплатиться. По «закону ислама» Гулям Сахи поступил в полное распоряжение Ходжи Кадыра, а затем и Каюма. Каюму нравилось иметь дело именно с такими забитыми парнями — помыкай ими как хочешь. Он приблизил к себе этого мальчишку, рассчитывая сделать из него террориста-смертника.

— Ты знаешь, что такое хашар? — спросил Фазилю как-то вечером брат.

— Знаю. Это когда в нашем кишлаке всем миром помогают кому-нибудь строить дом. Или рыть колодец.

— Верно, сестренка. Хашар — безвозмездная помощь соседу — наш народный обычай. Ну а если в помощи нуждается не один человек? И не два? И даже не сто? Больше, гораздо больше... Можно ли тогда организовать хашар?

Фазиля неуверенно пожала плечами:

— Я не знаю...

— Можно, сестренка. И я хочу, чтобы ты это увидела.

На следующий день Мухтар взял ее с собой.

— Куда мы идем?

— Потерпи, Фазиля. Сейчас ты все узнаешь сама.

Город в эти ранние часы выглядел необычно. Установленные на столбах громкоговорители наполняли осенний воздух звуками маршей. По направлению к центру то и дело проносились грузовики, украшенные флагами и революционными лозунгами. В кузовах ехали люди с кирками и лопатами.

— Рабочие текстильной фабрики,— объяснял Мухтар.— А это — с электростанции. Из педагогического училища, из типографии...

Люди в грузовиках стояли, обняв друг друга за плечи, и пели песни. Перед губернаторством Фазиля увидела колонну армейских машин, растянувшуюся на добрый километр,— солдаты и офицеры строились рядом, держа в руках не оружие, а кетмени и ломы.

— Это наши,— удовлетворенно заметил Мухтар.

Кто-то из офицеров уже бежал к нему с рапортом. Прозвучала команда. Дивизионный оркестр грянул марш.

Огромная площадь была запружена народом — здесь собралось уже не менее 20 тысяч человек, а из соседних улиц еще текли людские реки.

А через минуту Фазиля увидела брата на трибуне в числе самых уважаемых людей города. Она узнала секретаря провинциального комитета партии товарища Абдулгафара Озота, который бывал у них в доме, губернатора провинции, офицеров афганской армии. Ей объяснили, что молодой безусый парень, скромно занявший место позади Мухтара,— это секретарь комитета Демократической организации молодежи Афганистана — ДОМА, а девушка рядом — из Демократической организации женщин.

Согласно традиции первым к микрофону подошел мулла — это был известный всему городу моулави Ашукулла. Его все уважали, ему верили. Душманы давно объявили священнослужителя своим врагом — на его жизнь не раз покушались, однако моулави не только складно говорил, но и стрелял из пистолета как заправский военный, в рукопашной схватке он устоял бы один против троих.

Протяжно пропев суру из корана, мулла обратился с призывом устроить общегородской хашар: отремонтировать дороги, расчистить арыки, высадить на улицах фруктовые деревья, привести в порядок мечети.

Потом выступил Абдулгафар Озот. Сегодня, сказал он, учитывая приближение холодов, всем нуждающимся будут по льготной цене доставлены дрова. Семьям, пострадавшим от террора бандитов, бесплатно выдадут муку, масло, сахар, керосин. В разных местах города будут открыты медицинские пункты, где афганские и советские врачи окажут бесплатную помощь любому афганцу.

Когда брат сошел с трибуны, возбужденный и радостный, Фазиля попросила Мухтара дать и ей какое-нибудь поручение.

— Будешь работать с молодыми товарищами,— ответил брат.— Кадыр! — окликнул он того самого юного парня, который во время митинга стоял рядом с ним.— Подойди, я познакомлю тебя с моей сестрой.

В этот день Фазиля выполняла первое революционное поручение: вместе с другими ребятами она разносила нуждающимся семьям пакеты с продуктами.

С хашара Фазиля возвращалась вместе с новыми друзьями.

Кадыру еще не исполнилось и двадцати, он был невысок, и усы у него едва пробивались, но с товарищами он был строг, слова ронял скупо и веско. В ДОМА он состоял почти пять лет — с момента рождения организации, прошел подполье, тюрьму, пытки и потому — это сразу заметила Фазиля — авторитетом пользовался прочным.

Она познакомилась и с Халилем — уполномоченным ЦК ДОМА по северозападным провинциям, он был одним из тех, кто когда-то создавал организацию в Кабуле.

На следующий день ее встречали в комитете как свою: «Здравствуйте, товарищ Фазиля!» Рукопожатия, улыбки новых друзей. И каких друзей! Вот Нафиса, которая, словно дразня душманов, бралась за самые опасные поручения. Она была красива и гордилась своей красотой. Правильные черты лица, тонкая, изящная линия губ, пышные волосы. Нафиса никогда не прятала глаз, когда говорила с людьми,— всегда смотрела открыто и даже чуточку вызывающе.

— Ну, Нафиса, быть тебе нашим командиром,— шутили юноши.

— А что,— задорно тряхнув черными волосами, отвечала она без тени смущения.— Кончилось то время, когда мы были рабынями мужчин. Я буду хорошим командиром, не волнуйтесь.

И сама смеялась громче всех.

Позже Фазиля познакомилась с Хумайро, молодой учительницей. Хумайро только что выписалась из больницы, где лежала с пулевым ранением. На нее напали среди бела дня: учительница шла из школы, когда двое неизвестных вдруг резко обернулись и открыли огонь из пистолетов. Пуля попала ей в плечо. Хумайро успела укрыться за деревом и выхватила из сумочки свой пистолет. Когда на выстрелы подбежал патруль, первое, что сказала Хумайро:

— Передайте товарищам, что я не смогу сегодня к ним прийти.

Провинциальным отделом службы безопасности (ХАД) руководил в Герате товарищ Маджид. Его, в прошлом рядового служащего сельскохозяйственного банка, партий направила на один из самых трудных участков революционной работы. Маджид, которому исполнилось только 28 лет, выглядел на все сорок. Он и раньше был сдержан и немногословен, последнее же время, когда банды обложили город, когда дня не проходило без перестрелок, начальник ХАД и вовсе сделался замкнутым. Осунулся, почернел, глаза глубоко запали.

Но сегодня товарищ Маджид улыбался. Пригласил к себе в кабинет Мухтара и с заговорщицким видом усадил его рядом:

— Мухтар, ты посмотри, что за птицу мы поймали. Взгляни, прямо чудище, а не человек. А поговори с ним — это же артист! Фокусник!

Давно не видел Мухтар начальника ХАД таким веселым. А вернее, никогда не видел. И почему это он вдруг так развеселился?

На табурете перед письменным столом сидел здоровенный парень — его-то имел в виду Маджид, когда говорил про «артиста». И правда, парень был выряжен очень колоритно: в черную свободного покроя пуштунскую рубашку, белые шаровары. Лоб закрывала надвинутая на глаза черная чалма. В ушах — серьги. Но самым удивительным казалось его лицо. Сначала Мухтар обратил внимание на смоляные усы. Присмотревшись повнимательнее, понял: не усы, а глаза являются в лице парня самым главным. Горел в них какой-то внутренний огонь: не было в них ни злобы, ни страха, ни подобострастия, а светились они каким-то наивным удивлением, почти младенческим любопытством. Сколько раз видел перед собой Мухтар обезвреженных врагов — у большинства из них взгляд был пустым и потухшим, некоторые фанатики не смотрели — дырявили глазами, полными ненависти. А этот какой-то блаженный. Сидит как у себя дома, смотрит открыто. Где же я с ним встречался?

— Кто он? — обращаясь к Маджиду, спросил Мухтар.

— Вчера вечером привезли из-под Шинданда. Арестован при проверке документов. Оказал сопротивление. Пришлось целым взводом его вязать. Оружия при нем не оказалось, зато нашлось кое-что другое.— Маджид загадочно улыбнулся и потряс какими-то бумажками.— Ты вовремя пришел,

— Как тебя зовут?

— Мне незачем скрывать своего имени,— надменно ответил пленный.— Потому что в наших краях всякий знает Несора. Я дважды сидел в тюрьме при короле. Меня пять раз судили при Дауде. В прежние времена всякий полицейский уважал Несора-доку. Много богачей я по миру пустил. Странно, что вы ничего не слышали обо мне... Видно, вы приезжие?

«Несор-доку! Да ведь этот парень еще до революции проходил строевую службу в моей роте. Разве забудешь о таком недисциплинированном солдате. Теперь он отпустил усы, и я сразу не признал его».

Мухтар и Маджид переглянулись.

«А я-то, помнится, еще покрывал его перед старшими офицерами,— продолжал вспоминать Мухтар.— Спасал от наказаний. Так, значит, вот куда тебя завели армейские вольности. Был плохим солдатом, а стал душманом!»

Начальник ХАД едва сдерживал улыбку:

— Ну а теперь чем ты промышляешь?

— Теперь...— Он отвел глаза и, кажется, смутился.— Я вступил в отряд борцов за веру. Как все честные мусульмане, я участвую в священной войне против врагов пророка.

— В священной войне, говоришь? — стал серьезным Маджид.— Отвечай тогда, куда ты направлялся и с какой целью?

Парень низко опустил голову. Он сцепил пальцы огромных рук, хрустнул ими, мотнул курчавой головой.

— Не скажешь? Да и не надо. Нам и так все ясно. Это твое письмо? — Маджид взял со стола исписанные крупной вязью листки.— В грамоте, чувствуется, ты не особо силен. Да не это беда: ты и в жизни, похоже, мало что смыслишь.

Несор вскинулся, побагровел.

— Не горячись, парень. Так твое это письмо? Твое... Догадываешься, Мухтар, кому оно адресовано? В Пешавар, к Гульбуддину — вот куда он направлялся, этот самый «борец за веру». А знаешь, зачем ему понадобился Гульбуддин? Жаловаться вздумал Несор-доку на своих собратьев по оружию. Плохо ведут они себя, коран не чтут, убивают стариков и детей. Так ведь, Несор-доку?

Парень по-прежнему сидел, вперив глаза в пол, ссутулившись.

Голос Маджида зазвучал твердо:

— Вот, Мухтар, какая история с этим шалопаем приключилась. Попал он в банду к Камаледдину «сражаться за веру». Кто в этой банде и за какую «веру» они сражаются, мы с тобой знаем. А этот, видишь, им поверил. Да скоро понял, что это обычная шайка бандюг, а главарь — аферист и жулик, каких мало. И решил, видно, этот парень вывести душманов на чистую воду: заготовил жалобу и отправился с ней... в Пакистан. Он, Несор, уверен в том, что Гульбуддин-то — истинный мусульманин. Впрочем, возьми письмо и прочти.

Мухтар взял со стола исписанные корявым полудетским почерком листки. Это было целое обвинительное заключение из множества пунктов, обличающее алчность, продажность и жестокость душманов. Начиналось письмо с жалобы на одного из главарей банды. Сначала тот купил себе жену за четверть миллиона афгани, украденных им... из кассы исламского комитета. Подробно расписывалось, как он нагло спекулировал оружием, поступающим из Пакистана, а денежки клал себе в карман. Затем Несор приводил такой характерный факт: когда бандиту в очередной раз потребовались афгани, он остановил машину, следовавшую в Иран, обчистил пассажиров, а затем хладнокровно их расстрелял. Наезжая по делам в иранский город Мешхед, трижды задерживался тамошней полицией за бандитизм, но почему-то ему удавалось быстро выпутываться из грязных историй.

«Может ли такой человек называться защитником веры?» — прямо спрашивал в конце своего письма Несор-доку.

«О святая простота,— подумал Мухтар.— И не сносить бы головы бедному челобитчику, передай он письмо по адресу».

Маджид, словно услышав то, о чем думал Мухтар, спросил пленного:

— А знаешь ли, парень, у кого ты хотел искать справедливости?

Несор набычился, взглянул недобро.

— За самим Гульбуддином числятся не менее тяжкие преступления. Вы уважительно называете его «инженером». Еще при короле он поступил учиться в Кабульский университет, но через год был осужден за убийство. Однако американские спецслужбы помогли убийце выпутаться. Не за спасибо, конечно. С тех пор твой Гульбуддин исправно отрабатывает услуги. Семь лет назад он поселился в Пакистане. Ты обличаешь в жульничестве мелких бандитов. Но знай, парень, их проделки сущий пустяк по сравнению с тем, что позволяет себе вождь «борцов за ислам».

Несор-доку недоверчиво слушал Маджида,

— Почему я должен вам верить? — глухо спросил Несор-доку.— Гульбуддин — ваш враг, и вы ненавидите его.

Маджид некоторое время молча смотрел на парня, будто пытаясь понять, стоит ли дальше вести с ним разговор. Не бесполезная ли это затея?

— Да, он наш враг, потому что давно заслужил лютую ненависть всех честных афганцев. Преступлений на его счету столько, что придумывать новые нет никакой нужды. Ты можешь не верить мне, но вот тебе журнал «Шахид», который издает Раббани — другой вождь душманов, живущий в Пешаваре по соседству с Гульбуддином. И знаешь, что он пишет? Что Гульбуддин — закоренелый развратник, который регулярно устраивает пьяные оргии в своей вилле, а недавно закатил очередную свадьбу, истратив десятки тысяч долларов из кассы так называемой исламской партии. Куда до него твоим старым приятелям...

Несор-доку выглядел растерянным, сбитым с толку.

— Ну и ну!..— совсем по-деревенски ошарашенный вымолвил он.

— Еще хочешь? Пожалуйста. Другой пакистанский журнал приводит список уголовных преступлений Гульбуддина, прямо называет его взяточником и вором. Это, впрочем, и без журнала известно.

Ты знаешь о том, что в Пакистане все еще находятся афганские беженцы, которые покинули родину, спасаясь от репрессий Амина? Душманы силой и ложью удерживают их за границей, надеясь таким образом пополнять свои банды. Благотворительные организации западных стран оказывают беженцам материальную помощь. Так вот, Гульбуддин взялся лично распределять эту помощь и сотни тысяч долларов положил себе в карман. Его прислужники бойко распродают на пакистанских базарах полученные из-за рубежа медикаменты, одежду, продукты, предназначенные для беженцев,— Маджид в упор сурово посмотрел на парня.

Тот медленно поднял на Маджида покрасневшие глаза:

— Но, может быть, он один такой? Дело-то ведь святое...

— Э-э, нет, брат. Если родник загажен в источнике, значит, и во всем русле вода дурно пахнет.

— Но значит...

— Это значит, парень, что таких, как ты, заставляют воевать против своего народа. Ты, Несор-доку, крепко заблудился в жизни.

— Волк ловит ту овцу, что от стада отбилась,— поддержал молчавший до этого Мухтар.— Видно, легко поймать таких. Советую тебе крепко поразмыслить, парень. На этот раз я не подумаю заступаться за тебя, как бывало в даудовской армии.

Несор недоуменно воззрился на лицо Мухтара.

— Лейтенант-саиб? — воскликнул он, не веря своим глазам.

— Ты почти угадал,— холодно ответил офицер.— Только называют меня теперь «товарищ капитан».

Владимир Снегирев

Продолжение следует

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 5890