Земля у озера

01 марта 1984 года, 00:00

Плоская, ровная, сколько глаз хватает, земля. Приханкайская низина. Плавный невысокий вал кустарника вдоль грунтовой дороги. Вербы, лозняк. Заболоченные поляны. Похожие на клубы дыма округлые пышные деревья на этих полянах. Густая и при этом на редкость одноцветная зелень постепенно сменяется полями с выгоревшей травой. Горизонт просматривается на многие километры. Сизые от дали силуэты сопок, как неровные края чаши.

Земля, по которой мы едем, имеет ко мне и к Николаю, водителю машины, непосредственное отношение. Пригодной для жизни ее сделали наши деды. Шакуны, Романюты, Божки, Побегайловы, Коваленки, Костырки, Стужины и десятки других фамилий наших разветвленных семейных кланов срослись, спеклись с этой землей. В зное, в комарином гудении, в бесконечной мороси, приносимой с океана, приучая язык и ухо к «чудным» удэгейским названиям, осваивали они эту землю, поднимали целину, обкашивали болота, ставили дома.

Коля — коренной приморец. На мотоцикле, на машине, на байдарке, на лыжах, пешком исходил пол-Приморья. Накануне моего приезда мы списались с ним, и вот мчимся на его машине по Приханкайской низине в рисоводческий совхоз имени 50-летия комсомола Приморья. Совхоз сравнительно молодой, и вообще рис на больших площадях — дело здесь новое. Воду для рисовых систем дает озеро Ханка. Моя цель — посмотреть, как выглядит сегодня эта земля, как чувствует себя озеро в роли кормильца и поильца тысяч и тысяч гектаров риса.

На горизонте в сухом дрожащем воздухе проступает наконец темный штрих, он набухает, расползается, набирает цвет — обозначаются крыши, густые кроны деревьев, белый столб водонапорной башни, желтые стога, белесая зелень огородов.

— Сиваковка,— говорит Коля.

Въезжаем в центральную усадьбу совхоза. Дворы, утопающие в зелени, лепятся друг к другу в хуторки. По улицам в село свободно заходит степь. Ближе к центру дома теснее. Центральная улица образована двухэтажными кирпичными домами. Рабочие кладут асфальт. Административный центр — сельсовет, почта, магазин...

— Нет, Сиваковка давно не та, какой знал ее твой отец,— говорит мой двоюродный дядька, совхозный шофер Григорий Федорович Костырко.— От хуторов Нестеренок, Бережков, Романют тоже почти ничего не осталось. Там ферма не помню уже и сколько лет. И двора, где ваши жили, тоже нет. Школа? Да ты что! Твой-то отец кончал, считай, бывшую церковноприходскую. Новая давно у нас школа. И болот тех нет, где раньше косили. Осушили их. Да вот сам посмотри — поле чистое перед двором. А ведь здесь еще целая улица была, дядька твой Александр Андреевич жил. Мелиораторы тут все перекроили... Тут уж другая жизнь давно. Рис разводим...

— Ну а озеро как?

— А что твоему озеру сделается... На месте озеро. Сам посмотришь.

Пересев на дядин бывалый «газик», мы выезжаем из Сиваковки в сторону озера. Оно рядом, в четырех километрах, но мы делаем крюк, чтобы проехать вдоль рисовых полей...

Вокруг — перенасыщенная цветом, напоенная жизнью земля. Она разбита на сотни квадратов. В квадратах зеленые стрелки риса тянутся вверх из небесной сини, отраженной в воде. Солнце катится рядом с машиной, поочередно вспыхивая в каждом чеке. Взгляд проваливается в светящиеся щели каналов, скользит по ним к уже темнеющим в предвечернем небе сопкам. Здесь тот же зной, только уже не иссушающий, а животворный; в воздухе скользят яркие птицы, шелестит рисом наморщенная под ветром вода в чеках, всплескивает рыба в каналах...

Красота этого пейзажа еще и в его упорядоченности, в присутствии человека. «Вообще Ханкайские степи есть лучшее во всем Уссурийском крае место для наших будущих поселений»,— писал в свое время Пржевальский.

...Мы свернули влево, и рисовые поля остались позади. Приближалось озеро. Под колесами — твердая, как асфальт, земля. Но вся она усеяна сухими болотными кочками, и дядя Гриша сбрасывает скорость:

— Здесь обычно вода стоит. Это ныне сушь...

Однако высохло не все. Слева метрах в двухстах — высокая болотная трава. Вот в просвете что-то блеснуло. Канал? Болото? Озерцо? Вот снова блеснуло, теперь уже до горизонта.

— Это что, уже Ханка?

— Да, подъезжаем. Но отсюда ты ничего не увидишь. Смотреть надо с Лузановской сопки,— говорит дядя Гриша.

Трехглавая, на две трети заросшая лесом, единственная на много километров вокруг Лузановская сопка перед нами. Наверху белеют дом и какие-то постройки.

— Хозяйство охотоведа,— объясняет дядя Гриша.— Да вот он и сам.

С трудом удерживая руль мотоцикла на крутом спуске, с горы слетает человек. По ветру бьются полы темно-синей куртки.

— Вы куда?! Вы что, не знаете — проезд по территории заказника запрещен! — налетает он на нас.

— Так мы никуда и не едем. Мы к вам.

— Пацаны совсем замучили. Как болота повысыхали, они на мотоциклах начали гонять. Птиц тревожат,— неожиданно степенно заговорил охотовед и представился: — Зюзь, Николай Владимирович.

Николаю Владимировичу на вид не больше тридцати. На худом «скуластом, как будто обугленном солнцем лице ярко светятся глаза и зубы.

— У вас как со временем? Ведь хозяйство-то большое. За день вряд ли успеете все осмотреть...

Озеро распахивалось и уходило за горизонт. Лузановская сопка выдавалась вперед, справа от нее — залив. Дальний берег его обозначен густыми зарослями травы. Здесь в Ханку впадает река Илистая, образуя сложнейшую многокилометровую систему проток, болот, озер.

— Как раз там,— говорит Зюзь,— и заблудились Арсеньев с Дерсу Узала. Помните, как они ночевали под снегом во время бурана? Все, что мы видим,— птичий заказник Речной. Двадцать тысяч гектаров. Здесь редчайшие птицы — японский журавль, ибис, кулики, утки-мандариновки и множество других, занесенных в Красную книгу. Правда, сейчас птиц стало заметно меньше.

— Почему?

— Так сокращаются же места гнездовий: болота, луга в значительной степени осушены, превращены в культурные поля. Да и нынешнее оружие охотников с его убойной силой — опасность постоянная. Заказник, он и есть заказник. Сегодня охота запрещена, а завтра — разрешена. Куда тогда деваться ибису или японскому журавлю? Заповедник здесь делать надо, пока не поздно. Заповедник!

На моторке мы вышли в залив. Зюзь повез меня по протокам. С обеих сторон встающая из воды трава образует коридоры. Они расширяются, сужаются, пересекаются друг с другом. Время от времени из осоки, лениво шевеля крыльями, взлетают цапли. Стены протоки, по которой мы едем, стремительно расходятся, и передо мной открывается огромное озеро. С высокими камышами и осокой, образующими его берега, с большими круглыми листьями, лежащими на воде, с синими сопками над водой вдали и внезапно открывшимся гигантским небом...

— Озеро Тростниковое,— говорит Зюзь.— Жаль, что вы рано приехали, лотос еще не зацвел...

Мы вышли из озера, прошли протоки, прошли по заливу и, когда, обогнув Лузановскую сопку, выскочили под ветер в открытое озеро, я впервые почувствовал, что такое Ханка.

— У вас всегда так дует?

— Разве это дует? — усмехнулся Зюзь.

Он сидел сзади, у мотора, я впереди, и нос лодки то взлетал над волной, то ухал куда-то вниз — казалось, от следующего удара хрустнет днище.

Гребешки желтых волн сияли солнцем. О том, что вода в Ханке желтого цвета, я знал, и все же зрелище это поражает. При своей огромной площади — больше четырех тысяч квадратных километров — озеро на удивление мелководно, средняя глубина его— четыре метра. Ханка открыта и южным и северным ветрам, вода находится в постоянном движении, а потому ил и песок всегда во взвешенном состоянии — отсюда и цвет озера. Но цвет воды не единственная достопримечательность озера. Оно уникально, как уникальна вся природа Приморья, сохранившего свою растительность и часть фауны с доледниковых времен. Помимо того, что в Ханке живут около пятидесяти двух видов рыб и некоторые из них занесены в Красную книгу, удивительны их сочетания. Здесь, например, водится обычный для озер карась, а рядом рыбы, встречающиеся только в крупных реках, скажем, калуга или амурский осетр. Своеобразная ихтиофауна озера требует своего изучения и охраны.

— Уходит рыба от наших берегов,— заметил Зюзь.— Вместе с водой часть ее закачивают на рисовые системы, и возвращается она оттуда не вся. К тому же с водой в озеро попадают гербициды, которыми уничтожают сорняки...

«Сколько ж у нас птицы було! Ой-е-ей!— рассказывал старожил Сиваковки Александр Андреевич Костырко.— Когда она собиралась в стаи, такой гул стоял, будто, понимаешь ли ты, море где-то штормом шумит. Только никакого моря не было. И на охоту не надо было ходить. Как солнце закатится, выйдешь со двора и только слышишь со всех сторон: вш-ш-ш, вш-ш-ш! Утки летят. А как день попашешь, вечером спать ляжешь, а в ушах все свистит, все свистит. Вот сколько птицы було! А рыбы! До Илистой приедешь и только: хоп-хоп!— рыбешку за рыбешкой. А в озере купаешься, так вода рыбьим запахом дышит...»

Я и руки мыл в озере, и купался, но, сколько ни принюхивался, запаха рыбы не почувствовал.

Да, Сиваковка не та, что продолжает жить в памяти людей... И Ханка, и Приханкайская низина не те, что описаны и Пржевальским и Арсеньевым. Хорошо это или плохо? Вопрос нелепый. Это свойство времени — меняться и менять все вокруг.

Сегодняшняя Сиваковка — это рис. Сердце рисовой системы — насосная станция. Внушительных размеров кирпичный корпус на подводном канале, окруженный сложнейшей сетью искусственных водоемов. Главный зал этого сооружения ровным гудением машин, рядом выступающих из пола круглых электродвигателей напоминает машинный зал гидроэлектростанции.Земля у озера

Начальник Сиваковской насосной станции Николай Петрович Стужин. На вид ему около сорока. Живой, общительный, он из тех Стужиных, что вместе с первым поколением сиваковцев обживали эти земли.

— Наша станция по-своему уникальна,— заговорил он.— Мощность ее — пятьдесят восемь кубов воды в секунду. Станция может работать как на орошение, так и на осушение. В перспективе она будет обслуживать тридцать шесть тысяч гектаров рисовых систем. Короче, большое дело делаем.

— И соответственно — большой удар по природному равновесию?

— Это как считать,— оживляется Стужин.— Если так ставить вопрос, то все, что бы ни делал человек, имеет свою оборотную сторону. А рисовые системы, если хотите знать, дают и зерно... и помогают сохранить рыбу. Рыба-то, что вес нагуливает в чеках и каналах, в озеро обратно потом идет. У насосов разворот лопастей большой, рыба свободно проходит станцию и туда и обратно.

— И что? Совсем не бьется?

— Почему не бьется? Вопрос в том — сколько? У себя на станции мы со специалистами проверяли. Ставили особый сачок — метр на метр, у каждого насоса на десять минут. И все, что в сачок попадало, вываливали на поднос и считали. Так, из 540—560 поврежденными оказывались десять-пятнадцать рыб. Много это?

— Да вроде нет.

— Конечно, рыбы меньше становится, поскольку места нерестилищ забрали под рисовые поля. По-хорошему, рыборазводный завод здесь нужен.

— Но ведь есть решение о строительстве Вадимовского рыборазводного хозяйства?

— Есть. Только когда это хозяйство еще будет. А мы-то уже лет десять, как отняли у рыбы эти земли, а взамен — ничего. Ведь если вы с кем меняетесь, вы ж не скажете: «Дай мне твою рубаху, а свою я тебе как-нибудь потом отдам. Походи голый». Кто согласится на такой обмен? А природа что, природа — она молчит. Да и вообще, это игра в слова: «берем у природы». Не у природы берем, у себя.

В начале своей поездки я потратил несколько дней на хождение по разным учреждениям Владивостока, хотел получить информацию о том, что происходит с озером в последние годы. Наконец добрался до института Союздальгипрорис, того самого, усилиям которого как раз и обязаны озеро и Приханкайская низина своими изменениями. Но, к сожалению, сотрудник института, с которым я встречался, Евгений Кузнецов жаловался на недостаток информации: «Проблема изучения озера — все еще открытая проблема. Будем надеяться, что после недавней научно-практической конференции, проходившей у нас в городе, вопрос этот сдвинется с места. Пока же мы нередко вынуждены обращаться к результатам экспедиции пятидесятилетней давности».

Оттуда, из Владивостока, озеро Ханка представлялось мне беззащитным перед технической мощью человека. Острота этого чувства начала отступать здесь, в Сиваковке, в разговорах и встречах с теми, кто непосредственно «сотрудничает» с озером.

...Навстречу нам из-за руля пикапа, перехваченного прямо на улице, вылезал человек крепкого сложения, загорелый, в желтой робе, напоминающей стройотрядовскую форму, в тяжелых башмаках. Внимательные живые глаза. Заместитель директора Дальневосточного научно-исследовательского института гидротехники и мелиорации Алексей' Серафимович Тур. Он тут же дал согласие съездить вместе с нами на рисовые поля, попросив три минуты его подождать,— «только отгоню машину».

— Итак,— спросил он, влезая в нашу машину,— что вас интересует?

— Да вот,— заговорили мы, заражаясь его энергией и оживлением.— Рисовые поля, конечно, очень радуют глаз и нужны, но удручает плата за них. Ведь если сравнить с тем, что здесь было...

— А вы так хорошо представляете себе, что здесь было?

— Ну, может, и не очень хорошо, но многое знаем по рассказам, кое-что читали...

— Ну-ну. Значит, читали... Приехали увидеть гармонию разума с природой, стали перед ней лицом к лицу и ничего не видите? Плохо смотрите!

Я, например, знаю эти места не по рассказам: когда-то проектировал сиваковскую рисовую систему. А когда она начала давать рис, ушел в институт ДальНИИГиМ. У него в Сиваковке постоянный стационар и опытное хозяйство. И теперь на месте изучаю, выясняю, так сказать, что мы здесь напроектировали. Так что говорить о том, что здесь было и что стало, мне как-то легче, чем вам. Едем!

Коля послушно рулил туда, куда указывал Алексей Серафимович, ставший полновластным хозяином в нашей машине, а я, чувствуя, как стремительно разбухает голова от лавины сведений, старался понять хотя бы самое основное.

— Чем была Сиваковка в конце пятидесятых годов? В хозяйственном отношении это было вымирающее село. Да-да, вымирающее! Если б сюда не пришла мелиорация, Сиваковки, может, и на карте не было бы. Совхоз возник здесь только в 1968 году. А тогда это были небольшие площади пахотной земли и сплошные болота. И проехать здесь можно было только на лошади. Едешь верхом и ногами до воды достаешь. А если пешком, то только в болотных сапогах. И то проваливаешься до пояса.

Я даже сомневался — построим ли мы вообще здесь канал, пройдем ли? Теперь прикиньте, какой была хозяйственная ценность этого массива.— Алексей Серафимович говорил спокойно, без нажима.— Коровы сиваковские дальше двухсот метров от села в эту сторону не ходили — воды по брюхо. Косить выезжали на лодках... Ханка, она ведь как: хотела — уходила, хотела — приходила. Постоянных границ никогда не имела. Вы только представьте: в котловане под насосную станцию на глубине одиннадцати-тринадцати метров мы находили захороненные деревья. И стволы их можно было тесать топором! Они не разложились и не отвердели. Короче, природа здесь всегда работала. Буйствовала. А озеро и сейчас не успокоилось — многолетний цикл его колебаний — три метра. На протяжении десяти лет уровень воды в Ханке то поднимается, то опускается. При том, что озеро мелководно, а берега пологие, зрелище это внушительное. Берег обнажается и затопляется на десятки метров.

И вот от такого-то капризного характера озера полностью зависели все эти земли. А сейчас... Остановите машину... Смотрите... Под вами сухая дорога, вон стога, вон коровы, вон насосная станция. Вокруг тысячи гектаров риса! Мы ведь даже не вернули эти земли человеку. Мы их создали! И они работают...

Я уже знал от Алексея Серафимовича, что рис в Приморье начали сеять еще в начале века. И он дает до тридцати центнеров с гектара. Иными словами, рисовые системы, по-видимому, самый оптимальный вариант использования здешних земель. Пшеница или овес на этих осушенных землях начали бы давать урожай лет через пятнадцать, не раньше. Сегодня вот эта система дает по 15—18 центнеров с гектара. Немного. Причина одна — здесь никогда не было пашни. Люди пришли на болото, осушили его, распахали. А потом начала проседать и вспучиваться земля в рисовых чеках. А неравномерный уровень затопления означает неравномерные условия для риса. Сама эта система уже устарела, и потому сейчас занимаются здесь отработкой приемов ее усовершенствования. И это нужно не только для Сиваковки. Рис пошел вдоль Ханки на север. Надо, чтобы уже имеющийся опыт учли проектировщики будущих систем.

— А ведь мы могли опираться только на опыт старых приморских рисовых хозяйств.— Алексей Серафимович вновь разгорячился.— Дикого риса, то есть риса в естественных условиях, в этих местах никогда не было. Крошечные системы, которые строили здесь аборигены, были рассчитаны на год-два, от силы на три года урожая. А потом земля становилась бросовой. Ее надо было долго лечить, прежде чем она вернула бы себе прежнюю силу. Кто мог позволить себе такое «лечение»? Дорого! Да и раньше как считалось — осушили, распахали, вот и готовая пашня. Это опасное заблуждение. Пашню надо строить. Именно строить! Как строят дом или канал. Просто брать — и бесхозяйственно и безнравственно.

Постепенно многое из того, что говорил Тур, складывалось в стройную систему здешних дел...

— Почему пустуют чеки? Это пары. Земле нужно восстановить силы после риса. А что такое пары? Просто земля под травой. Ну а если ее как-то использовать, скажем, вместо травы посеять что-нибудь полезное. Ну а что сажать в эти хляби? В системе-то стоит вода. Возникает проблема осушения рисового чека. Как это сделать, не трогая соседних? Вот взгляните,— сказал Тур.

Мы остановились возле чека необычного вида. Он был похож на недавно окученный огород. Только на грядах сверху рос не картофель, а соя, в бороздах под грядами стояла вода.

— Вот один из вариантов,— пояснил Алексей Серафимович, — нарезаем гряды, поднимаем их над водой и сеем сою. То, что берет из земли рис, возвращает соя. И посмотрите, какая соя здесь растет!

А как же проблемы экологии? По словам Тура получалось, что если под экологией понимать только вопросы охраны заповедных зон, то и говорить тут не о чем. Оберегать эти зоны, вот и все. Ну а если всерьез об экологии, то это прежде всего круг вопросов, затрагивающий уровень нашей культуры в обращении с землей, лесом, водой. То есть вопросы разумного хозяйствования на земле.

— Мы вмешались в природное равновесие озера Ханки,— продолжает свои мысли Алексей Серафимович.— Да, сократили площади нерестилищ для рыб, сократили площади мест гнездования для птиц. Но ведь природа не терпит пустоты. Здесь развелись мыши. А раз есть мыши, появился колонок, появилась лиса. Разводятся фазаны, плодится енот. То, что жизнь эта прячется от человеческого глаза, не значит, что ее нет. Поверьте, она кипит здесь вовсю. На днях мы наткнулись на такую картину: лиса кружит вокруг выводка молодых фазанов, а фазаниха нападает на нее, да с такой яростью, такой агрессивностью! Лису мы, конечно, прогнали. А вчера утку-мандариновку прямо на своих чеках спугнул. А рыбы здесь сколько! Тьма рыбы. Зимует прямо здесь, в системе, где у нее нет врагов. Однажды на сбросном канале мы вели учет спасенной молоди. Оказалось, что если всю молодь организованно сбрасывать в озеро (предположим, что никто не потревожит ее там), то у Ханки просто не хватит кормовых ресурсов, чтобы прокормить всю эту прорву. Так что возможна и обратная связь — не только озеро питает рисовые системы, но и рисовые системы питают озеро. Только рыба на полях и каналах требует, разумеется, специальной опеки.

Иными словами, сегодня прямо на наших глазах на этих землях складывается новое природное равновесие.

Дождь, которого мы так долго ждали, пошел при нас. Накануне небо затягивало тучами, упало несколько капель, но подул ветер, и снова засветилось чистое небо. А в день нашего отъезда снова наползли тучи, снова морось и снова ветер, но он не разогнал тучи, а как будто прорвал их. По крыше застучало чаще и чаще. Дождь набирал силу. Дядя Гриша полез на стога накрывать сено, а мы с Колей снизу расправляли вилами края брезента. За спиной, в старом доме, переделанном под сарай, шумно вздыхала отелившаяся корова, рыли влажную землю в загородке свиньи, за забором сбились в мокрую кучу овцы.

В просторной летней кухне слышался полуукраинский говор тети Ксении. А дядя Гриша все ходил по двору, укрывая от дождя свое сложное хозяйство. Глядя на его неторопливые привычные движения, я вспоминал рассказы отца о дедовом хозяйстве, вспоминал интонации, с которыми перечислял он инвентарь: «...конные однолемешные плуги, бороны деревянные с покупными металлическими зубьями, косы-литовки». Перечислялось все это не через запятую, не как инвентарный список, а с паузами — потому что с каждым инструментом связана была в отцовской памяти особая пора деревенской жизни, со своими запахами и звуками — время, когда сеяли, когда косили, когда убирали урожай. По существу, отец перебирал слагаемые целого уклада жизни. Уклада, которым жила Сиваковка. И живет. Какую же надо иметь привычку к труду, зуд крестьянский в руках, чтобы поднять и содержать это хозяйство, не отрываясь от работы в колхозе...

Ну а как же Стужин, Тур, с их устремленностью в будущее, ставкой на научно-технический прогресс? А что — Тур? Разве то, что он, кстати, коренной горожанин, вот уже больше двадцати лет переходит из учреждения в учреждение, чтобы не отрываться от этого берега, довести до конца то, что затевал когда-то, болтаясь в седле среди сиваковских болот, разве в этом нет все той же крестьянской прикрепленности к земле, того же зуда в руках?

Другая ли Сиваковка? Разумеется, другая. Тех, чьи следы я разыскивал, давно уже нет. И все-таки то, что я надеялся увидеть, что вставало в рассказах деда, отца, моих многочисленных родичей, я увидел. Остался в характере Сиваковки тот запал, с которым когда-то «на паре быков ломали целину».

Сергей Костырко

Владивосток — Сиваковка — озеро Ханка

Просмотров: 5315