Транссахара

01 января 1990 года, 00:00

Ковш был перевернут и прибит за ручку к синей картонке ночного неба. Кто-то вытряхнул из черпака Большой Медведицы последние капли воды, подвесил его и забыл за ненадобностью. Я отыскал Малую Медведицу и Полярную звезду, набрал в грудь начинающего остывать сахарского воздуха, выдохнул, но тревога не проходила. «Эти ориентиры,— подумал,— нам пригодятся, если жара не даст возможности продвигаться днем. Но тогда нужно специально освобождать сзади в машине пространство и сажать туда штурмана-наблюдателя, чтобы точно отслеживал противоположное Полярной направление».

Я лежал на прикрученном к крыше автомобиля багажнике, подстелив под себя сложенное вчетверо полотно транспаранта с рекламой автопробега. Теперь поперечные железные балки не так сильно врезались в спину. Однако уснуть не удавалось.

Мы находились в самом центре Алжирской Сахары. Были пройдены полторы тысячи пустынных километров по шоссе. Асфальт здесь, в Реггане, кончался, а предстояло пройти еще столько же по бездорожью. Справа от кемпинга — так называлась замусоренная площадка безо всяких удобств, даже без умывальника, но зато с сохранившимся кое-где забором — находился контрольно-пропускной пункт «Протексьон сивиль» (гражданской обороны). А слева — под самые ворота стоянки — подкатывал свои раскаленные песчаные волны Эрг-Шеш.

Спать на песке, как это делают бедуины, мы остереглись. Недавно закончили брачный сезон скорпионы. В Москве, узнав, что мы едем в Сахару в мае-июне, врачи мрачно шутили: «Сыворотка будет не нужна — в это время она бесполезна». Не хотелось подставлять себя рогатым гадюкам, эфам и гаям, которые, как нам объяснили, в пустыне тоже стараются держаться поближе к оазисам и населенным пунктам, где больше грызунов. А в салоне автомобиля тесно — полмашины заставлено пластиковыми бутылками с водой, продовольствием, средствами связи. Поэтому я и полез на крышу. О дожде в Сахаре можно не вспоминать, а худшего — песчаной бури — ничто не предвещало.

В нашем небольшом отряде никто не спал. Ворочались на соседних крышах Олег Богданов и Виктор Панярский — сотрудники журнала «За рулем», мои партнеры по прошлогоднему скоростному автопробегу Москва — Лиссабон. Курил сигарету за сигаретой Николай Качурин — представитель правления Союза журналистов СССР. Иностранных участников в команде уже не осталось.

...Западногерманский фоторепортер Аксель Краузе, который выехал с нами из Москвы, сбежал в Эль-Джезаире. Утром в день отъезда в номере его не оказалось. Портье передал нам записку, Аксель просил его извинить, не разыскивать и не ждать. В последнюю минуту он испугался Сахары. Мне трудно было в это поверить. Я вспомнил, как он работал, как кидался под колеса автомашин, как залезал на крыши зданий, чтобы получить самый эффектный снимок. Это была самая тяжелая потеря — мы лишились фотографа-профессионала, а вместе с ним и аппаратуры для съемок.

Кристофер Музавази, зимбабвийский журналист и секретарь Международной организации журналистов — он подсел к нам в Чехословакии,— как и планировалось, вылетел из алжирской столицы в Нигерию самолетом, чтобы готовить конференцию. А эфиопский коллега не приехал его подменить. Так получилось, что перед самым опасным участком путешествия мы остались вчетвером на три машины и приходилось сидеть за рулем с утра до вечера.

Гостиницы кончились. Они остались там, в цивилизованной части Сахары, севернее Эль-Голеа, куда приезжают богатые зарубежные туристы посмотреть пустыню. В Реггане когда-то имелась крошечная гостиница, но она давно закрылась из-за отсутствия клиентов.

Была первая ночь, которую мы проводили под бездонным сахарским небом. Кругом стояла непроницаемая, вязкая, сводившая с ума тишина, какая бывает перед грозой. Сколько не прислушивайся, ничего не услышишь. Песок поглощал все звуки, даже слова, сорвавшись с языка, кажется, сразу впитывались невидимой губкой. Становилось жутко от мертвой тишины.

Психологическое состояние было не из лучших. Сказывались волнение, накопившаяся усталость и, конечно, последняя встреча с алжирским чиновником.

«Протексьон сивиль»

Начальник отделения полиции в Реггане не стал нас заносить в список транзитников, а отправил в «Протексьон сивиль».

Новенькое здание находилось на самой окраине городка, куда уже почти не долетал заунывный клич муэдзина. Дальше был только наш кемпинг. К зданию примыкал гараж, в нем посверкивали свежим лаком три красных вездехода. На пороге конторы курили сотрудники. Их было двое. Один, судя по спецовке,— шофер, другой — дежурный. По оживившимся вдруг лицам было ясно, что работы у них немного, и каждая встреча доставляет удовольствие.

Нас подробно расспросили о целях путешествия, осмотрели придирчиво снаряжение каждой машины. Проверили, сколько воды и бензина везем, есть ли у нас буксирное устройство. С изумлением оглядев маяки космической связи и закатанное в тубы продовольствие, остались довольны.

Когда мы возвратились, в конторке, на столе дежурного стоял для нас душистый, густой, крепкий — каким умеют его готовить только на Востоке — кофе и лежала пачка анкет.

Приятно было вдыхать запах чудесного напитка после дороги. Нам давно уже не предлагали кофе, так как на юге Алжира предпочитают чай, причем зеленый. Исходя из этого, можно было предположить, что Мохаммед — так звали дежурного — был северянин и не желал менять своих привычек. Его «северное» происхождение выдавал также более светлый цвет кожи. Все же соседство с темнокожими народами наложило свой отпечаток на жителей Алжирской Сахары.

Алжирец никогда не упустит возможности поговорить с незнакомым человеком, тем более приехавшим издалека. Я это хорошо усвоил, проработав в свое время три года в Алжире. Всякий раз, когда мне приходилось ехать поездом, я выслушивал целые истории из жизни своих попутчиков. А однажды мне прочли лекцию о пользе многодетности и якобы связанным с ней ростом благосостояния. Тогдашний мой попутчик Исмаил из Беджайи, на радости, что у него родился двенадцатый ребенок, и тем более сын, признался, что теперь ему обеспечена безмятежная старость. Он может хоть сейчас оставить работу. Мол, старшие сыновья уже выучились и зарабатывают. Отца дети чтят и уважают — так велит Коран — и никогда не оставят. Взрослея, и другие дети будут обеспечивать отца, и оттого жить Исмаил будет все лучше и лучше: будет пить кофе и курить хороший алжирский черный табак.

Я вспомнил об этом, пока Мохаммед возился с кофейником и не без самодовольства рассказывал о себе.

Он и вправду оказался с севера, а в Сахару приехал подзаработать. Ведь за ту же работу в Сахаре платят в полтора-два раза больше, чем на побережье. Ему тридцать лет, и пора было бы жениться. В «городе цветов», как называют в Алжире Блиду, откуда он родом, родители подыскали ему невесту. Контракт у Мохаммеда кончался через три месяца, и он предвкушал скорое возвращение домой.

Мохаммед еще больше оживился, когда узнал, что мы проезжали его город, а не Бешар, через который в основном идут машины на юг Сахары. Это направление более наезженное, здесь пролегал первый автомобильный маршрут через великую пустыню: Бешар — Регган — Гао. Он был разведан с помощью самолетов в 1923 году, а затем французы на трехосных машинах специальной конструкции совершили пятидневный переход. После каждого километра пути они ставили железную бочку с указанием расстояния.

Но ехать через Бешар нам было не с руки. Мы ведь вышли из Эль-Джезаира, куда нас доставил паром, а не через Оран или Марокко, как обычно путешествуют люди, приезжающие из Европы.

— У вас все в порядке,— сменил тему Мохаммед,— и, полагаю, вы сможете добраться до следующего населенного пункта, если—...последовала небольшая пауза,— не собьетесь с пути. Борж-Моктар в семистах километрах отсюда. На дороге через каждые десять километров вешки.

Затем он показал фотографии трех мужчин и двух женщин и попросил, если мы встретим их по дороге, сообщить обязательно полиции Борджа.

С нечетких размытых снимков смотрели приятные жизнерадостные лица. Мне запомнилась фотография курчавого молодого человека и особенно пояснение к ней: «Али Юсеф, француз алжирской национальности, выехал в Сахару, направляясь в Мали, в феврале 1989 года на автомобиле «Пежо-504». Убитые горем родители заплатят хорошее вознаграждение тому, кто сообщит о местонахождении сына, живого или мертвого...» Дальше читать не стал, зачем об этом читать перед выездом в пустыню?

— Впрочем, и не пытайтесь искать,— Мохаммед взглянул на нас,— лучше будет, если вы их вообще не встретите — они заблудились, а это значит — нет в живых. Их ищут с зимы.

«Помимо них,— подумал я,— безуспешно ищут еще восемьдесят европейцев, потерявшихся за последний год в Сахаре». Аксель в Москве показывал мне вырезки из западногерманских и других журналов. Принеся домой одну из снятых с них копий, я всячески прятал ее, боялся, как бы не увидела жена. «Штерн» рассказывал о мученической смерти одной бельгийки и ее семьи:
«Их нашли в восьмидесяти километрах западнее главной дороги в дюнах. Они вскрыли себе вены... На заднем сиденье старого «форда», на котором они отправились из Брюсселя, лежали мумифицированные тела детей. Рядом с супружеской парой был найден дневник жены...

«Машину уже нельзя было откопать,— писала молодая женщина,— а назад нельзя было вернуться и по собственным следам. Чувство огромной свободы сменилось полнейшей паникой. Через сорок часов после того, как была выпита последняя капля воды, у детей начались судороги, они теряли сознание. Нам стало ясно, что это конец. Мы постарались облегчить им участь и задушили их».

— А вообще, если через трое суток вы не объявитесь в Бордж-Моктаре,— попытался успокоить нас Мохаммед (представляю, как мы выглядели, измученные жарой, в свете неяркой висящей под самым потолком лампы!),— будем вас искать. С двух сторон пойдем: мы отсюда, из Реггана, а военные — из Борджа.

Вам бы приехать на день раньше,— рассуждал дежурный,— были бы у вас хорошие попутчики, опытные. Сегодня утром вышел Бернар, а с ним еще трое человек на грузовиках. Этот француз по четыре раза в год ухитряется проехать через пустыню. Он и дорогу знает не хуже любого туарега. Всякий раз говорит, что это — его последнее путешествие, что устал и достаточно подзаработал на продаже машин чернокожим, мол, хватит. Но денег-то никогда много не бывает. Бернар уже ослаб, грузовик вести не может, а ведь тащится на легковушке. Компаньоны обязательно на грузовых. Если Бернар застрянет, они его вытаскивают, а сами без него обойтись не могут — у него лучшие перекупщики, он чувствует пустыню.

— Ну, ладно,— вздохнул Мохаммед,— теперь вот здесь укажите ваши точные адреса, распишитесь и идите отдыхать.

Он протянул документ, в котором говорилось, что мы, нижеподписавшиеся, будучи в здравом уме и рассудке, идем в Сахару, что алжирские власти больше за нас ответственности не несут, а при неблагоприятном исходе сообщат по адресу...

Мы были благодарны Мохаммеду за кофе, за заботу о нас, но в душу закрались сомнения. Дорога, которая привела нас сюда, напоминала пирс, далеко вдающийся в бескрайнее море пустыни. Регган отрезал ей путь, грубо осекая: «Куда ты, пропадешь!» Дорога обиженно отскакивала назад, едва обозначив центральную улицу городка, и уходила к Ин-Салаху. А мы должны были броситься с пирса в море, по сути, не умея как следует плавать.

Английского путешественника Александра Гордона Лэнга, разместившего отряд в 1826 году в соседнем оазисе Ин-Салах, тоже одолевали сомнения. В поисках выхода к Нигеру он продвигался на юг. Вел его по пустыне некий шейх Бабани, купец из Гадамеса. Бабани утверждал, что проведет англичанина к Томбукту в целости и сохранности под покровительством его, Бабани, друзей — вождей могущественных племен, которые встретятся на пути. Однако в Ин-Салах пришло известие, что на дороге неспокойно, и арабы племени улед-делим уже разграбили несколько караванов. Шейх Бабани идти вперед испугался. Лэнгу стало ясно, что тот его обманывал.

Нас тоже вели по пустыне, но не шейх, хотя шейхов на Востоке с тех пор меньше не стало, а географическая карта. Однако и нас тоже обманули.

Дорога, которой нет

В Москве, изучив карты и атласы, мы твердо уяснили, что Сахару с севера на юг режет автодорога. И, надо полагать, надежная и широкая, раз отмечена в школьном атласе, это при его-то степени генерализации! Об этом говорили нам на бензоколонках и в кафе, на базаре и в отеле алжирцы, пока мы не доехали до Реггана.

Единственно, кто предостерегал нас от путешествия по пустыне,— это французские карты «Мишлен», выпускаемые для автопутешественников. По их легенде, за Регганом действительно кончался асфальт и начиналась «тропа, обозначенная на местности».

Появление несуществующей дороги на советских картах вызвано, наверное, тем, что в 1968 году Алжир, Мали, Нигер, Тунис и Комитет развития промышленности ООН действительно договорились о строительстве автотрассы. Договорились, но не построили. Человеческая мысль в Главном управлении картографии опередила время, и, видимо, намного. Признаться, нигде по маршруту я не видел ни дорожников, ни их техники.

Похоже, положение не очень изменилось с XVIII века, когда Джонатан Свифт писал, что географы на картах Африки помещают «дикие картинки», а на обитаемых ее пространствах рисуют слонов, так как не имеют сведений о городах, которые там расположены — и все это для того, чтобы скрыть скудность собственных знаний.

Первым «подпустил тумана» на карту Африки «отец истории» Геродот. В молодости он совершил путешествие в Египет и с тех пор начал мыслить египетскими категориями в отношении всей Африки. Ему принадлежит предположение о широтном течении Нила в западной части континента, которое просуществовало дольше других ошибочных представлений о географии Африки и дожило до XIX века. Он же выдвинул еще одну несостоятельную гипотезу, продержавшуюся более полутора тысячелетий, о единой цепи песчаных гор или холмов, тянущихся от Египта через территорию Сахары до Атлантического океана. Конечно, Геродот наблюдал пустыню и оазисы на западе Египта, но не удаляясь от берега Нила. С его легкой руки горная цепь просуществовала до первых печатных европейских карт, которые, опираясь на сведения из античной географии, помечали все мифические горы, озера и реки в Сахаре и всей Африке.

Интересно, сколько просуществует «транссахара» у наших картографов?

Проверить достоверность сведений Геродота долгое время не удавалось, да и не было в этом особой необходимости. После того, как Карфаген стал римской провинцией, римские воины часто совершали рейды в глубь материка и заходили довольно далеко. Конечно, военачальники могли сильно преувеличивать свои заслуги и расстояния. Однако некоторые ученые, в том числе и Анри Лот, доводят их маршруты до Чада и Нигера. Вместе с тем после этих походов на карте не появилось никаких уточнений. Римские авторы сузили размеры пустыни по широте и «нагромоздили» на территории Сахары все, что могло находиться только к югу от нее.
 
Благодаря Птолемею и арабским географам распространилась версия о том, что Нил берет начало где-то на западе, и о том, что он вытекает из озер. Эти слухи переплетались и с другими версиями, например, о подземном течении Нила под песками пустыни из одного большого озера в другое. Ссылаясь на Птолемея, многие авторы предупреждали: двигаться дальше на юг Африки нельзя, там солнце обжигает людей дочерна, а море кипит и испаряется.

Античная гипотеза о семи климатах Земли, среди которых жаркий был отнесен к «необитаемым», просуществовала более тысячи лет.

Продвигаясь в глубь Сахары, я все больше разделял мнение античных авторов насчет жаркого климата. Высокие температуры каждый раз заявляли о себе по-новому. На второй день путешествия, например, вдруг почувствовал, как раскалилась оправа солнецезащитных очков, как горят под ней щеки и нос, как дужки обжигают уши. Пришлось поступать, как делают мальчишки, когда чистят дымящуюся, только с огня, картошку, перекидывая ее с руки на руку. Я стал «перекидывать» очки с места на место — от кончика носа до переносицы. Шутка ли сказать, мы проезжали самые жаркие места Сахары. В Тимимуне, оставшемся позади, и Ин-Салахе максимальная летняя температура 56 градусов.

К сахарской жаре нельзя привыкнуть, с ней можно только смириться. И все же часам к двум жара становилась совершенно невыносимой. Это, наверное, лучшее время для выпечки лепешек на песке. Именно тогда у пекарей-туарегов лепешки получаются с румяной корочкой. В это прекрасное время хочется инстинктивно закрыть в машине окна, зажмуриться и не дышать.
Чтобы выжить, нам приходилось выпивать по ведру теплой, а порой просто горячей воды, для сохранения водного баланса в организме. Местному жителю такое потребление показалось бы непростительным расточительством. Туарег, к примеру, обходится по нескольку дней без воды. Для человека же впервые попавшего в пустыню, могут оказаться смертельными и десять часов. И тогда в пустыне найдут труп, у которого рот забит песком, и руки судорожно вцепились в землю — свидетельство попытки человека в состоянии галлюцинации утолить жажду.

Не случайно «покорение» пустыни европейцами затягивалось до последнего, а когда колониальный раздел Африки все же потребовал «освоения» Сахары, экспедиции снаряжались в зимнее время. Кстати, знаменитое ралли «Париж — Дакар», чей маршрут местами совпадал с нашим, тоже проводится только зимой. Мы же были связаны сроком конференции в Лагосе.

Долго Сахара скрывала от исследователей свой облик. Достоверные карты появились лишь в начале XX века.

По караванной тропе

Едва я задремал, как у ворот кемпинга притормозил автомобиль. Хлопнули дверцы, луч карманного фонарика скользнул по нашим машинам. Послышался голос Мохаммеда, который на ломаном английском с кем-то объяснялся. Оказалось, нас догнал эфиопский журналист Белаи Фелеке, который примчался на самолете, хотя и не очень надеялся застать нас. Он не смог вылететь к назначенному сроку из Аддис-Абебы в Алжир из-за отмены рейса. Белаи был в костюме, светлой рубашке с галстуком, в руках чемоданчик. Он ни сном ни духом не ведал, какой путь ему предстоит.

В древности караваны по Сахаре часто водили слепые проводники. Тропы в пустыне пропитаны запахом верблюдов. Песчаные бури могли засыпать следы, но запах оставался — слабый, но все же достаточный для чуткого носа проводника. Через каждый километр он брал горсть песку и нюхал его. На земле, где нет никаких ориентиров, слепец был полезнее зрячего.

На границе асфальта и песка за Регганом пять пар глаз всматривались в горизонт, но никак не могли отыскать первую вешку, чтобы взять направление на Бордж-Моктар. Наша беда заключалась еще и в том, что и нюхать песок мы не умели. А перед нами веером расходились следы от колес, и каждый след куда-то вел, за каждым скрывалась судьба.

Ученые утверждают, что в пустыне следы могут сохраняться до ста лет. По словам южноафриканского писателя и путешественника Лоуренса Грина, в Египте в начале нашего века были обнаружены следы обозов наполеоновской армии, оставленные в 1798 году во время перехода из Сальхуджи в Кантару, а в отдаленных районах Западной пустыни до сих пор находят следы узких шин автомобилей, впервые примененных в битве итальянских войск с сенуситами (Сенуситы — члены мусульманского религиозного ордена в Ливии, активно выступавшего против итальянской колонизации.) в первую мировую войну. Ученым эта особенность пустыни, безусловно, на руку, нам же живучесть следов только мешала и затрудняла выбор.

Ничего не оставалось, как искать «золотую» середину и ехать по биссектрисе веера. Двигаться решили, пока не увидим вешку, но ни в коем случае не выпуская Регган из виду.

Городок был еще как на ладони, когда машина Олега, которая тащила прицеп, засела в песке. Мы принялись, увязая по колено, ее толкать. Автомобиль выбрасывал из-под колес струи песка и зарывался все глубже. Нужно было пускать в ход лебедки.

Подъезжаю к зыбучему участку. Связываем тросы, включаю лебедку. Тросы натягиваются струной, моя машина дергается, припадает на передние колеса, словно заарканенный олень — автомобиль Олега ни с места. Лебедка продолжает вращаться. Теперь зарывается моя машина. Все глубже и глубже. Достигнув твердой поверхности, она замирает. В этот момент дергается другой автомобиль. Его задняя часть приподнимается и ...раздается глухой щелчок, как будто по песку ударили кнутом. Лебедка накручивает обороты вхолостую. Лопнуло крепление троса на машине Олега. К счастью, металлический хлыст никого не задевает.

Сахарские барханы цепко удерживают жертвы в паучьих объятиях. Лишь с третьей попытки вырываем из них застрявший автомобиль. Для этого отстегиваем прицеп с восемнадцатью канистрами бензина, расчищаем песок, включаем лебедки и снова толкаем. Я позавидовал тем, кто путешествует по пустыне на верблюдах. Им все нипочем — этим «любимцам аллаха». Согласно одной из легенд, аллах, сотворив из глины человека, разделил остаток материала на две части: из одной он создал финиковую пальму, сестру человека, а из другой — верблюда, брата человека. Как известно, пророк Магомет был, как и его отец, верблюжьим пастухом и проводником караванов. Поэтому неудивительно, что в Коране говорится о верблюде как о главном богатстве мусульманина.

Когда мы вытаскивали машину, проходившие мимо верблюды — (они свободно гуляют вокруг алжирских оазисов и поселений) — презрительно посмотрели на нас. Одногорбые иноходцы знали себе цену. В отличие от людей, им известно сотое имя аллаха. По преданию, Магомет передал своим приверженцам девяносто девять имен всевышнего. Сотое он прошептал на ухо своему белому верблюду-мехари в благодарность за то, что тот унес его в трудную минуту от врагов.

Закончив атлетические упражнения с машиной, понимаем, почему дороги разбегались веером. Опытные водители по одному только виду распознают зыбучие пески и пытаются их либо объехать, или, если занос небольшой, проскочить с ходу на большой скорости.

Наконец долгожданный маяк. Это мачта высотой около пятнадцати метров, установленная на бетонном основании. Внизу к ней крепится табличка, на которой указано расстояние до ближайших пунктов в километрах. Наверху закреплены солнечные аккумуляторы. Днем они заряжаются, а ночью отдают энергию фонарикам, которые мигают до рассвета. Верхушка мачты выкрашена в красный цвет, чтобы лучше ее разглядеть на фоне барханов.

Двигаться по сахарским ориентирам научились, проехав километров двести. Делается это так. Отыскиваем маяк глазами, мысленно проводим до него прямую и пытаемся, огибая языки сыпучего песка, придерживаться этой линии. При подъезде к маяку необходимо быть на этой прямой и не сходить с нее, пока не увидишь на горизонте следующий ориентир. Сложность заключается в том, что, находясь у одной мачты, ты не видишь другой. Оба маяка оказываются в пределах видимости, когда находишься на полпути между ними.

Верное направление подсказывают и металлические бочки. Среди них, возможно, и те, что были поставлены первопроходцами в 1923 году. Однако целиком полагаться на «бочковое» направление нельзя — можно уйти в сторону к какому-нибудь затерянному колодцу и сбиться. Это случалось и с нами. Только маяк рассеивал сомнения и подтверждал, что мы на верном пути.

Сбиться же проще простого. Мало того, что легко пропустить ориентир, постоянно сбивает сама дорога. Помимо песчаных западней, из которых выбраться удается далеко не каждому, попадаются участки гофрированной поверхности. Будто тысячи крокодилов, которые в былые времена водились в реках Сахары, легли поперек пути, и их растрескавшиеся спины слегка присыпало песком. Езда по такой дороге — адово наказанье. От тряски двигатель готов выскочить из-под капота, передачи скоростей начинали самопроизвольно включаться, до боли закладывало уши, а чтобы не прикусить язык, приходилось зубами сжимать комок жевательной резинки.

Гребни состоят из слипшейся мелкой гальки различной величины. В углубления набивается песок и мелкие камни. Водители, завидя эту дьявольскую рифленку, пытаются ехать рядом с ней, чтобы сохранить машину и избежать разрушающей нервную систему тряски. Так появляются рядом с первоначальной дорогой десятки новых параллельных путей. Постепенно и они под колесами машин превращаются в стиральную доску. Через несколько километров пути сливаются, а потом снова расходятся, образуя поля шириной до пятидесяти километров. Главная трасса хотя и изматывает, но не дает сбиться с пути.

Случалось, не найдя подходящего объезда, мы шли по «крокодильим спинам», чей секрет вскоре разгадали. Тряска почти полностью прекращалась на скорости девяносто километров в час. Но возникали новые трудности — в воздух поднимались тучи пыли. Идущая впереди машина скрывалась из глаз. Приходилось выстраивать автомобили по диагонали вправо или влево в зависимости от направления ветра.

Сахара — таинственная пустыня. Путешествия через ее просторы стоили жизни многим смельчакам. Но ведь давным-давно она не была такой беспощадной и жестокой. Остановись, послушай ее тишину. Пустыня беззвучно плачет, перебирая песчинки рассыпавшихся в прах горных вершин. Она грустит о прошлом, об ушедших племенах и исчезнувших городах, где кипела жизнь, где была вода. Воды было столько, что ее хватало многотысячным стадам антилоп, даже слонам и крокодилам.

Пять тысяч лет назад Сараха стала высыхать. Реки превратились в лужи. Животные сбились вокруг источников воды. И теперь только птицы могут летать над безводными просторами. А сама Сахара мечется в жару, бредит миражами оазисов и кущами садов. Тем больнее смотреть на пересохшие жилы рек, на пустые глазницы ее озер.

Угнетающее впечатление оставляли брошенные в песках автомашины, точнее то, что от них осталось. Все навесные детали растащили мародеры. Сахаре доставался лишь металлолом. На свой вкус пустыня перекрасила ставшие никому не нужными железки. Из оранжевых, желтых, синих они со временем приобрели один цвет — цвет гнилой вишни. Поэтому здесь одинаково выглядят и «ситроен» пятидесятых годов и недавно застрявший «пежо».

Каждый автомобильный скелет напоминает о хрупкости и уязвимости нас самих. Но мы не могли и не имели права об этом думать, иначе дорога стала бы просто пыткой. Без сочувствия нельзя было смотреть на эфиопского коллегу. Бедный Фелеке, он закрывал глаза, потому что не мог смотреть на этот кошмар, он весь съеживался и перестал выходить даже на остановках. В кабине Фелеке мнил себя в безопасности. Как наивны были его грезы!

Машины, к счастью, благополучно выдерживали высокие температуры и максимальные нагрузки. Еду и молюсь на свою «Ниву». И вдруг — чертовщина какая-то! — глазам не верю, под ногами плещется вода.

Неужели настолько переутомился? Нет, чувствую себя неплохо.

Система охлаждения двигателя потекла? — Тоже нет. Там охлаждающая жидкость, значит, был бы запах, а его нет. Остается вода. Откуда?

Останавливаюсь. Тормозят и другие. Проверил багажник — так и есть, потекли пластмассовые бутылки. Одна, вторая, третья... пятая, шестая ... Да как много! Посмотрели остальные машины — картина та же, только вода еще не успела просочиться в салон. Массовая «гибель» бутылей никак не входила в наши планы. Наоборот, на них мы возлагали особые надежды. Удобная, легкая упаковка, не бьется, зато, оказалось, ломается. Аккуратно перекладываем бутылки с водой мягкими вещами, бумагой, засовываем в пластиковые мешки для подстраховки.

Ночь падает на Сахару сразу и плотно. Ее непроницаемое покрывало не имеет полутонов. Я оказываюсь в темном зрительном зале перед занавесом. Включаю фары и вижу на сцене только то, что выхватывают мои прожектора, я сам режиссер спектакля. Самое ужасное — сцена пуста, глазу не за что уцепиться.

В сотне метров от меня пропылил прицепом Олег. Может, он видит, куда ехать. Разбегаясь в разные стороны, клубы пыли в свете фар приобретают черты кустарников, и кажется, что едешь не по великой пустыне мира, ,а катишь по Подмосковью, и за кустами вот-вот покажутся темные ели. Ели не показываются — останавливается Олег:
— Впереди никаких ориентиров,— жалуется он,— одни колеи. Мне даже, слышь, заячья линия поведения стала близка и понятна. Не могу выбежать из сектора света фар. Куда ни посвечу — то направление и кажется правильным.

Мы были на подъезде к Бордж-Моктару — оставалось каких-то пятнадцать километров — и сбились с пути. Из-за пройденного за день расстояния нет сил сердиться. «Только не волноваться,— говорю себе.— Спокойно ищем маяки».

Тушим все фары, влезаем на крыши и сантиметр за сантиметром обшариваем глазами темноту вокруг. В неожиданном направлении еле-еле замигал светлячок. Двигаемся к нему, другого ориентира нет. Слава богу, мачта. Нам, новичкам, определенно сегодня везет.

Кто же мог знать, что с наступлением темноты фонари на мачтах включаются с некоторым запаздыванием? Объясняется это просто. Фотоэлемент, который срабатывает в темноте, находится на высоте пятнадцати метров и «видит» садящееся за горизонт солнце дольше нас, стоящих на земле.

У мачты снова вглядываемся в даль. Другой впереди не видно. Уже подумываем о ночлеге у этого маяка, как смотрим, запрыгали по барханам фары, а еще через пять минут показался военный «лендровер», здесь проходит граница.

На вопрос, как добраться до Борджа, лейтенант ткнул пальцем в колею и пояснил:
— Езжайте прямо по моим следам. Следы пойдут влево, и скоро покажется поселок. Бордж стоит за холмами, в низинке — оттого и не видно его огней. А маяков,— усмехнулся алжирец,— вы не увидите. Их больше не будет ни на нашей, ни на малийской территории.

Заметив огни Бордж-Моктара, мы возликовали. Радость увидеть в пустыне оазис ни с чем не сравнима — это радость увидеть жизнь. Найти новый оазис в Сахаре сейчас, наверное, невозможно. Правда, последний был обнаружен только перед второй мировой войной. Но не менее трудно обнаружить и уже существующий.

Очень часто отыскать оазис помогали птицы. Так было, например, с оазисом Куфра, где европеец впервые побывал лишь в 1921 году. Оазис был найден одним наблюдательным бедуином из оазиса Обейяд, расположенного севернее Куфры. Бедуин наблюдал за вороной, которая регулярно летала на юг, но через определенное время вновь возвращалась. Бедуин отважно отправился в путь и в конце концов добрался до финиковых пальм и воды. Открытие это было чрезвычайно ценно — оазис мог стать не только прибежищем для караванов, но и райским садом, где можно создать крупное поселение.

В отличие от других оазисов, Бордж-Моктар путешествующие стараются обойти стороной, во всяком случае контрабандисты. О Бордже идет слава как о месте, где таможенники злые, как шакалы, и могут вытряхнуть все. Помощи искать не у кого, кругом пустыня. Но пустыня же и помогает незаконным торговцам. Ведь границы как таковой здесь нет. Сахара знает много тайных троп, по которым можно добраться до побережья.

Кроме того, что поселок не любят контрабандисты, Бордж ничем не примечателен. Здесь нет постоялого двора, а единственная чайная закрывается еще засветло. Даже наскальные рисунки были найдены Анри Лотом не здесь, а в двухстах километрах восточнее, у колодцев Тин-Миссао. Фигурки выполнены красной краской в особом стиле: их туловища состоят из двух треугольников, а головы изображены в виде простых палочек. Они одеты в стиснутые на талии туники, в одной руке у них копье, а в другой — предмет, напоминающий четырехугольную корзину. Эти самые фигурки и натолкнули ученого на мысль, что туда по караванным путям проходили древние римляне. Но опять же шли не через Бордж, а рядом.

Возле таможни мы увидели того самого Бернара, о котором нам рассказывал Мохаммед. Рослый, загорелый старик в шортах, в распахнутой на груди линялой рубашке и больших кожаных сандалиях на босу ногу стоял, прислонившись к дверце машины, жадно пил из огромного термоса, удерживая его обеими руками. Торчащие длинные седые волосы делали его похожим на индейца.

Поздоровавшись, Бернар поинтересовался, кто мы и куда едем. Его удивило не то, что впервые встретил здесь русских, а то расстояние, которое мы преодолели за день.

— Вы хорошо поработали, серьезно,— сказал он.— Но дальше так нельзя, без проводника пропадете. Если никого не найдете, следуйте за нами.

Владимир Соловьев, наш спец. корр.

Эль-Джезаир — Регган — Бордж-Моктар

Продолжение следует

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 6031