Батальон

01 февраля 1984 года, 00:00

Батальон

В ходе боев за Днепр я принял первый танковый батальон 27-й гвардейской отдельной танковой бригады... После ожесточенных боев нашей бригаде пришлось участвовать в разгроме Корсунь-Шевченковской группировки гитлеровцев, быть в самом пекле битвы в момент, когда противник вырывался из стального кольца окружения.

В первых числах февраля сорок четвертого в Кировограде мы, командиры батальонов, были вызваны в штаб бригады. Начальник штаба полковник Александр Маркович Николайчук провел оперативное ориентирование.

— Товарищи командиры,— обратился он к нам.— Бригада получила боевую задачу. Ее поставит комбриг Брижинев. Я же ознакомлю вас с обстановкой на фронте. Итак, смотрите на карту и мотайте на ус,— продолжал он.— Двадцать пятого января 5-я гвардейская танковая армия генерал-полковника Ротмистрова введена в прорыв с Кировоградского направления. Ее передовые части стремительно обогнали нашу пехоту, с ходу захватили Шполу и устремились к Звенигородке. Навстречу ей, с Белоцерковского направления, на Звенигородку наступала 6-я танковая армия генерал-лейтенанта Кравченко. — Полковник провел указкой по сходящимся стрелам на карте.— Двадцать восьмого января танковые армии соединились,— продолжал начальник штаба. — Окружение свершилось менее чем за четверо суток.— Что же случилось? — обострял суть обстановки Александр Маркович.— К северу от Звенигородки и до Днепра у Канева на стыке 1-го и 2-го Украинских фронтов взята в кольцо почти восьмидесятитысячная группировка гитлеровцев. В ней десять дивизий. Немало! От Звенигородки на юг отброшены войска 1-й танковой и 8-й армий,— развивал он мысль дальше.— Они входят в группировку, которой командует Манштейн, битый под Сталинградом...

На красочно оформленной карте четко видны рубежи внутреннего и внешнего фронтов. Их разделяет коридор в 30—35 километров; показаны главные силы двух наших танковых и нескольких пехотных дивизий противника, которые рвутся на спасение окруженных.

— Такова обстановка на нашем фронте,— закончил Александр Маркович.— Приготовьтесь к получению боевой задачи.

В штаб вошел комбриг, полковник Брижинев.

— Как, Александр Маркович, успели ввести командиров в обстановку? Есть ли вопросы?

— Есть один,— вылез кто-то.— Сколько загорать будем в Кировограде?

— Затем и собрал вас. Бригада получила приказ срочно погрузиться в два эшелона. Погрузка в 19.00. Убытие в 23.00. Грузить только самое необходимое. Ничего лишнего. Все на танки. Тылы не берем. Больше снарядов, горючего.

Вот и наш черед пришел. Мы нужны. Но где, на каком участке фронта, оставалось пока тайной. Почему не берем тылы — тоже загадка.

В холодной вечерней темноте началась погрузка. Командиры рот капитан Леонид Ждановский и старший лейтенант Дима Горбачев дело знают. Работают как артисты. Знак рукой — и все механику ясно. Они — сталинградцы, герои Курской битвы. Многие сотни километров фронтовых дорог за их плечами.

Как-то Ждановский, горячий, кипучей энергии человек, стал прижимать меня:

— Комбат, скоро ли кончится это боярское сидение? Под Корсунем окружают, сжимают, уничтожают, а мы животы на печке греем. Когда же наконец?

И вот мы в действии.

— Быстрей! Так! Вперед! Чуть вправо! Так, так,— командует Леонид.

Водитель моего танка старшина Александр Семенов — первым на платформе. За ним старшина Александр Туз — водитель танка Ждановского. Все прошли на войне эти люди. А им всего по двадцать лет.

Скорая погрузка — и вот мы в пути.

С трудом отбиваемся от тех, кого не берем с собой. Знают — впереди кровопролитные бои. Идем не на праздник, а рвутся. Что за народ?

Короткая железнодорожная пробежка. Станция Фундуклеевка.

Здесь выгрузка. Разобрались: да мы же на подступах к Шполе. Значит, идем на разгром окруженного противника или против тех, кто рвется на их спасение.

Только-только начало февраля, а уже, как назло, оттепель. Брижинев ставит задачу: «Совершить марш в район села Журженцы. Построение в одну колонну. Головной — первый батальон. Готовность через час».

Мы опять впереди, значит, нам снова пробивать дорогу.

Вызвал ротных. Ждановского ставлю в головную походную заставу, Горбачев в главных силах. Тылов практически нет. Все, что надо,— на танках. Командую: «Вперед! Времени терять нельзя». До Журженцев более шестидесяти километров. Дано десять часов. Вроде бы много, но не для такого февраля...

Вначале шли ничего. Потом началось...

Догоняю Ждановского. Смотрю — его рота буксует. Мощные шестисотсильные моторы тридцатьчетверок ревут, надрываясь. Сплошное черное облако над танками. Крик, брань, а рота стоит, увязла по башни.

Подскочил Брижинев.

— Ну что, Орлов, сидишь?

— Как видите,— отвечаю.

— Готовь связки бревен, клади под гусеницы. Уходи с дорог, жми напрямую, по полям, вперед! Все, что на колесах, бросить. Потом подберем.

Бросить так бросить. Танки хоть и черепашьим шагом, но ползут. Все, что не на гусеницах, надежно втянуто раскисшим черноземом. Справа и слева от нас идут колонны пехоты. Солдаты в муках вытаскивают натруженные ноги из раскисшей земли: чмок, чмок! От ног летит черная масса. Чмок, чмок... А солдаты идут и идут, несмотря ни на что. Уступают дорогу танкам. Автоматы, пулеметы, противотанковые ружья, боезапас, харч и скромные личные пожитки — все на себе. Да еще и песни поют.

— Эй, пехота, не пыли! — с усмешкой кричит кто-то из танкистов.

— Заткнись,— смело отвечает молодой пехотинец.— Сам сидишь по горло, так не чирикай. Пятый раз обгоняем, хоть ты и на стальном коне.

Так оно и вышло. Пехота-матушка шла и шла, меся чернозем. Ей все нипочем. А мы насиделись по уши в балках и оврагах. На нашу беду, все горючее сожгли. Об этом старший лейтенант Горбачев доложил первым:

— Комбат, горючее в пределах неприкосновенного запаса.

О том же сообщил и Ждановский. До Журженцев еще сорок километров, а горючего... Вот беда: тылов с нами нет. Что же делать?

...Справа и слева — грохот канонады. Это наши стрелковые войска сдерживают натиск фашистов, взятых в кольцо. Слева танкисты Ротмистрова отражают удары танковых и пехотных дивизий, рвущихся спасать окруженных.

Воистину история повторяется. Почти год назад Манштейн гнал армейскую группу Гота в Сталинград спасать Паулюса. Сейчас он же остервенело рвется навстречу новым обреченным, спасая честь мундира.

Оставили в непролазной грязи последние колесные машины, очень нужные нам. Пытались тащить их танками. Ничего не получилось.

Часть мотострелков батальона майора Григория Вербицкого рассаживаем по танкам. Остальные пешком. Их только что призвали. Необстрелянные, в боях не были. Оглядываются на каждый звук.

С трудом пробились в район Шполы. Комбриг приказывает слить в один танк остатки горючего из других тридцатьчетверок. На нем отправились на КП Ротмистрова. Спасти нас в этом тяжелом положении мог только он. У него целая армия, огромный тыл, конечно, есть горючее. Так мы думали. В одной из хат встретили Ротмистрова, генерал-полковника танковых войск, командарма 5-й гвардейской танковой, героя Курской битвы. Это он вел корпуса армии на разгром ударного танкового кулака немцев; навязал немцам встречное танковое сражение в июле 43-го года под Прохоровкой. Энергичный, стройный, с пышными усами и черными прищуренными глазами предстал перед нами Павел Алексеевич.

— Ну, что у вас там стряслось, товарищ полковник? — спросил он у Брижинева.

— Имею приказ сосредоточить бригаду в районе Журженцы и поступить в распоряжение командующего 27-й армии,— ответил наш комбриг.— Однако из-за распутицы остались без горючего. Да и масел нет.

— Вижу, обстановка тяжелая. У меня в бригадах горючее тоже на исходе. Однако, хотя у вас и отдельная бригада, помогу. Распутица чертовски одолевает. Самолеты с маслами посадить не можем, вязнут. Сам ношусь только на танке. Да что я? Командующий фронтом генерал Конев без танка ни туды и ни сюды.

Тут же Павел Алексеевич отдал нужные распоряжения.

Вспомнил я, как попался на глаза Ротмистрову за Днепром на реке Ингулец. Его армия вела тяжелые бои под Кривым Рогом. Я подвел свой батальон к Ингульцу, чтобы занять оборону. Вдруг в окружении штабных офицеров появился генерал-полковник Ротмистров. Он принял нас за своих танкистов.

— Капитан, справа в пяти километрах переправа, к ней прорвались вражеские танки. Жми туда! Останови, задержи их!

Я растерялся. У меня боевой приказ — занять оборону здесь. Докладываю: «Наш танковый батальон в 5-ю танковую армию не входит». Что-то еще в этом роде говорю я. Другой бы разделал за все это, а Павел Алексеевич спокойно сказал:

— Хорошо, комбат. Вижу, танки противника уже развертываются на том берегу. Отправь на ту переправу роту! Понял?

— Есть отправить роту,— ответил я. И тут же Леонид Ждановский повел свои танки наперерез вражеским...

На дорогах войны я встречался с Павлом Алексеевичем несколько раз. И вот эта по счету третья встреча. Конечно, он меня не узнал. Только много лет спустя, когда Павел Алексеевич уже стал начальником академии бронетанковых войск, по какому-то случаю я напомнил ему об этих памятных для меня встречах и особенно о тех днях, когда после завершения Корсунь-Шевченковской операции ему присвоили звание маршала бронетанковых войск. Ему было тогда только сорок три года.

...Опять месим разбухшие грунтовые дороги. Медленно, но уверенно продвигаемся к цели. Догоняем, отстаем, а потом снова обгоняем пехоту. Снова — шутки, подковырки.

— Эй, пехота, не пыли! — кричат наши ребята.

— Ты, чумазый, не дыми да в грязи не утони,— не лезет за словом в карман пехота.

Горит, разрывается сердце от медленного движения. Местное население отдало все тягло. Мало этого, люди сами встали в строй: мужчины, женщины и подростки. Передают друг другу по цепочке снаряды, тяжелые ящики, канистры с горючим. Какая же нужна была сила духа, чтобы всем миром выйти на помощь фронту! Такое бывало и под огнем артиллерии, и под бомбами фашистских стервятников...

Догнали артбатарею на конной тяге. Подбегает комбат, старший лейтенант. Весь в грязи, глаза горят, играют желваки.

— Капитан, стой! Имею приказ вон у той опушки остановить вражеские танки. Помоги. Или вытащи орудия, или пошли два-три танка на опушку леса.

Смотрю — застряли они по горло. Рвут постромки кони. Все расчеты впряглись. Шумят, кричат. А толку? Чернозем всосал их накрепко. Вот вам и обстановка! Сами еле ползем, а тут вытаскивай. Но вражеские танки рядом. Их нельзя пропустить. Докладываю по радио комбригу. Получаю ответ: на месте видней, действуй.

Принимаю решение: одним танком вытащить из ложбины орудия, взвод из роты Горбачева направить против фашистских танков. Остальным — двигаться вперед. И неплохо получилось...

Штаб бригады держит нас в курсе обстановки. А она не из легких. Манштейн стягивает новые силы, ударным кулаком из восьми танковых и нескольких пехотных дивизий рвется через Лысянку к котлу — около девятисот танков и штурмовых орудий во главе ударных сил. 11 февраля враг захватил Лысянку. Коридор сужается до 10—12 километров.

Сражение на внешнем фронте в самом разгаре. Советское командование из-под Винницы в район Лысянки перебрасывает 2-ю танковую армию. Удар извне как будто бы отражен. Убедившись в своем бессилии, противник отказался от деблокирования.

Командование требует ускорить наше выдвижение в район Журженцы. Здесь мы должны получить конкретную боевую задачу.

Натыкаемся на останки самолетов с трупами немецких офицеров. Бегут черти, а зенитчики их хлоп-хлоп — ив землю. Поделом! Шкуру спасают, солдат бросают. Потом стало известно, что более четырехсот фашистских транспортных самолетов сбито нашими зенитчиками и истребителями. Воздушный мост был разрушен.

Вот и село Журженцы. Втягиваемся на его северную окраину. Считаю танки. Вижу, что все, все, мои родные, в колонне. Вокруг частокол противотанковых пушек, много «катюш». Да и танки в окопах. Рядом зенитчики. Подумал, а мы-то здесь зачем? Вскоре разъяснилось. Бригада направлялась на внутренний фронт в район Комаровки и Хильков. К северу от них Шендеровка. Здесь противник и собрал главные силы для прорыва фронта. Здесь же у них и танковая дивизия СС «Викинг».

...Поздняя февральская ночь. Тянет поземка, чуть подмораживает. К утру мы должны занять оборону в боевых порядках одной из стрелковых дивизий. Моему батальону с ротой автоматчиков из батальона Вербицкого приказано идти в район Комаровки. Каратаеву — ближе к Хилькам. Это слева от нас. Батальон Вербицкого сзади нас. Он прикрывает Журженцы с севера.

Брижинев сообщил нам: перехвачена интересная радиограмма. В ней немецкое командование требовало от своих пробиваться самим, они ничем не могут помочь, разбиты под Лысянкой.

Обреченные на внешнем фронте бросали на произвол судьбы еще более обреченных в огненном кольце. Еще два-три дня и... А ведь можно было спасти десятки тысяч солдатских жизней. Советское военное командование 8 февраля предоставило такую возможность. Фашисты отклонили ультиматум.

...На ходу уясняем задачу, оцениваем обстановку. Гляжу на карту, принимаю решение. Оно простое. Быстро совершить маневр в район Комаровки и занять оборону вместе с пехотой. Обе роты держать на одной линии. В резерве — танковый взвод. Автоматчиков «раздаю» на усиление танковых рот.

Чуть брезжит рассвет. Удивительная тишина. Как перед бурей.

Ставлю боевые задачи. Кое у кого скрытое, по глазам замечаю, сомнение. Горбачев его выразил вслух:

— Комбат, а горючее будет? В баках на 10—15 километров, не больше.

— Будет,— говорю.— Начальник тыла подвезет, а пока идем на позиции с тем, что есть. Займем оборону и будем отражать удар противника с места, из окопов.

— Есть идти без горючего,— как всегда, с иронией отзывается Леонид Ждановский.— А что дальше?

— Товарищи! — вклинился парторг батальона капитан Михаил Немцов.— Задача у нас особая. Главное — не дать вырваться врагу из котла. Сегодня годовщина присвоения бригаде гвардейского звания. Помните, что ровно год назад мы добивали остатки армии Паулюса под Сталинградом.

— Комбат, да что там объяснять,— встрял Горбачев,— все и так рвутся в бой. Прикажи-ка по стопке выдать. В честь гвардейских именин.

Пришлось утвердить.

Даю время на полный завтрак.

— Выступаем в 6.00 по сигналу красной ракеты. По местам! — скомандовал командирам.

— Капитан Хромцов,— обратился я к начальнику штаба,— едем в штаб стрелкового полка, который обороняется у Комаровки. Там разберемся в обстановке, изучим противника, местность, уточним позиции батальона. Подготовь карту и танк.

Капитану Конину приказываю привести батальон в район обороны.

— Заводи! Вперед! — командую своему механику-водителю старшине Семенову.

Утренний морозец, хотя и слабоват, но грунт схватил. Семенов был виртуоз, большой мастер своего дела. Он одним из первых пришел в августе 41-го в Кубинку, где формировалась бригада. Сел за рычаги тяжелого танка КВ. Сменил не одну машину. Провел десятки трудных атак. Всегда веселый, с открытым, по-девичьи нежным лицом, Саша, как никто другой, видел поле боя, из многих целей умел отличать главную. Знал, когда поднажать в атаке, когда остановиться, как укрыть танк от огня противника, как отбиться от пехоты. Очень переживал за каждый наш промах по цели.

Помню, как в одном из боев на днепровском плацдарме Саша молотком укокошил одного не в меру расхрабрившегося фашиста. Тот вскочил на танк и стал замазывать триплексы, иначе — смотровые щели. Семенов внезапно открыл люк и молотком огрел его по голове. Да еще в придачу лимонку запустил по подбегающим фашистам. Потом подшучивали над ним: «Саша, покажи нам, как надо лупить фашистов кувалдой. Давай, не стесняйся».

У механиков-водителей танков жизнь на войне обычно коротка. Они первыми принимают удар: ближе них к врагу никого нет. Остальные члены экипажа хоть немного, но сзади. Наш Саша был живуч. Под Кировоградом загорелся его танк. Экипаж выскочил, отполз к своим. А Семенова, смотрим, нет. Что за чертовщина? Может быть, не выскочил? Командир уверяет, что видел его вне танка, а куда делся, не поймет. К вечеру является Семенов в батальон, довольный, на лошадке черной масти. На груди немецкий автомат. Смеется во весь рот.

— Ребята, смотрите-ка, Семенов тридцатьчетверку на живой КВ выменял. Давай, Сашок, заводи мотор. Крути хвост, скоро в атаку,— веселились танкисты.

Мы его ругать, а он нам сует бумагу. Читайте, мол. Разобрались. В бумаге командир стрелкового батальона просит нас представить к награде старшину Семенова. Оказалось, Саша при выходе из боя немного отклонился, наткнулся на пехотинцев. Они отражали очередную атаку противника. Не устоял и примкнул к ним. В одной из контратак отбили у немцев конную батарею. За геройство вручили Саше коня и снабдили бумагой.

...В Комаровке быстро нашли штаб стрелкового полка. Он занимал небольшую мазанку. Вошли, представились по форме. Внутри темновато, чадят фитили на солярке. Встретил нас командир полка. Рядом с ним за столом какой-то генерал в кавказской бурке и два или три штабных офицера.

— Опаздываете, капитан. Где танки?

— Ровно в 6.30 будут занимать оборону по северной опушке этого леса,— показал я по карте командира полка.

— Какая еще оборона, вы что, очумели? Мы в 7.00 атакуем Комаровку. Там скопилась уйма гитлеровцев. Надо выбивать их оттуда,— закричал генерал.

— Имею задачу от комбрига занять оборону. Горючее на пределе.
— Капитан! — еще выше поднял голос генерал. Я здесь ставлю задачи. И никто больше. Повторяю, в 7.00 атаковать вместе с пехотой. Иначе...
В мгновение — тысячи мыслей. Атаковать? А приказ Брижинева, а задачи на оборону, которые я поставил командирам рот? Все полетело к чертям. Горючее? Его нет. Остался час до атаки. Местность не видели. Пехоту тоже. С кем атакуем, какой противник, будет ли огневая поддержка — всего этого не знаем.
Делать нечего, надо готовить атаку, а не оборону. Сажусь на танк и еду хоть немного ознакомиться с местностью. Выскочил почти на передний край нашей пехоты. Вижу, в окопах бойцы в касках. Тишина. И вдруг шквал огня обрушился из Комаровки. Закрываю люк. Резко подаю назад. Подбегает пехотный капитан в каске.

— Эй, танкист, это ты поведешь нас в атаку?

— Как только подойдут танки, сразу и пойдем.

На ходу кое-что с ним согласовали. Но вижу, что-то мнется капитан. Спрашиваю:

— В чем сомнение, капитан, выкладывай.

— Да так,— нехотя отвечает он,— зачем атаковать? Они вот-вот сами попрут. Тут мы их и прикончим.

Вижу, подходят обе мои роты. В голове рота Ждановского. Свой танк как вкопанный остановил у моего. Его механик старшина Туз делал это виртуозно.

— Ну, комбат, где развертывать роту для обороны?

Думаю, ну что сказать моим ротным? Ясно же — атака не подготовлена.

Мысль одна — как лучше выполнить приказ в этой неразберихе.

Ровно в 7.00 Ждановский развернул роту в боевой порядок — ив атаку. Мчались танки, поднимая вихрь... Только прошли передний край, как противник обрушил по танкам и пехоте ураганный огонь. Ад кромешный. Шквал огня отрезает пехоту от танков. Она сразу же залегла. Танки идут вперед одни. Прямо под дула противотанковых пушек.

— Комбат, пехота лежит, как быть? Возвращаться за ней или вперед?

— Пехоту поведет Горбачев. Вам — вперед.

— Есть вперед!

Ставлю задачу Горбачеву: вместе с пехотой атаковать за Ждановским. Поначалу я хотел попридержать его. Но деваться некуда, командир полка сам бросился с офицерами поднимать пехоту в атаку. Это помогло. Вот уже за танками Горбачева плотная цепь бойцов. Жмутся к танкам. Это нам и надо. Рота Ждановского ворвалась в деревню. Но без пехоты. За что и погорели. В полном смысле погорели. Буквально за несколько минут подбито несколько танков. Первые убитые и раненые. И если бы не Горбачев с пехотой, то Ждановский и сам бы остался в той деревне.

У Леонида танк сгорел. Он пересел на другой. А его верный друг старшина Александр Туз остался на время без стального коня. Клянет все на свете. Недосмотрел. В упор получили несколько снарядов. И все в борт. Да, в деревню без пехоты не суйся.

Везуч был Туз. Сотни атак выдержал. Сменил несколько танков. Всю войну прошел. И сейчас здравствует в Подмосковье.

За исход атаки переживали вместе с командиром стрелкового полка, молодым, красивым полковником на белом коне.

— Товарищ полковник, садитесь в мой танк — и в деревню. Разве можно гарцевать на коне под таким огнем?

— Я с ним от Курска иду, и ничто не берет. Давай вперед. Я за тобой.

Не успел мой Семенов разогнать танк, как рой мин облепил нас со всех сторон.

Приоткрыл люк. Вижу, к полковнику бегут офицеры.

Оказалось — он смертельно ранен осколком. Его сразу же увезли. Вспоминаю, как боялись иногда некоторые пехотные офицеры садиться в танк. Трудно понять почему, но так было. Жаль было этого молодого офицера... Показалось мне, что только по велению военной необходимости он оказался в этой ситуации. Атака все же была не подготовлена и не обеспечена. Получаем приказ оставить деревню. Возвращаемся в исходное положение, вытягиваем два или три подбитых танка. На танках вывозим раненых.

Ждановский мечет гром и молнии. Сердце обливается кровью. И он остался без танка. Зато рота Горбачева цела. Она шла с пехотой во второй линии. Ну, думаю, воевать еще есть чем.

Пока разбирались, подъехал на машине комбриг. И давай нас крыть почем зря. Николая Моисеевича Брижинева я знаю еще по Сталинградской эпопее. В его полку я был командиром роты. Спокойствие, выдержка — его отличительные черты. А здесь...

— Что тут происходит? Где батальон? Почему танки горят? Где ваша оборона? Безобразие! — горячился он.

Помог подоспевший генерал, который ставил задачу на атаку. Он был чином выше комбрига.

Все стало на место. Начали думать, как лучше подготовиться на случай прорыва немцев из котла.

Комбриг вместе с генералом уточнили нам задачу и отправились в батальон Каратаева.

— Товарищ полковник, горючего почти нет, остались капли. Только на занятие обороны,— крикнул я вдогонку.

— Будет! Колесников не подведет,— ответил комбриг.— И еще: всех ремонтников направлю к вам. Танки восстановить к вечеру.

Да, он слово держать умел. О людях и технике думал. Мудр и опытен был наш комбриг.

...Расставались мы с ним весной 43-го. Так случилось, что наш 3-й гвардейский Сталинградский механизированный корпус после многомесячных тяжелых боев вывели в резерв. Расположились в районе Кантемировки. Как-то прибыл в корпус офицер из штаба фронта и отобрал нескольких офицеров для работы во фронтовом штабе. Среди них был и я. От судьбы не уйдешь.

Пишу сводки, донесения, доставляю в армии приказы. То мотоциклом, то на знаменитом У-2. Конечно, не летчиком, а офицером связи. Всю Курскую битву отсидел в штабе бронетанковых войск фронта. Штаны протирал, бить фашистов разучился.

Правда, и польза была. Понял это много времени спустя. Видел работу фронтового штаба, всю кухню подготовки и руководства крупными сражениями. Посчастливилось с воздуха видеть знаменитое танковое сражение под Прохоровкой.

Рвусь в боевую часть. Вошел уже в конфликт с начальством. И вот приятная неожиданность. В середине августа из окна хаты, где мы корпели над картами, вижу... Кого?

— Да, Брижинева!

— Товарищ полковник, Николай Моисеевич! — кричу изо всех сил.— Вы ли это? — Бегу ему навстречу. Он ко мне. Обнялись, расцеловались.

— Какими судьбами?

— Да вот прибыл за назначением, бригаду дают.

— И я с вами... Возьмете? Посоветовал Брижиневу просить

27-ю. По долгу службы я знал все отдельные танковые бригады фронта. Особенно отличилась в боях 27-я гвардейская. От самого Сталинграда она воевала в составе 7-й гвардейской армии и была сейчас без командира. Комбриг полковник Невжинский Михаил Васильевич геройски погиб на харьковской земле.

В тот же день Николай Моисеевич отбыл в бригаду. Вскоре и я за ним.

...После боевого накала опять тишина. Белизна вокруг. Слышны только редкие выстрелы дальнобойной артиллерии и стрекотня зенитных пушек и пулеметов: транспортные самолеты все еще вывозят из котла офицеров.

С пригорка показал Горбачеву и Ждановскому, где занять оборону. Они быстро приступили к работе. Надо было спешить.

Горбачев уже развел танки. Выбрал отличную позицию. Все под обстрелом. Правый фланг прикрыт оврагом, поросшим кустарником. Экипажи взламывают мерзлую землю. Ломы, кирки, лопаты — все пущено в дело. Отрывают основные и запасные окопы для танков. Молодые бойцы из батальона Вербицкого копаются как муравьи. Им в охотку. Они еще в боях не были. Работают на танкистов. Дружно и быстро идет дело. Танки входят в окопы. Командиры назначают ориентиры, определяют расстояние, секторы для стрельбы. Танки маскируются. Чернозем присыпается снегом.

У Ждановского та же картина, только с той разницей, что он загнал в окопы еще и подбитые танки.

— А эти зачем? — спрашиваю, будто не знаю.

— Все сгодится, комбат. Если попрут, не пропустим. Вложим по первое число.

Рядом с ним командир стрелковой роты. Молодой, как Леонид. Уже подружились. Что-то чертят на снегу, мудрят.

— Комбат, что-то уж слишком тихо,— заметил Леонид.— Слышите, даже и там, в районе Лысянки, и то притихло. К чему бы это?

— Да и меня тревожит эта тишина...

Появился Конин. Привел какую-то колонну.

— Комбат, горючее добыл. Разреши заправлять?

Радость и печаль вместе. Заправка нужна. Это точно, но все на виду. Как тут заправлять?

— Ладно,— говорю,— заправляй, да побыстрей. Головы и маскировку берегите. Без них не обойтись.

К вечеру еще раз встретились с командиром стрелкового полка. Согласовали кое-какие детали. Доложил в штаб бригады о готовности обороны. Комбриг уточнил обстановку.

— Есть данные, что в Шендеровке и южнее скапливаются большие силы противника,— сказал он.— Смотри там... Докладывай, если что.

Темнота стала сгущаться. В поле небольшая поземка. Начальник штаба Василий Хромцов пригласил меня в одну из хат. Здесь он развернул штаб батальона. Кто-то предложил поужинать. С утра ни росинки во рту не было. Закусили, приняли наркомовские сто граммов. Замполит капитан Созинов стал рассказывать о настроении людей.

— Товарищи, вот что заметил я,— начал он.— Раненые не уходят из рот. Рвутся в бой. И еще: наши автоматчики прижимаются к танкам. Окопчики вырыли рядом. Сидят как сурки...

Ночь с 16-го на 17-е февраля. Тревожная для всех нас ночь. Неожиданная и суровая. Незабываемая! Она такой станет через несколько часов. А пока мы, небольшая группа командиров, подводим итоги дня. Обычная, спокойная обстановка. Ярко выраженного предчувствия чего-то особенного нет. Комбриг в разговоре по телефону тоже ничего тревожного нам не подбросил. Как обычно, сказал: «Смотрите там...»

Позвонил я в штаб стрелкового полка.

— Да ничего,— говорят,— все тихо. Обычная перестрелка на передовой. Обстановка стандартная.

Вышел из хаты, огляделся. Темнота. Ветер спокойный, но снежит здорово.

Подходит мой замполит, комиссар батальона капитан Созинов.

— Комбат, что-то не то. Подозрительная тишина. Да и погодка...

— Хватит, не мудри,— говорю.— Давай немного поспим.

Как ни пытался, сон не берет. Слышу далекие взрывы. Это где-то к северу от нас. Рядом с нами так себе — привычная ружейно-пулеметная перепалка.

Вдруг звонок. Это наш комбриг:

— Ну, как там у вас? — спрашивает он.

— Спокойно,— отвечаю.

— Есть данные,— слышу его голос,— немцы что-то затевают. Там их колотит наша ночная авиация, но будьте готовы.

Пурга все усиливалась.

Мы — танкисты, с нами пехотинцы, артиллеристы, саперы и многие другие — стоим фронтом на север, к Днепру.

Тогда мы не знали, что окруженные решили попытать счастья одни, без помощи извне. Кто-то им вбивал в головы, что они могут вырваться из котла и сами. Да и как не попытаться. Сила-то огромная. Почти десять дивизий. Рванем, мол, и на свободе. До спасительной Лысянки каких-то десять километров. Еще один удар — и будем спасены. Все это им внушали.

В принципе мы были готовы ко всему. Но уверенности в том, что враг рванет из котла именно в эту ночь, надо сказать, не было. К полуночи разыгралась такая метель, что быстро замело все тропы и дороги.

И еще: мы рассчитывали, если немцы и пойдут на прорыв, то обычным порядком. Проведут огневую подготовку, развернутся в боевые порядки и начнут атаковать наш передний край на широком фронте.

Однако враг решил прорываться именно в эту темную буранную ночь, ближе к утру и совсем не так, как думали мы.

Николай Орлов, генерал-лейтенант танковых войск, доктор военных наук

Окончание следует

Просмотров: 6983