«...Неколебимо, как Россия»

01 января 1984 года, 00:00

В этот день над городом стояло пронзительно-чистое небо. Солнце золотило гранитный берег Невы, и желто-белый свет струился по барельефам и колоннам дворцов на набережной. Университет, улицы, уходящие в глубь Васильевского острова, Дворцовый мост... все это волновало, как в юности.

Ровно в полдень тишину на мгновение разорвал выстрел пушки Петропавловской крепости. Я оглянулся вокруг, стал вглядываться в лица прохожих и вдруг понял: этот холостой выстрел, заронив смутную тревогу, напомнил мне других людей, другие времена. Город по-прежнему сиял в солнечных лучах. Но странно... переплеск невских вод у гранитных ступеней под львами больше не казался спокойным. И ветер с Балтики стал вдруг резким и холодным... Перед глазами неотступно вставало суровое лицо блокадного Ленинграда: Медный всадник обшит досками; исчез золотой блеск купола Исаакия; под маскировочными одеяниями спрятались светлая адмиралтейская игла, шпиль Петропавловского собора. Зашторены в домах окна, из которых, как руки калек, торчат жестяные трубы «буржуек»... Город померк, затаился, прижался к земле всей своей гранитной тяжестью, перешел на военное положение...

Возле Дворцовой площади на одном из домов Невского проспекта есть надпись — у нее всегда цветы. Она тревожит и сегодня: «Граждане! При артобстреле эта сторона улицы наиболее опасна». А на граните могучих колонн Исаакиевского собора до сих пор видны шрамы войны...

Если бы тогда можно было, как и теперь, подняться по крутым лесенкам к куполу собора, то в темном, затаившемся от фашистов городе даже зоркий глаз не сразу бы заметил движение. Пустые глазницы окон (стекла вылетали от близких разрывов) дышали бедой, стояли занесенные снегом троллейбусы, неуверенно пробирались сквозь сугробы закутанные темные фигурки людей. Кто тащил на санках ведра с водой из невских обледенелых прорубей, кто исполнял последний долг перед близкими, тянул из последних сил сани...

На рытье траншей, на улицах города было так же опасно, как и на передовой. Обстрел мог продолжаться по 18 часов подряд: вражеская артиллерия в отдельные дни выпускала по полторы тысячи снарядов. Гитлеровцы разглядывали в цейсовские окуляры Ленинград и назначали сроки победного парада на Дворцовой площади. Праздничное пиршество намечалось устроить в гостинице «Астория», которая и сейчас стоит у Исаакиевского собора. Только фашистский банкет не состоялся...

Город оборонялся.

Женщины и подростки тушили «зажигалки», ремонтировали танки, пришедшие с фронта, собирали новые танки и пушки, готовили снаряды к ним; поэты читали стихи, художники писали картины, архитекторы проектировали в смертельные блокадные дни арку Победы, а композиторы сочиняли музыку.

На сумрачных стенах домов тогда и появились афиши об исполнении Седьмой симфонии Шостаковича. В конце афиши стояла скупая пометка: «В первый раз». Начался концерт спокойно, но уже к антракту над городом, над филармонией развернулась артиллерийская дуэль. Концерт транслировался, его слушали немецкие солдаты, и гитлеровское командование отдало приказ обстрелять центр города. Ответили врагу заранее предупрежденные на этот случай батареи Балтийского флота, фортов Кронштадта. Дуэль переросла в оглушительную канонаду, потрясавшую здание филармонии. Но у дирижерского пульта вдохновенно взлетала палочка Карла Элиасберга, он стоял перед оркестром, как всегда, в неизменном черном фраке с накрахмаленной манишкой. Ни у одного скрипача не дрогнул в руках смычок, никто не ушел со своей передовой. Недаром эту симфонию назвали «Ленинградской».

Тогда не было рядом с филармонией памятника Пушкину, у которого теперь собирается молодежь. В блокадные годы ленинградцы по старинке в день смерти Пушкина шли на Мойку. Нам рассказывали университетские преподаватели, как в зимнюю стужу брели к дому поэта истощенные люди. Шли, шепча тихо и упрямо сухими губами: «Красуйся, град Петров, и стой неколебимо, как Россия».

...Прохожу над Фонтанкой по Аничкову мосту. Спасенные бронзовые кони по-прежнему вздыбились на постаментах, рвутся на волю. Они были закопаны глубоко в землю. Поэтесса Ольга Берггольц говорила по не умолкавшему под обстрелами Ленинградскому радио, что страшно, когда памятники сходят с пьедесталов. Спасали памятники, хотя трудно было уберечь себя.

Иду по Невскому проспекту к Московскому вокзалу, чтобы на электричке добраться до Колпина. Каждый дом здесь напоминает о военных годах, вошедших в историю города Ленина. Вот и площадь Восстания, рядом вокзал, откуда сейчас так просто попасть на рубежи блокадного кольца — зеленого пояса Славы.

Мелькают станции, и вдруг новое название — «Ижорский завод». Раньше этой остановки не было — сильно за послевоенные годы разросся завод. Схожу на следующей станции. Прямо у вокзала раскинулся аккуратный сквер: клумбы цветов, тихие заводи прудов, в молчании сидят рыбаки на берегу. Ничто не напоминает о блокаде.

Дикие утки, вспугнутые мальчонкой, пролетели над головой. Я посмотрел им вслед и у склона железнодорожной насыпи заметил торчащую из зелени бетонную шапку. Плавно покачивается на ветке огненный кленовый лист, и рядом... серый дот — память военных лет.

...Вот и старая проходная Ижорского завода, около которой 21 июня 1941 года висело объявление, приглашающее на экскурсию к фонтанам Петродворца, а позже у проходной устанавливали пушку. Нет уже старой заводской трубы, израненной, пробитой насквозь вражескими снарядами,— в ней был устроен наблюдательный пункт.

Иду мимо монумента, воздвигнутого в честь стойких защитников колпинских рубежей, иду к Степану Варнавьевичу Сорокину, провоевавшему всю войну в рядах Ижорского батальона.

В моем блокноте записаны строки из «Правды» от 23 августа 1942 года: «Бесценный опыт обороны Севастополя, Колпина, Тулы, Москвы, Ленинграда и других городов должен быть использован широко, быстро и продуктивно». Меня поразило, что город Колпино был назван сразу после Севастополя.

В музее Ижорского завода узнал, что Сорокин собирал архив Ижорского батальона: 24 папки с записями истории боевого пути батальона, альбомы, воспоминания многих ветеранов.

...На столе груда бумаг — списки однополчан, письма, написанные от руки и напечатанные на машинке, а Сорокин достает все новые воспоминания артиллеристов, саперов, снайперов, комбата Водопьянова... Степан Варнавьевич читает вслух записи ижорцев, так читает, словно заново переживает те далекие, тяжкие и героические дни, когда уже в первые месяцы войны

в Ленинграде были сформированы 10 дивизий и 16 отдельных пулеметно-артиллерийских батальонов народного ополчения.

Не верилось людям, поднявшим к черным тарелкам репродукторов побелевшие лица, что настала война. Не верилось... Но вот пришло время, и колпинцы потянулись мимо заводской проходной за окраину города, чтобы в жаркие летние дни 1941 года с утра до ночи, не разгибая спины, рыть траншеи и противотанковые рвы, сооружать перед Колпином доты, зарывать в землю вокруг завода танковые башни.

В конце августа стало заметно далекое зарево пожаров над Пулковом, слышны разрывы снарядов. Вечером 28 августа, проходя заводским двором, машинист прокатного цеха Степан Сорокин увидел, как небо вдали чертят белые полосы трассирующих снарядов. Враг стоял уже на пороге их дома.

Рабочие спали на заводе, как солдаты на передовой, не уходя из цехов. Часа в два ночи Сорокина разбудили:

— Пора!

В завкоме у коммунистов и комсомольцев, отобранных в отряд, строго спросили:

— Кто не умеет стрелять?

Все смолчали, хотя многие впервые в жизни брали винтовку в руки. Сорокину попалась канадская винтовка в густой смазке, хранившаяся на складе со времен гражданской войны. Каждому выдали по сорок патронов. Из цехов уходили на передовую в том, в чем застал призыв браться за оружие: кто в пиджаке, кто в спецовке. Сорокин с сожалением поглядывал на свои скороходовские ботинки — не успел заскочить за сапогами домой в Саблино. Там уже были фашисты.

Так в рабочей одежде (многие даже не успели попрощаться с родными) ушли на передовую. Оборону заняли километрах в четырех от заводской проходной, на окраине Третьей Колпинской колонии. Обосновались поначалу в добротных подвалах, оставленных жителями домов. Разбросанные в пустых комнатах вещи, брошенная утварь, голодная живность, скучающая по хозяевам...— от всего этого веяло бедой.

Вернулись ребята из разведки встревоженные: «Немец рядом!» Стали рыть траншею. Чтобы разобраться, какой же противник перед ижорцами, ударная группа во главе с Водопьяновым получила задачу произвести разведку.

Ранним утром, когда туман еще клубился над Ижорой, двинулись к немецким позициям. Решили напасть внезапно, без поддержки артиллерии. На подходе к противотанковому рву столкнулись с солдатами в мышиной форме. Первый раз увидели врага в лицо: упитанного, хорошо вооруженного, хорошо обученного.

Один из ижорцев многие годы спустя написал: «Страшно очень было, чего там скрывать...» Но за спиной был родной дом, и ненависть бросила рабочих парней в штыковую атаку. Ворвались на кладбище. Захватили фашистский дзот, короткой очередью проверили трофейный пулемет — годится!

Гитлеровцы повернули назад. Под огнем пулеметов — наших поддержали бронемашина и легкий танк — откатилась первая серо-зеленая волна. Но на заводских ребят навалились вражеские автоматчики. Под кинжальным огнем залегли ижорцы у противотанкового рва и, не выдержав, стали отползать в сторону. Подбита бронемашина, танк. Но успели снять с них пулеметы и стали отходить, теряя товарищей, вынося на руках раненых...

Сорокин отползал вдоль дороги. Свист пуль заставлял вжиматься в каждую впадину. С шелестом проносились мины, взрываясь на булыжнике, и над головой летели каменные брызги. Впереди ползла Тося Галанина. До сих пор Сорокину ясно видится ее санитарная сумка с красным крестом. Сумка высовывалась из кювета, и пули то и дело цокали по брезенту.

— Тоська! Сними сумку — убьют! — хрипло выкрикивал Степан.

Но в сумке были очень нужные медикаменты и бинты для раненых. Га лещина не бросила сумку, перевернула ее на грудь. И снова упрямо поползла к рабочим...

Верные и терпеливые сестры и дочери ижорцев становились медсестрами, сандружинницами, снайперами. Семнадцатилетняя Женя Стасюк поднялась в атаку, увлекая за собой бойцов, и упала, сраженная фашистской пулей. Незадолго перед гибелью она писала матери: «...Сейчас находимся на передовой позиции... Мамочка, ты не расстраивайся, если же погибну, то погибну героем, ведь война без жертв не бывает. Постараюсь вернуться живой... Прощайте, мамочка!..»

Лавина фашистских войск остановила свое движение перед Колпином. Гитлеровцы наткнулись на организованную оборону, их встретили орудийными залпами, даже контратаками. Немцы, слыша по ночам гул и тарахтение танковых моторов, решили, что на их пути встали крупные войсковые части. Но в первых же столкновениях они увидели перед собой людей в гражданской одежде. Это возмутило их прусскую спесь и придало смелости атакам. Взятый в плен офицер потребовал отвести его к военному начальству. Даже много месяцев спустя, когда рабочий батальон уже влился в ряды армии, радиоусилители доносили от немецких траншей истошные выкрики: «Ижорцы! Как вы ни переодевайтесь, а мы все равно считаем вас партизанами — будем вешать!»

Первые серьезные бои научили многому. Ижорцы крепили оборону: углубляли траншеи, оборудовали огневые позиции для орудий и пулеметов. Кто не умел, учился обращаться с оружием. С завода пригнали четыре бронемашины — заложили основу бронедивизиона. Батальон постоянно вел обстрел противника. Фашисты использовали каждую минуту — закреплялись на позициях. Хорошо было видно, как, маскируясь за снопами ржи, они поспешно окапываются...

И вот 15 сентября на колонию обрушился шквал снарядов, а затем фашисты пошли в атаку. От пленного офицера потом узнали, что сюда бросили сильную штурмовую группу. Смяв боевое охранение, гитлеровцы захватили на окраине поселка несколько домов. Ижорцы пытались с ходу отбить дома обратно — не получалось. Немцы сразу заняли круговую оборону: отрыли окопчики, установили пулеметы и прорыли ходы к домам. Контратаки захлебывались под пулеметным огнем, прижимавшим людей к земле. Тогда ижорцы стали окружать захваченные фашистами дома. Два дома, наш и вражеский, отделял лишь деревянный забор. Когда его повалили для лучшего обзора пулеметчикам, гитлеровцы всполошились, будто их лишили крепостной стены, открыли беспорядочный огонь.

Ночью бой стал еще упорнее. Подбирались ближе к домам, бросали гранаты и бутылки с горючей смесью. У немцев начались пожары, хотя они по-прежнему держали подступы под прицельным огнем. Но наших поддержали бронемашины. Одна из них выкатила на центральную улицу поселка. Развернулась прямо перед домами, где засели фашисты, и открыла огонь.

Очень нужен был бросок вперед. Первым — под пулями! — поднялся командир 1-й роты, быстрый белокурый лейтенант Николай Рудзит. С наганом в руке он рванулся вперед. Автоматная очередь срезала лейтенанта сразу же, но люди молча бросились на врага, стиснув в руках гранаты. Ударило прямой наводкой орудие, укрытое в сарае, заставив умолкнуть вражеский пулемет.

...Шел во весь рост рабочий Александр Орлов, человек богатырского сложения, поливая из ручного пулемета окопы врага. Одним из первых прорвалось к дому отделение А. И. Болдышева. Бросив в окна гранаты, ижорцы ворвались внутрь, загнав растерявшихся фашистов в подвал.

Отбросив врага от поселка, ижорцы стали собирать богатые трофеи: автоматы (первые автоматы в батальоне), пулеметы, минометы. Ижорцы поняли, что гитлеровцев можно бить.

Облетали листья с последних уцелевших от артобстрелов яблонь, заморозки ударяли по ночам, и батальон ижорцев все глубже зарывался в землю. Толще делали накаты блиндажей, утепляли землянки, приспособив в них печурки с выведенными в сторону дымоходами. Заводские помогали во всем: изготовляли и печурки, и броневые щитки для пулеметов. Доставляли обеды к позициям, пока батальон не встал на армейское довольствие, на «бронтозаврах» — грузовиках, бронированных ижорским листом,— подвозили боеприпасы.

Тяжелой выдалась первая блокадная зима. Люди в окопах пухли от голода. И тут спохватились, что в сумятице боев совсем запамятовали о капустном поле. В то лето капуста уродилась кочан к кочану, крепкая да белая. Но как ее достать из низины: нейтральная полоса просматривается, простреливается. Придумали: прорыли от траншеи ходы к капустному полю. Уже выпал снег, и разведчики в белых маскхалатах ползали по полю, резали кочны и вкатывали их в траншеи. Частенько «заготовители» попадали под вражеский огонь, но работы не прекращали, пока не собрали почти весь урожай. Хватило на зиму на щи, да и наквасили порядочно. Многих спасла эта капуста от голодной смерти...

Вскоре при штурме вражеской обороны вновь отличилось подразделение Болдышева. Воинский опыт и смекалку он добыл в горячих схватках еще с белофиннами. За решительные действия против врага Болдышев, отлично владевший всеми видами оружия, был одним из первых произведен из сержантов в младшие лейтенанты, а за храбрость и находчивость уже получил медаль «За отвагу».

Его бойцы проявили особое мужество при захвате противотанкового рва, по которому гитлеровцы перебрасывали подкрепления. Подходы к нему были тщательно заминированы.

Проделать проходы в минном поле пошел лейтенант Лаврентий Игнатов, командир саперного взвода. Где перебежками, а где и ползком, прижимаясь к мерзлой земле, добрался он с двумя бойцами до последних домов поселка, сожженных уже дотла снарядами гитлеровцев. Молча, сдвинув брови, разглядывали бойцы голое поле, на краю которого окопались фашисты. Опыта по разминированию было маловато... В минном поле трудились так, что хоть ватники сбрасывай и рубашки выжимай — аж пар валил. Одну за другой обезвреживали мины, оттаскивая в сторону от прохода.

Неожиданно с кладбища застрочил немецкий пулемет, противно засвистели над головой пули. Саперы замерли. Со стороны колонии огнем из винтовок и пулеметов стали прикрывать свои. Пока не обезвредили последнюю мину, ребята не ушли. Саперы уже переваливали через бруствер нашей траншеи, когда на поле стали падать мины, вздымая черные столбы земли.

...Противотанковый ров брали ночью. Ижорцы подкрались к нему по подкопу вместе с бойцами соседнего лыжного батальона. Атаковали так внезапно, что поначалу фашисты просто опешили. По ним дали залп из темноты, а потом стали прыгать сверху — завязать рукопашная. Из блиндажа стали отстреливаться. Две гранаты - и вражеский пулемет смолк. Словом, выбил гитлеровцев с ходу. Но стоило противнику опомниться, как на захваченный участок обрушились мины и снаряды. Потом фашисты пошли в атаку. Дрались отчаянно за каждый метр и те и другие.

Наконец в жидком утреннем свете проступила картина боя: тела погибших на дне рва, запутавшиеся в колючей проволоке. А рукопашная все продолжалась — штыками, саперными лопатками, ножами — в траншеях и во рву. Ветер относил в сторону смрадный дым горящих танков врага. Даже раненые, если могли держать винтовку, не покидали боя. Бойцы, намертво вцепившись в занятый ров, удержали его. Подразделения продвинулись в сторону Московского шоссе...

В зимние дни 1942 года выпадали часы, когда жизнь на передовой словно замирала. За высоким бруствером траншеи и рогатками заграждений лежало под снегом минное поле. А за ним, в конце, виднелись вражеские укрепления. На той и другой стороне поля высокими столбами в морозном воздухе поднимались и стыли дымы землянок. Две стороны друг против друга. Но думы и надежды у них были разные: враг рвался к Ленинграду, понимая, что теряет шансы в этой затяжной осаде, а защитники города, уничтожая фашистов, приближали день освобождения...

В эти дни в батальоне появились снайперы. Им помогли заводские — делали в цехах кронштейны и устанавливали на винтовках оптические прицелы. Снайперы-ижорцы занимали даже первые места на армейских контрольных стрельбах. Их меткие пули безошибочно снимали перебегавших или зазевавшихся гитлеровцев. Фашисты, неся потери, тоже доставили на передовую своих снайперов.

Помогала ижорцам и солдатская смекалка. Они стали изготовлять чучела, на которые надевали шинель, каску и даже, бывало, вешали бинокли. Немецкие снайперы, стараясь поразить эти «живые» цели, сами попадались: подставляли себя под пули ижорцев.

В то время случались и более серьезные дуэли. Пулемет Степана Сорокина был установлен в изгибе траншеи за бревнами. Большой сектор обстрела позволял постоянно держать под огнем траншею противника. В руках Сорокина почти не смолкал танковый пулемет. Но его обнаружил гитлеровский пулеметчик, находившийся почти напротив. Фашист стрелял так точно, что пули попадали даже в амбразуру. Схватка была не на жизнь, а на смерть. Надо было что-то делать. И Сорокин придумал: попросил пулеметчика Дорофеева вызвать огонь фашистов на себя. Враг клюнул и перенес огонь на Дорофеева. В этот момент Степан Сорокин ударил по фрицу из своего танкового пулемета: одна из очередей накрыла фашиста.

Подобные случаи бывали чуть ли не каждый день в жизни ижорцев, державших активную оборону много месяцев подряд. Летом им дали армейское имя — 72-й Отдельный пулеметно-артиллерийский Ижорский батальон. После небольшого отдыха, давно желанной горячей баньки батальон занял еще больший участок обороны. Его огневая мощь благодаря помощи родного завода превосходила положенную по воинскому уставу. Слух о мужестве и стойкости ижорцев быстро облетел весь фронт. Надо было подтверждать это новыми боевыми делами, тем более что в январе 1943 года блокадное кольцо было разорвано...

В феврале батальон принял участие в штурме высоты под Красным Бором.

Артподготовка началась утром: орудия всех калибров в районе Колпина (даже с бронепоезда) посылали залп за залпом по вражеским позициям. Вместе с другими частями 55-й армии ижорцы пошли в наступление, увязая в снегах. Поддерживали их своим огнем танки и бронемашины, хотя последние тоже застревали в сугробах.

Ворвались в первую траншею. Третьей пулеметно-артиллерийской роте старшего лейтенанта Петра Круташинского удалось закрепиться на захваченной позиции. Фашисты сразу же открыли ураганный огонь, чтобы выбить наших с их рубежа. Обстрел был такой силы, что весь лесной клин, связывающий «пятачок» с расположением батальона, был буквально сметен. Сорокин, вспоминая об этом, говорил: «Деревья не выдерживали, валились, а люди стояли насмерть».

Один момент этого боя был подробно описан в газете «На страже Родины» тех дней.

...Гитлеровцы после артналета пошли в атаку. Около двух взводов автоматчиков шло на пулемет Соколова. Он терпеливо выжидал, пока те приблизятся вплотную, и хлестнул по ним из своего «максима». Фашисты отпрянули, но ненадолго: снова полезли. Два фрица с гранатами в руках попробовали подползти сбоку. Тогда Соколов развернул пулемет и срезал обоих свинцовой очередью. Но вскоре он обнаружил, что группа фашистов снова пытается обойти его. Тут ему помогли отогнать врага пулеметчики соседей. Атака следовала за атакой. Гитлеровцы попытались зайти в тыл нашим минометчикам. Увидев это, один из пулеметчиков моментально выдвинулся на запасную позицию и скосил фрицев прицельным огнем...

Бой длился целый день. Круташинского ранило. Болдышев заменяет его и умело управляет ротой. Но раненый Круташинский отказывается от госпиталя и возвращается к роте. Еще одна атака — последняя... Бойцы ни на шаг не отступили, оседлав Московское шоссе и заняв оборону на опушке леса вдоль Корделевского ручья.

Красноборский «пятачок» был для гитлеровцев как бельмо в глазу, и они делают еще одну отчаянную попытку захватить его.

Ведя наблюдение, командир орудия сталепрокатчик Николай Гвоздев неожиданно заметил вынырнувший на Московское шоссе средний танк противника с десантом автоматчиков. Танк спокойно катил по шоссе, не замечая замаскированной секциями дощатого забора сорокапятки. Гвоздев тщательно навел орудие и подбил танк, разметав автоматчиков.

Бойцы снова замаскировались, но фашистские снайперы вывели из строя почти весь расчет.

Тяжело двигаясь, на дорогу выполз «тигр». Хотя ижорцы посмеивались: мол, «тигр» отличается от других танков только тем, что дольше горит, тут Гвоздеву было уже не до шуток.

Пока «тигр» цеплял средний танк, Гвоздев подполз к пушке, поймал в прицел башню танка и первым же выстрелом заклинил ее. Но «тигр» все же уполз, таща за собой подбитый танк. До конца дня, пока не пришла подмога, Николай Гвоздев еще не раз отражал атаки немецких танков, так и не покинув своей позиции.

Ижорцы удерживали захваченный рубеж и готовились к наступлению. Чтобы артиллерия могла поддерживать батальон, в цехах завода разработали установку орудий и пулеметов на подвижных лафетах, что было использовано и в других воинских частях.

В январе 1944 года началось стремительное наступление нашей армии по всему Ленинградскому фронту. Командир Ижорского батальона Г. В. Водопьянов получил приказ взять сильно укрепленный узел обороны на высоте «Федоровское». Эту высоту штурмовали через глубокие минные поля.

Взяли одну за другой все три линии траншей. Отсюда, с высоты, фашисты хорошо видели Колпино, отсюда их снаряды несли смерть и разрушение. Варварским обстрелам пришел конец. Последний снаряд разорвался на заводском дворе 23 января. Его осколки никого не задели, а через несколько дней в журнале МПВО Ижорского завода появилось несколько строк:

«27 января 1944 года. 19 часов 45 минут. Блокада Ленинграда снята. Противник больше обстреливать не будет».

А ижорцы, обогревшись и обсушившись в немецких блиндажах, пошли дальше мимо сожженной и подбитой техники врага. Впереди было освобождение Пскова, за что 72-й Отдельный пулеметно-артиллерийский Ижорский батальон стал Краснознаменным. А затем предстояло снова идти жестокой и победной военной дорогой...

Степан Варнавьевич Сорокин захотел показать мне передовую линию обороны Ижорского батальона. Тяжело опираясь на палку, он вышел на улицу Ленина, и мы поехали на автобусе, из широких окон которого хорошо был виден новый зеленый город.

— Во-он в той стороне школа имени Ижорского батальона. Ребята помогают мне, а я им помнить историю,— говорит Сорокин.— Они даже писали сочинение «Мои родственники в Великой Отечественной войне»...— Степан Варнавьевич задумывается и добавляет: — Как же им об этом не писать. Здесь же учатся внуки и внучки батальонцев Михалева, Назарова и Николая Рудзита...

Автобус сворачивает к бывшим поселкам колонистов — ныне здесь угодья совхоза имени Тельмана. Едем мимо улицы Оборонной, в садах которой тоже прячется старый дот.

— С двумя амбразурами,— поясняет Сорокин.— А вот, гляньте, впереди-то. Видите заросший вал? Нет, это не канава. Тут был первый ров... противотанковый. Хорошо бы здесь прошла улица Народного ополчения...

Сходим с автобуса на совхозной площади и идем по шоссе к реке Ижоре. Сорокин оглядывается вокруг:

— Той ночью мы шли на передовую дубовой аллеей. За деревьями дома совсем близко подступали к Ижоре. Квакали лягушки, и тяжело взлетали с воды утки. Да... А Ижора все та же...

Река у излучины лениво катила воды. Все так же неторопливо, как и много-много лет тому назад, когда провожала здешних жителей в военные походы на защиту древнего Новгорода. Все так же плыли листья по воде и всплескивала рыба, когда ижорские броневики обороняли Петроград и шли в атаку по берегам бойцы Ижорского батальона...

Пружинит под ногами трава. Заливается в солнечной голубизне жаворонок, трепеща от восторга крыльями. На зеленом выпасе тычется в бок матери жеребенок.

Душно. Степан Варнавьевич распахивает пиджак, подставляя ветерку грудь, смотрит на пушку, стоящую на постаменте, срывает и мнет в руке травинки.

— Заросла наша траншея — тут-то мы и держали оборону. Полз я вдоль этой дороги, и ничего ближе и милее не было этой серенькой землицы, политой кровью моих друзей...— Степан Варнавьевич помолчал, а потом тихо, как бы сам себе стал говорить стихи:

  Ижорка. Колпинский завод.
  Передний край. Война.
  И снова воет и ревет
  Смертельная волна...
  Земля оглохла от пальбы,
  И, небо заслоня,
  Встают тяжелые столбы
  Железа и огня...

Кто бывал в Колпине, стоял у памятника «Ижорский таран», поставленного в честь подвига ополченцев, наверняка запомнил на нем простую надпись: «Передний край обороны Ленинграда. 1941—1944 годы».

В. Лебедев, наш спец. корр.

Ленинград — Колпино

Просмотров: 5662