Альма Новия и ее друзья

01 декабря 1982 года, 00:00

Альма Новия и ее друзья

Первая лекция

Альма Новия, миловидная черноволосая девушка, объявила, что лекцию о советском здравоохранении прочтет коллега из Советского Союза. Передо мной второй и третий курсы медицинского факультета университета Манагуа. Нужно начинать. Произнести приветствие и дальше по плану прочитать обычную лекцию, какие много раз читал дома, в Союзе. Только здесь не москвичи, не сахалинцы, не свердловчане и не жители Тбилиси. Здесь никарагуанцы. С момента свержения диктатуры прошло всего три года.

Я вспоминаю про слайды, которые снимал в разное время и в разных местах. Часть их — таблицы и графики — готовил специально к лекции. Сейчас обойма их стоит в проекторе.

На экране появилось изображение. Я сошел с кафедры: она не помогала, а отделяла меня от зала. Стал говорить, глядя в глаза сидевших передо мной парней, и здесь не расстающихся с черными беретами «под Че Гевару», девушек, в лицах которых угадываются черты испанских и индейских предков.

Чтобы показать, как велика наша страна, я взял два снимка. Один сделан в Ленинграде, у нашей западной границы, другой — на восточной: извержение вулкана на Курилах. Число километров, разделяющих эти точки, не произвело заметного впечатления на слушателей. Но, узнав, что от одного места до другого больше неделя современным наземным транспортом или полсуток на реактивном лайнере, они удивленно загудели. Для нас это поразительно: от границы до границы Никарагуа несколько часов езды на автомобиле.

Чувствуя интерес зала к рассказу, забываю о волнении. Вижу, как поражает моих слушателей то, что в Советском Союзе свыше миллиона врачей — больше, из расчета на тысячу жителей, чем в любой другой стране земного шара. Для никарагуанцев — а население страны два с половиной миллиона человек — это не только невообразимо большая цифра. Нехватка врачей в Никарагуа сегодня — больной вопрос. Врачей и прежде было мало. А после свержения диктатуры многие медики, наживавшие солидные капиталы, пользуя богатеев, и не гнушавшиеся последней кордобой (Кордоба — денежная единица Никарагуа. (Примеч. ред.).) бедного крестьянина, бежали вслед за Сомосой.

Услышав о том, что до революции на все миллионное население Киргизии было только полтора десятка врачей, студенты отзываются: «Еще хуже, чем у нас!» А узнав, что сейчас эта советская республика обеспечена врачами лучше, чем такая развитая страна, как Италия, уверенно заявляют: «Значит, и мы сможем!»

Альма НовияАльма Новия, представитель организации Сандинистская молодежь «19 июля», заботливо опекающая нас с первых минут пребывания в стране, ободряюще улыбается.

Пользуясь тем, что внимание всех приковано к экрану, оглядываю помещение. Этот дом служил прежде для развлечений ближайшего окружения Сомосы. Одна стена зала снизу доверху из дымчатого стекла. Такой же дымчато-стеклянный свод потолка проглядывает через переплетение балок из темного дерева. Эти стекла гасят дневной свет, и в зале полумрак даже при самом ярком солнце. За стеклами аккуратно подстриженная зелень деревьев, бассейн с голубой водой, покрытые бархатной травой поля для игры в гольф. Продолжая говорить, я подхожу к стене: меня привлекает ряд белых точек. Оказывается, это кнопки. Под ними сохранились надписи: «официант», «повар», «швейцар»... Бывший сервис бывших господ...

Вернувшись к экрану, продолжаю рассказывать о новых методах борьбы с болезнями сердца, недавно разработанных советскими врачами, о самом большом в Европе онкологическом центре в Москве, построенном на деньги, заработанные добровольным трудом на всенародных субботниках. Рассказываю о пересадках почек, о применении лазеров для восстановления зрения, о лечении в барокамерах... Вдруг замечаю перемену в зале. Все по-прежнему смотрят на меня внимательно, но как-то напряженно-недоверчиво. Перестали записывать. Бородач в очках вытянул руку, спрашивает:

— Что это за камеры, о которых вы говорите?

Увлекшись лекцией, я не подумал, что многое, привычное для нас, вовсе не знакомо этим ребятам, еще не отвыкшим от тяжести автоматов и базук. Начинаю снова, подробно объясняя детали, и осторожно двигаюсь дальше. По замечаниям, которыми обмениваются ребята, по глазам, в которых виден восторг, смешанный с толикой сомнения, я вижу, что для них мой рассказ похож на репортаж из будущего...

Положенные на лекцию два часа истекли. Напоследок я предложил тем, кто захочет, взять на память советские пластинки, и показал на коробки, лежавшие на кафедре. Ребят словно сдуло с мест, и аккуратные стопки пластинок мгновенно исчезли...

«Сандино — всегда!»

Небольшой автобус, уже порядком пробежавший на своем веку и потерявший где-то часть стекол и чехлы кресел, выбирается из Манагуа к шоссе, ведущему в Леон. В машине нас шестеро. Трое советских: вместе со мной Геннадий Филатов, художник из Москвы, и комсомольский работник из Ташкента Сервер Оразов. Трое никарагуанцев: молодой водитель Хорхе и двое ребят из Сандинистской молодежи «19 июля» — наша помощь и охрана. В Леоне нам предстоит показать фотовыставку «Советская молодежь». А сейчас, пока планшеты выставки погромыхивают в большом ящике, привязанном на крыше автобуса, мы уточняем, сколько километров до Леона, и размышляем: управимся ли? Должны успеть развернуть и открыть выставку и вернуться в Манагуа сегодня же.

По словам Хорхе, нам нужно проехать около ста километров.

— А сколько это займет времени?

— Трудно сказать... Дорога частью горная, частью разбитая, да и машина неновая.

Водитель похлопал по приборному щитку с зияющими дырами на месте существовавших когда-то индикаторов и счетчиков.

Выехали из города. Дорога круто идет вверх, змеясь по обрывистому склону горы. На полпути к вершине мы останавливаемся на каменистой площадке, прилегающей к шоссе. С нее открывается вид на огромное озеро Манагуа. Далеко внизу блестят конструкции нефтеперегонного завода.

— Эту гору раньше называли Свинцовой,— объясняет Хорхе.

— Почему?

— Здесь расстреливали тех, кто был недоволен диктатурой. Схватят на улице, допросят в казармах, а ночью привезут сюда.

Он подошел к обрыву.

— Ставили вот здесь и поливали свинцом из автоматов. Потому и Свинцовая.

— Сколько же людей здесь погибло?

— Этого никто не знает. Сто, двести, тысяча... Сосчитать невозможно. Студенты, рабочие... Убивали не по одному — группами. Особенно помногу после митингов и демонстраций...

Сколько крови приняла в себя эта земля?! Но жаркое солнце выжгло, обесцветило следы, а тропические ливни растворили, смыли то, что не удалось уничтожить солнцу. Никаких следов, все спокойно. Только шуршит, перебегая от камня к камню, потревоженная нами серо-зеленая игуана.

— Теперь-то это место называют Горой Мучеников,— сказал Хорхе...

Автобус перевалил через гору и покатился под уклон. От быстрого движения упругий жаркий воздух заметался по кабине, немного смягчая невыносимую влажную духоту.

По сторонам шоссе начинаются поля. Торчат невысокие побеги молодого сахарного тростника. Когда он вырастет, станет непроходимым лесом, выше человеческого роста. Без мачете не пробраться. Над зелеными плантациями подрастающего маиса крутятся серебристые хвосты поливальных форсунок. Справа от дороги появляется водная гладь- — это извивается между складками гор озеро Манагуа.

Проезжаем мост через неширокую бурную реку. По обе стороны ее — баррикады из мешков с песком, за ними — люди с винтовками. Судя по одежде, это крестьяне. Нелегко им было покинуть свои поля, забыть на время об урожае и сменить мотыгу на винтовку. Но революцию надо защищать.

Хорхе сбрасывает газ, и мы плавно объезжаем черные асфальтовые заплаты, усеявшие серую ленту шоссе.

— Следы от снарядов,— говорит Хорхе.— Здесь были сильные бои. Раны залечиваются не сразу: ведь прошло всего три года. Еще много нужно восстанавливать, строить. Многим людям пока негде жить.

Мы проезжаем поселки из лачуг-навесов, где у самой дороги возятся чумазые дети. Бедность и грязь — тоже следы прошлого, но надежды на скорые перемены к лучшему чувствуются везде. Даже в названии поселков, через которые мы проезжаем. Вот, например, белыми буквами по листу железа, укрепленного на двух палках, выведено: «Новая заря».

Миновав квартал строящихся двухэтажных домов, шоссе поворачивает вправо и поднимается в гору, на вершине которой, вдалеке еще, возвышается здание старинного собора.

Въехав по улице вверх, мы оказываемся на площади перед собором. Это центр Леона — одного из очагов культуры Центральной Америки, второго по числу жителей города Никарагуа. За стойкость и жертвы, понесенные в войне против диктатуры, его называют теперь Героическим городом.

Поплутав по узким улочкам колониальной застройки, мы наконец оказались у дома, где находился комитет Сандинистской молодежи «19 июля» департамента Леон.

В просторном вестибюле пусто, стены увешаны пестрыми плакатами, стенгазетами, лозунгами. На одном из плакатов — солдаты в форме гвардейцев Сомосы целятся в тебя из винтовок. Подпись: «Это не должно повториться!» Через открытую дверь одной из комнат доносится стук пишущей машинки. На вешалке — плетеная женская сумочка с ярким рисунком и автомат. Рядом — лозунг: «Власть народа не обсуждают, а защищают с оружием в руках!»

Секретарь комитета Рикардо Бальтодано — светловолосый худощавый парень лет восемнадцати — сказал нам, что открытием выставки хорошо было бы завершить работу ассамблеи их организации. На ассамблею собрались представители всех городов и поселков департамента. Для многих ребят это первая возможность познакомиться с нашей страной, большинство из них знает о советских людях только по рассказам, далеко не всегда правдивым. Еще три года назад за доброе слово о Советском Союзе можно было получить пулю...

Через два часа выставка была полностью готова. Экспозиция начиналась ярким плакатом с надписью «Советская молодежь» на русском и испанском языках и изображением серпа и молота. Затем шли фотографии, показывающие, как работает, учится и отдыхает наша молодежь. За многие тысячи километров от Советского Союза, в самом центре Центральной Америки, в городе, где еще недавно серп и молот рисовали на стенах домов под покровом ночи с риском для жизни, теперь улыбались с фотографий делегаты комсомольского съезда, строители БАМа, белозубые донецкие шахтеры. Над разбитым рейхстагом развевалось Знамя Победы, по целинной пашне плыли трактора...

До открытия выставки оставалось еще часа три, и Лаутаро, двадцатилетний секретарь студенческой организации департамента Леон, предложил нам посмотреть город.

Леон по-испански означает «лев». Город широко раскинулся вокруг высокого холма. Большинство домов не выше двух этажей, все гладко оштукатурены и покрашены в светло-голубые, желтые, розовые цвета. Множество белых гипсовых барельефов... Жалюзи закрывают окна от яркого солнца. На одной из улиц мы останавливаемся у небольшого дома, на зеленовато-голубой стене белая табличка: здесь жил великий поэт, гордость Центральной Америки — Рубен Дарио.

Вскоре мы снова оказываемся на центральной площади перед громадой собора. В темную глубину храма уходят два ряда колонн, между ними потемневшие от времени массивные деревянные скамьи.

Перед алтарем с правой стороны у колонны громадный мраморный лев, устало улегшийся за металлической оградой. В нем еще чувствуется немалая сила, но голова уже склоняется на утомленные трудным путем лапы, лежащие на поверженной лире и мраморном щите с надписью: Рубен Дарио. Это могила поэта.

Выйдя на площадь, я снова залюбовался башнями собора, украшенного золотым орнаментом, фигурами атлантов и святых. С величественной торжественностью здания никак не вязалась странная окраска его: вся верхняя часть каменной кладки была покрыта грязно-черным налетом. Лаутаро объяснил, что во время войны с диктатурой гвардейцы Сомосы засели в храме и, прикрываясь толстыми стенами, с высоты расстреливали людей на площади и окружающих улицах. Оказалось, Лаутаро сам участвовал в боях за освобождение города.

— Чтобы не разрушить собор снарядами, нам пришлось поджечь деревянные лестницы: гвардейцев в буквальном смысле выкурили оттуда,— рассказывал он.

По одной из боковых улочек мы спускаемся с площади. Всюду видны следы той жестокой войны, которую вел Сомоса против своего народа. Мы подходим к развалинам казарм, которые были последним бастионом сомосовских головорезов в Леоне. От них остались лишь стены, сплошь исщербленные пулями и пробитые во многих местах снарядами. Бетонная громада дота — словно гигантский череп с темными провалами глазниц-амбразур. Отворив железные ворота, градом пуль превращенные в нелепое кружево, входим во двор. Тихо и знойно. Бетон пышет жаром. Какой же ад был здесь три лета назад, когда в этих раскаленных коробках казарм безумствовал шквал отчаянной перестрелки! Невозможно представить, как через этот ад прошел Лаутаро,— тогда ему не было и семнадцати. А он спокойно объясняет:

— Казармы были сильно укреплены, у засевших здесь сомосовцев было много оружия. Использовали артиллерию и танки. Мы не хотели напрасных жертв и, окружив казармы, предложили гвардейцам сдаться. Обещали сохранить всем жизнь. Но они, за одного своего солдата обыкновенно уничтожавшие целые семьи, никак не могли понять, что нам нужна свобода, а вовсе не месть

Две недели шли тяжелые бои, погибли многие мои товарищи. Когда же нам наконец удалось захватить казармы, в них было поразительно мало людей. Мы стали разыскивать раненых, чтобы оказать им помощь, но не увидели ни раненых, ни убитых. Просто не верилось, чтобы те немногие, кого мы взяли в плен, могли столько времени продержаться без потерь. К тому же мы ведь знали, сколько солдат было в гарнизоне: никто из них не мог прорваться через плотное кольцо окружения. Загадку объяснил один из пленных...

Лаутаро подводит нас к пустому проему двери, ведущему в большое темное помещение. Пол завален обломками бетона, кусками проржавевшего железа. После яркого солнца глаза не сразу различают в сумраке помещения прямоугольный провал посредине пола. Голос Лаутаро гулко отдается в этом каменном мешке:

— Они вырыли большую яму и, чтобы сэкономить воду и продукты, сбрасывали сюда вместе с убитыми и раненых — тех, кто не мог стрелять. Когда мы откопали их, некоторые еще дышали...

Во дворе, у выхода из этого «кладбища живых», я задел ногой какую-то железяку. Она со звоном откатилась, и я поднял ее. Нагретый солнцем металл обжег руку. Это была помятая крупнокалиберная гильза. На ее плоском дне было выдавлено: «Made in USA» — «Сделано в США».

...Мы прощались с Лаутаро поздно вечером — после встречи с учащимися подготовительного факультета университета Леона. Радушно принимавшие нас ребята высыпали во двор, с веселыми улыбками тянулись за значками и автографами. Я попросил Лаутаро написать мне свой адрес. И тут впервые узнал его полное имя — Лаутаро Сандино. Его назвали в честь вождя никарагуанского народа Аугусто Сандино, боровшегося и погибшего за свободу Никарагуа. Сандино жив, он жив в этих молодых и смелых никарагуанцах, провожавших нас скандированием: «Сандино — вчера! Сандино — сегодня! Сандино — всегда!»

Рядом с границей

Едем в Эстели — на север страны, к границе с Гондурасом. Большая часть пути проходит по широкому Панамериканскому шоссе, пронизывающему все страны Тихоокеанского побережья Америки. Шоссе плавно, огибает горы, поросшие невысокими деревьями с густыми раскидистыми кронами. Наш микроавтобус совсем новый, его водитель Рикардо — добродушный, немного застенчивый парень — с гордостью манипулирует блестящими рычажками кондиционера и клавишами радиоприемника, поминутно справляясь у нас через микрофон: «Холоднее? Теплее? Громче? Тише?» На светлых боках микроавтобуса крупно выведено: TURNICA — сокращенное название туристской организации Никарагуа. Надпись привлекает к машине внимание на улицах, и это еще один повод для гордости Рикардо.

Внизу, слева от шоссе,— городок, едва различимый среди густой зелени деревьев. Его выдает высокая белая колокольня.

— Здесь родился Рубен Дарио,— объясняет Рикардо в микрофон,— и город называется Дарио.

Следуя указателю с надписью «Эстели», мы сворачиваем с шоссе: влево уходит асфальтовая лента поуже и тянется, совершенно прямая, по широкой равнине к далеким горам с плоскими, будто срезанными, вершинами.

В Эстели нашей делегации предстоят встречи с руководством местной организации Сандинистского фронта, молодежных и детских организаций, со студентами, учителями, журналистами, профсоюзными активистами.

Над просторами полей кружит самолет, за которым тянется кудрявый белый шлейф удобрений. Рисовые чеки сменяются плантациями лука — грядки зелеными ершиками разбегаются от дороги. Изредка встречаются глинобитные крестьянские дома, окруженные изгородями из колючих столбов кактусов. Под навесами сушатся горы лука, ветер ворошит золотистую шелуху.

Происходящее вокруг вижу между делом, стараясь точно переводить разговор Вячеслава Светличного с Альмой Новией. Поначалу беседа шла о молодежных делах (Вячеслав — руководитель комсомольской организации Курганской области, член ЦК ВЛКСМ, Альма — член национального руководства Сандинистской молодежи «19 июля»). По том заговорили о доме, о семье. Оказалось, что отец Альмы был зажиточным человеком. Родители, жившие в достатке, ничего не жалели для своих детей. Но дети, оставив богатый дом, ушли к партизанам бороться за освобождение народа.

— Два года я работала нелегально и потому не могла видеть родителей,— рассказывала Альма.— После победы революции я опять недолго была с матерью — меня направили в деревню на побережье обучать крестьян грамоте. Когда через год я вернулась домой, наша мама, поначалу вовсе не принимавшая новой власти, уже вступила в народную милицию.

Альма рассказывала об опасной подпольной работе, о жизни партизан в джунглях, о боях с винтовками против пушек и ракет, о боях, не сразу приведших к победе. Говорила неторопливо, четко произнося слова, чуть вытягивая вперед напряженные тонкие губы. О войне рассказывала как-то нехотя. Ясно было, что воспоминания совсем не радуют девушку.

Альма, задумавшись о чем-то, медленно выдохнула струйку голубоватого дыма, держа сигарету в руке. Начав было говорить, я остановился и опять не мог отвести глаза от ее рук.

Я все время стараюсь не замечать этого. Она тоже не подает виду, что у нее что-то не так, как у всех, и, конечно, никогда не заговаривает об этом. Но друзья рассказали, что несколько лет назад — во время борьбы против диктатуры — в руках Альмы взорвалась самодельная граната. Девушка чудом осталась жива, но потеряла обе кисти...

В Эстели — множество ярких цветов, распускающихся после месяцев засухи. Красные, желтые, лиловые шапки деревьев. Улицы живут обычными заботами — открыты двери магазинчиков, между грудами бананов и помидоров, вываленными прямо на тротуары, неторопливо двигаются люди, снуют мальчишки, продающие газеты, торговцы мороженым позванивают в колокольчики, привлекая внимание прохожих.

В одноэтажном, выкрашенном голубой краской домике, с крупной, красными буквами, надписью по фасаду «Сандинистская молодежь «19 июля», разместился комитет этой организации: на шелковом красном полотнище изображен человек с винтовкой в одной руке и книгой — в другой; слова по кругу — «Учеба, оборона и производство!».

В аккуратно прибранной комнате несколько человек. Один из них — с небольшой черной бородкой и усами — знакомит нас с членами комитета и представляется сам:

— Аякс Дельгадо, секретарь.

Нас пригласили в небольшой двор, засаженный деревьями, в их тени был накрыт стол. Душистая жареная фасоль с рисом и холодное пиво — угощение скромное, но достаточное, чтобы подкрепиться и утолить жажду.

Во двор входит молодая женщина в фиолетовом платье с младенцем на руках. У нее строгое, с индейскими чертами, лицо.

— Это моя жена,— улыбаясь, представляет женщину Аякс.— И мой сын, ему уже месяц. Тоже Аякс!

Сквозь редкие прутья ограды были видны горы, мягкими зелеными складками окружавшие город. Заинтересовавшись живописными склонами, я разглядывал их через видоискатель фотоаппарата. Были хорошо видны отдельные деревья и заросли каких-то тропических кустарников, покрытых яркими желтыми цветами.


— А оттуда,— Аякс показал в сторону горы,— кто-то рассматривает нас через оптический прицел винтовки.

Непонятно было, шутит он или говорит серьезно.

— В той стороне гондурасская граница — рукой подать. Вчера на наших пограничников оттуда напала целая банда сомосовцев...

Аякс помрачнел. Его жена отвернулась от горы, закрыв собой ребенка...

Лекция для врачей должна начаться через полчаса, и я тороплю Альму. Ей поручили проводить меня в монашескую школу, аудитория которой арендована для лекции.

Зал постепенно заполняется. В основном пришли люди старше средних лет, почти одни мужчины, они с достоинством раскланиваются друг с другом. Входят несколько человек в зеленой форме сандинистской армии.

Лекция начинается в назначенное время. Все идет как обычно. Альма помогает мне — меняет слайды, в нужный момент нажимая кнопку на проекторе. Но что-то меня настораживает. Не могу понять — что? Все внимательно слушают, однако я чувствую какую-то отчужденность. Неинтересно? Нет, по прошлым лекциям я знаю, чем можно увлечь даже совсем безразличных слушателей. И сейчас вижу, как в глазах временами мелькает огонек интереса. Но тут же — явно сознательно — гасится.

Я с трудом договариваю положенный материал до конца, благодарю за внимание и спрашиваю, какие есть вопросы. Вопросов нет. В лицах все та же окаменелость. Тишина. Только доносится с улицы колокольчик мороженщика.

После продолжительной паузы вежливая благодарность, за которой чувствуется скрытая враждебность. Зал опустел. Альма поняла мое удрученное состояние и как могла успокаивала, говоря, что все было прекрасно. Я перекладывал слайды из обоймы проектора в коробку, и вдруг ко мне подошел полный седой человек в темных очках.

— Вы рассказывали нам о бесплатном здравоохранении, о том, что врачей у вас в СССР больше, чем в других странах,— начал он задушевно-доверительным тоном.— Но давайте говорить откровенно, ведь мы коллеги,— человек огляделся. Рядом никого, кроме Альмы, не было.— Разве нам выгодно, если пациенты не будут платить? От государства мы получим раз в сто меньше, чем от больных. И если врачей будет больше, тогда каждому из нас меньше достанется.

Солидный возраст этого человека, седина и прямолинейность рассуждений при всей их чудовищности говорили о его убежденности в своей правоте. Как ответить ему? Как сказать в двух словах, в чем мы расходимся с ним?

Пока я размышлял об этом, в разговор вдруг вступила Альма.

— Вы предлагаете говорить как коллеги? — переспросила она седого толстяка.— Непонятно: как коллеги-врачи или как коллеги-бизнесмены? Ваши доводы — это расчеты бизнесмена и к медицине отношения не имеют!

Незнакомец пожал плечами, поправил темные очки и направился к выходу.

— Кто это? — спросил я Альму, когда мы остались одни.

— Понятия не имею.— Она опустилась на стул.— Один из бывших...

Альма помолчала и вдруг заговорила снова — с необычной для нее интонацией. Я узнал текст: это были строки Рубена Дарио — то место из стихотворения «Литания Господу нашему Дон-Кихоту», которое в русском переводе А. Старостина звучит так:

От злого уродства,
Что в жажде господства
Смеется над всем,
Чем живет человек,
От ярого скотства
Избавь нас навек!

Владимир Шинкаренко, кандидат медицинских наук
Фото автора

Манагуа —Леон—Эстели— Москва

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 5587