Под сенью грозного Ускарана

01 июня 1991 года, 00:00

Под сенью грозного Ускарана

Между черным и белым хребтами

Кальехон» с испанского можно перевести как «узкий, длинный проход». Уайлас — индейское название высокогорного района, стиснутого с двух сторон могучими андскими хребтами, чьи дыбящиеся вершины напоминают позвонки гигантских доисторических ящеров, окаменевших, но по-прежнему грозных в своем величии. Кальехон-де-Уайлас — так окрестили живописную долину, оазис жизни в скалистой пустыне Анд, которая тонкой зеленой лентой вьется между стенами Кордильера-Негра («Черного хребта») и Кордильера-Бланка («Белого хребта»). Названия эти красноречивы: Черный хребет, расположенный ближе к океану, поприземистёе, с более мягкими очертаниями, тогда как Белый— это мощная симфония рваных, устремившихся в пронзительно голубое небо пиков, выбеленных сединою вечных снегов. Их бесспорный вождь и патриарх—красавец Уаскаран (6768 метров), который дымится постоянно цепляющимися за него облаками. Это высочайшая вершина Перу и пятая — Латинской Америки.

В 1975 году Кордильера-Бланка — самая высокая в мире горная цепь тропических широт — специальным правительственным декретом объявлена государственным заповедником, образовав Национальный парк Уаскаран. А в начале 90-х годов по решению ЮНЕСКО этот уникальный регион Перу объявлен «культурным и природным достоянием человечества».

Дорога в Уарас

Чтобы попасть из Лимы в Кальехон-де-Уайлас можно, конечно, воспользоваться самолетом, который сядет на бетонированной полосе аэродрома близ поселка Анта, однако поездка на автомобиле гораздо интереснее. В этом случае надо сначала проехать 200 километров по асфальтовой змее Панамериканского шоссе, которое вытянулось вдоль побережья, повернуть в глубь материка, и преодолеть затяжной, почти 200-километровый подъем, который с каждым метром становится все круче и круче.
Мотор автомобиля все громче протестует против разреженного горного воздуха, кругах виражей и облегченно вздыхает лишь на перевале близ озера Конокоча, 4100 метров над уровнем моря. От Конокочи берут начало и Кальехон, и река Сайта, которая, собственно говоря, и пробила своим неустанным многовековым трудом этот каньон, дала ему жизнь.

По долине проложено прекрасное шоссе и повеселевшая «тойота» лихо мчится мимо приземистых сельских домиков из необожженного, но хорошо просушенного на солнце кирпича-сырца, мимо небольших, очень живописных городков под черепичными крышами апельсинового цвета. Придорожные встречи быстро показывают, что испанского языка здесь не всегда хватает, надо хоть немного понимать и кечуа. Автобусы, телевизоры и другие атрибуты XX века удивительным образом уживаются с древним укладом жизни, обычаями и традициями местных жителей — индейцев кечуа, потомков великих инков и других доколумбовых цивилизаций.

Вот на обрывистом склоне — и как только они не скатываются вниз — пашет на воловьей упряжке жилистый старик в домотканых штанах, грубошерстном, толстом пончо, ярко вышитой вязаной шапочке-шлеме. У хрупкого деревянного мостика, качающегося над обрывом, судачат, закончив стирку и переводя дыхание после тяжелого подъема от реки с пухлыми тюками мокрого белья, женщины в неизменных шляпах с широкими полями и неглубокой тульей, отделанной войлоком, а иногда — и черным вельветом. Ниже пояса — пышный колокол многочисленных юбок, порой их носят до семи-восьми штук — различной длины. Платья внутренние более длинные, их цветная кайма выглядывает одна из-под другой. Вместо пончо женщины носят длинную шерстяную шаль — льиклью, которую скалывают на груди серебряной булавкой-брошью или просто завязывают узлом. Льиклью ловко заворачивается на спине так, что в ней, как в люльке, помещается малыш или какая-нибудь поклажа. Любимое украшение — мониста, бусы из раковин, цветных камешков или кости, которые уложены плотными рядами, образуют густой воротник. Металлических браслетов индеанки не носят, вместо них запястья и лодыжки перевязываются полосками яркой шерсти.

Из-за поворота вынырнул Уарас — небольшой, Но коренастенький такой городок, настоящий горец. Уарас — административный центр не только зоны Кальехон-де-Уайлас, но и крупного, играющего значительную роль в национальной экономике департамента Анкаш.

Выбота здесь поменьше, «всего» 3100 метров. Воздух после задыхающейся от смога и липких, душных туманов Лимы вливается в легкие обжигающей, чистой струей, кружит голову, как терпкое молодое вино. Дополнительный заряд бодрости получают те, кто останавливается в гостинице «Монтеррей» в четырех километрах от города. Она построена рядом с термальными источниками. Большой бассейн заполнен теплой, бурой водой. После купания в ней усталость от трудной дороги почти растаяла, мышцы вновь налились энергией.

На центральной площади города стоит новый, сверкающий в солнечных лучах памятник Атуспарии. Имя это в официальной истории Перу долгое время замалчивалось. Ведь Педро Пабло Атуспария возглавил поднятое в 1885 году в Уapace одно из крупнейших восстаний индейского населения против произвола властей. Целых четыре месяца, отражая атаки правительственных войск, просуществовала индейская республика, установленная по всей территории Кальехон-де-Уайлас. Восстание было потоплено в крови, Атуспария покончил жизнь самоубийством. Сегодня имя его лишь походя упоминается в школьных учебниках, но бережно хранится в благодарной памяти народа. Памятник сооружен муниципальными властями как уступка настойчивым требованиям населения Уараса. Кстати сказать, организованную в Лиме перуанцами-выпускниками советских вузов первую среднюю школу с преподаванием на русском языке назвали «Атуспария».

Застывший на пьедестале в вызывающе-оборонительной позе, с кавалерийской пикой в руке Атуспария словно старается заслонить своим телом выходящий фасадом на ту же площадь региональный археологический музей. Скромный по размерам, он между тем хранит в своих стенах и зеленом, ухоженном внутреннем дворе богатейшую в Перу коллекцию древнеиндейской каменной скульптуры. Некоторые из грубо вытесанных «идолов» похожи на своих собратьев с острова Пасхи, другие — на степных скифских баб. На тяжелых, массивных стелах скалятся, выбитые резцом, клыкастые морды ягуаров, топорщатся жесткими перьями кондоры, есть и очень сложные рисунки, аллегорический смысл которых вызывает жаркие дискуссии среди специалистов.

Цветы Караса и деревья-«верхолазы»

«Самые высокие горы тропиков» владеют многими геофизическими рекордами. Во-первых, наиболее мощными «тропическими ледниками». Так, глетчер Раймонди на Уаскаране, «прослушанный» сонарами, достигает местами 180-метровой толщины. Абсолютное же достижение принадлежит леднику Пукаирка —240 метров.

А вот на озере Парой (свыше 4 тысяч метров над уровнем моря), по мнению перуанской печати, осуществлены самые высокогорные в мире погружения водолазов. Кстати, сделано это отнюдь не в рекламных целях: водолазы проводили обследование перед бурением специального подводного тоннеля — отводить воду. Парон опасно нависает над «цветочной столицей Перу» — городком Карас. И если из-за дождей или таяния ледников уровень озера начинает резко подниматься, может случиться беда... (На абсолютный рекорд «горного ныряния» претендует перуанский студент Сесар Альфаро Сталь, который в сентябре 1986 года недалеко от Уараса погружался в неопреновом 5-миллиметровой толщины костюме на высоте 5175 метров в воды озера Перолчико, стиснутого с трех сторон ледниками Ишинка, Ранрапалька и Палькараху.)

Карас не просто утопает в цветах: город превратил их в первооснову своего существования. Дело это новое, начатое в 80-е годы по примеру Колумбии, которая, пользуясь выгодами своего теплого климата, отправляет в США и Европу тысячи тонн хризантем, гвоздик, роз, орхидей и совсем экзотических, пряно пахнущих тропических растений.

Я побывал на крупнейшей из местных цветочных корпораций «Флорес Эсмеральда», которой заправляет западногерманский магнат Питер Ульрих. Под плантации отведено НО гектаров хорошо ухоженной земли, в штате — 1600 работников, главным образом женщин. Фирма не скупится на научные изыскания, особенно в сфере генной инженерии. Наиболее высококачественные ее цветы, срезанные, увядают на 5 — 10 дней позже американских и европейских.

Ничего не скажешь, красивы цветы Караса. Но мне все-таки больше по душе их, может, и не столь изысканные, дикие сородичи. К тому же флора национального заповедника не менее уникальна, чем фауна, представленная пумой и очковым медведем, грациозным андским оленем таруку и пронырливой, длинноногой андской лисицей, грызуном вискачей из семейства шиншилловых, похожим на кролика и одетым в роскошную жемчужно-серую шубку, и викуньей — близкой родственницей ламы, чья густая, мягкая шерсть отличается особенно высоким качеством: один килограмм викуньевой пряжи продают на мировом рынке по 150 — 200 долларов.

Самое удивительное из местных растений — пуйя Раймонди. Эта гигантская (до 15 метров высотой) трава относится к семейству ананасовых и встречается только в Центральных Андах, да и там в редких местах. Растет отдельными группами или экземплярами по слегка всхолмленной пуне — высокогорным андским лугам. Наиболее частые «рощицы» их встречаются по дороге в ущелье Кешке, на подходах к леднику Пасторури. Туда я и отправился.

Разбитый, пыльный большак следует руслу речки Пачакота. Пуйи застыли по склонам окрестных гор, словно бдительные, но не таящиеся от врага часовые. Они похожи на перевернутые вверх тормашками пальмы, ибо пышная крона плотных листьев растет у них на нижней части ствола. Каждый лист окантован рядами твердых, острых и загнутых, словно рыболовные крючки, шипов. На некоторых пуйях видны останки погибших птиц, имевших несчастье зацепиться за эту ловушку.

Пуйя Раймонди цветет один раз в жизни, примерно сто лет спустя после рождения. Потом погибает. Возраст каждой индивидуален и, казалось бы, в любое время можно найти хоть несколько растений в цвету. Ан нет. Выслужившие свой срок ветераны, словно сговорившись, надевают свой пышный наряд все сразу, раз в 4 —5 лет. Выбор этот неизменно приходится на особенно теплый, а то и переходящий в засуху, период. Мне повезло: именно эта пора наступила в ущелье Кешке.

Цветущая пуйя — незабываемое зрелище: сплошной, до 13 метров длиной ковер из 15 — 20 тысяч бело и желто-зеленых цветков (абсолютный мировой рекорд), которые, завязавшись в плоды, дадут в итоге около 10 миллионов семян. По мере созревания семян ствол пуйи высыхает и словно обугливается. На солнце он отливает тогда вороненым, металлическим блеском и похож на оплавленную, устремленную в небо космическую ракету.

Пастухи не любят пуйю, ибо в их колючих объятиях нередко запутываются, выкалывают себе глаза овцы. Скотоводы мстят поджогами. Горящие в ночной темноте канделябры обреченных растений — печальное, тягостное зрелище.

Еще одна андская диковинка — дерево кеньюа. Вокруг упоминавшегося уже озера Льянгануко, что лежит между ледниками Уаскарана и Уандоя на высоте 3860 метров, кеньюа образует густые заросли, целые галерейные леса. На первый взгляд кажется, что шелковистая кора их постоянно лопается, свивается лентами, и деревья, причудливо изогнутые, переплетающиеся ветвями, стоят обнаженные, телесно-розового цвета, как девушки-купальщицы, кокетливо пробующие ногой, не слишком ли холодна вода горного озера. Прозрачный и гладкий, как зеркало, аквамарин его отражает и деревья, и камышовые метелки, и медленно плывущие высоко в пронзительно-индиговом небе облака.

На самом деле кеньюа — самый дерзкий из «верхолазов» Южной Америки, единственное из деревьев, выживающее на высотах до 4350 метров над уровнем моря — кору не сбрасывает. Висит потемневшей шелухой лишь ее верхний, отмирающий слой, а остальные, толстые и гладкие как пергамент, окрашены такой розоватой злостью, что ложно создают впечатление наготы.

Да и как бы он иначе, раздетый, уцелел бы под ледяным дыханием ветров андского высокогорья. И так приходится прятаться от них в крутостенные котловины, образцом которых как раз и является чаша озера Льянгануко.

Когда рушились горы...

Восхищаясь красотами «перуанской Швейцарии», не следует забывать, однако, что Уаскаран грозным считают не только альпинисты, не раз штурмовавшие его коварные склоны. 20 лет назад страшная судорога рябью мощных подземных толчков прокатилась по этому краю. Много бед принесла она. Особенно пострадал город Юнгай, на который, выброшенное из своего ложа, смертоносным селевым потоком обрушилось такое идиллическое сегодня озеро Льянгануко.

Путь на Юнгай лежит на север от Уараса, вниз по правому берегу реки Сайты. Едва успела рассыпаться, как разбегающееся от автомобильных гудков овечье стадо, мозаика домиков поселка Каруас — из-за поворота открылся фантастический, похожий на лунный, ландшафт. Боковая долина, отделенная от полотна шоссе звонким ручьем, который сбегает к реке по ирригационной канаве,— это сплошь обезображенная, вздыбившаяся, мертвая земля, оскаленная обнажившимися породами и огромными глыбами, скатившимися с гор.

Ярко светит горное солнце, на горизонте пляшут буйные краски соседних склонов, а над тихой долиной Юнгая словно нависла холодная тень не такой уж давней трагедии. Вся она — гигантское, усыпанное крестами кладбище, многие распятия стоят прямо на валунах-убийцах. Искореженные, заплетенные в хитроумные узлы куски металла, — в них с трудом распознаешь раздавленный автобус. Там, где некогда располагалась заполненная цветами Пласа-де-Армас, — традиционная для латиноамериканских городов площадь Оружия со зданием муниципалитета и церковкой, сейчас сиротливо торчит лишь чудом уцелевший кусок кирпичной кладки да стоят четыре горестных пальмы во вдовьем платье: с почерневшими, словно обугленными стволами, они медленно умирают на затвердевшей под каменным панцирем почве.

Землетрясение и вызванный им горный обвал, похоронившие Юнгай, случились 30 мая 1970 года. Из 36 тысяч юн-гайцев уцелели лишь немногим более 3 тысяч человек. Как и Юнгай, практически исчезли с лица земли Кахакай и порт Касма на океанском побережье. На 70 — 95 процентов были разрушены Уарас, Уальянка, Сайта, Ромабамба, Аиха и Каруас в Кальехон-де-Уайлас, крупный порт Чимботе и город Уармей на прибрежной полосе. 70 тысяч погибших, 150 тысяч раненых, 20 тысяч пропавших без вести и 800 тысяч оставшихся без крова — таков страшный итог стихийного бедствия.

Возле одного из крестов знакомлюсь с красивой девушкой в белой, городского покроя юбке. Ее зовут Виолетта Ан-хелес Гарсиа.

— Здесь погибли моя мама и двое маленьких братишек. Отец погиб неподалеку отсюда: он в то время работал на побережье, на плантациях кошенили. Беда случилась в воскресенье, и он как раз подъезжал к Юнгаю, чтобы навестить семью. Его раздавил валун. Меня же спасло то, что накануне я поехала провожать сестру на учебу в Чимботе: все-таки на океанском побережье еще можно было уцелеть.

Неподалеку от мертвого Юнгая, за поворотом дороги, огибающей холм, расположился новый Юнгай, зеленый и жизнерадостный. Слово «русский» здесь произносят с большим уважением: свежа до сих пор благодарная память о врачах, спасателях, строителях из далекой Советской страны, пришедших на помощь перуанцам в лихую годину. Новый Юнгай словно перенесся из среднерусской полосы: здесь осталось около 90 домов, слаженных нашими строителями, в них до сих пор живут, так и называя — «русскими домами». А в Вичае — местечке рядом с Уарасом я подошел поклониться простому памятнику: четырехгранному высокому каменному столбу с неотшлифованными выступами и мемориальной доской на русском и испанском языках:
«22 советским товарищам, погибшим в авиационной катастрофе на пути в Республику Перу. Вы спешили на помощь пострадавшим от землетрясения. Мы работаем здесь, помня о вас. — От членов советской экспедиции».

У подножия памятника лежали скромные, простые полевые цветы.

Под знаком ягуара

Дорога, а вернее — бездорожье карабкается по отвесным горным склонам, поднимается к самым ледникам. На перевале Кауиш я впервые за время пребывания в Перу потрогал снег, прежде чем нырнуть в 500-метровую темную пасть узкого и низкого тоннеля, пробитого сквозь толщу скал на высоте 4800 метров и почти сплошь состоящего из глубоких ям с ледяной водой. На днях прошли ливневые дожди, местами машина вязнет, буксует, глохнет на подъемах. Разъезд со встречными, тяжело урчащими грузовиками — целая эпопея: порой приходится сдавать назад 300 — 400 метров в поисках приемлемого «пятачка». Правда, финал изматывающего 62-километрового путешествия стоит этих усилий.

Последний головокружительный спуск в глубокое ущелье — и мы у цели, по другую сторону Анд. Культура Чавин (от кечуанского «чаупин», что значит «центр») берет начало в 1150 году до н. э. и считается первой высокоразвитой цивилизацией на земле Перу, прародительницей всех остальных, включая империю инков. Ее окончательный закат, причины которого ученым пока не известны, пришелся на IV век до н. э.

Внешне чавинский комплекс не производит большого впечатления, поскольку его основные сооружения до сих пор скрыты от глаз многометровым панцирем земли и камней. Попытку вырвать Чавин из этого плена, второй раз открыть для мира строгую красоту храмов, сложенных из тесаных плит базальта, диорита, гранита и песчаника, предпринял в 1919 году известный археолог Хулио Тельо. Однако затянувшиеся дожди последующих лет изменили русло реки Мосна, на левом берегу которой стоит Чавин. Вода снесла почти треть построек. А селевый обвал 1945 года полностью завалил место раскопок, нанес им большой ущерб.

Сейчас можно попасть лишь внутрь пирамиды Позднего храма. Двери с толстыми металлическими решетками защищают вход в две подземные галереи. Главная достопримечательность одной из них — знаменитый «Лансон» («Большое копье»): гигантский, почти 5-метровой длины каменный монолит, перегораживающий сплетение четырех узких проходов главного святилища. На «Лансоне» высечено стилизованное изображение верховного чавинского божества. По глубокой выемке, петляющей в форме змеи, когда-то стекала жертвенная кровь людей и животных, закладываемых на алтаре верхнего этажа. Чавинские жрецы были хорошими гидрологами и акустиками: внутри храма устроена целая сеть подземных водостоков, создававших таинственные шумы и звуки, вселяющих благоговейный страх в сердца прихожан.

Чавин задает ученым много загадок. Жаркие споры идут по поводу символики многочисленных и порой крайне сложных по композиции изображений, выточенных на плитах, колоннах и порталах Чавина. Сторонники «андской колыбели» комплекса утверждают, например, что атрибуты крупной дикой кошки относятся к пуме, хищной птицы — кондору. Другие считают, что строители Чавина пришли сюда из джунглей амазонского бассейна: ведь речка Мосна впадает в Мараньон, который, слившись потом с Укаяли, рождает Амазонку. Следовательно, клыки и когти демонстрируют мощь ягуара, изогнутый клюв и широкие крылья принадлежат гарпии, а на уанке — цилиндрической диоритовой колонне религиозного назначения (известной также как «обелиск Тельо») высечен амазонский крокодил.

Недавно в Чавине была сделана новая любопытная находка — каменная стела, возможно, служившая ранее плитой алтаря, со схематическим изображением созвездия Орион, окруженного контуром пумы-ягуара. Орион в астрономическом календаре чавинцев относился к августу и времени сбора урожая. Кстати, на кечуа название созвездия звучит как «Чоке Чинчай», а слово «чин-чай» переводится как «ягуар». Чинчайсуйю — «регионом ягуара» — назывался позднее северный из четырех основных административных районов инкского государства.
 
Семь звезд Ориона, вероятно, объясняют магическое значение, которое придавали этой цифре древние чавинцы. В частности, на одной из плит Позднего храма изображена процессия из семи гарпий-кондоров; восьмая птица развернута им навстречу.

В срочных мерах по спасению нуждается, впрочем, не только Чавин. Под угрозой — экологическое здоровье всей заповедной зоны. Об этом идет у нас разговор с Хосе Сотело Мехиа — сотрудником префектуры департамента Анкаш и службы гражданской обороны. Он выкладывает одну за другой на стол подернутые желтизной фотоснимки 20-летней давности. На них запечатлены некоторые из пиков Кордильеры-Бланка, видимые из Уараса невооруженным глазом: Сан-Кристобаль, Рима-Рима, Кашан, Чуруп и другие. Потом Хосе выстраивает рядом вторую, блестящую свежим глянцем галерею «портретов» тех же самых андских патриархов.

Разница очевидна: снежные и ледниковые шапки «братьев Уаскарана» уменьшились, сжались, ссохлись как шагреневая кожа, подернулись нездоровым, тускло-свинцовым налетом. Причина этого феномена — считает перуанский специалист — растущая хозяйственная деятельность человека. С каждым годом разбухающие от фабричных и заводских корпусов, все более плотных транспортных потоков крупные города увеличивают выброс в атмосферу вредоносных поллютантов, которые, в том числе, усиливают так называемый «парниковый эффект». По наблюдениям многих ученых, медленно, но неуклонно поднимается, в частности, температура воды в Тихом океане, атмосферы расположенных по его берегам регионов, включая Перу. Вот и подтаивают «вечные» ледники, сочится влагой, оплакивая увядающую красоту, «королева Анд» — вершина Альпамайо. Свою разрушительную лепту вносят также большие и маленькие горнодобывающие предприятия, разбросанные по территории заповедника. Даже когда они ограничиваются только добычей минералов, отправляя сырье на переработку в Кальехон-де-Уайлас или на Косту — прибрежную зону Перу, ущерб от их деятельности все равно велик. Горные склоны разъединяют язвы пробиваемых в их теле штреков, они содрогаются под тяжелой поступью натужно ревущих моторами рудовозов, а уж когда грохочут динамитные заряды, разрывая им внутренности, гул этот разносится далеко окрест, срывая лавины с набухших снегами скальных козырьков. Особой болью отзывается звон пил и топора в и без того не густых древесных рощицах горных ущелий. Их рубят на дрова, жилые постройки, мебель, домашнюю утварь. Неприхотливым обитателям индейских селений древесины требуется не так уж много. Но с ростом туристической индустрии растут, увы, потребности строительных подрядчиков, содержателей кафе и ресторанов, поставщиков древесного угля. Они рубят сук, на котором сами же и сидят.

Другая отличительная черта Чавина-большие каменные «набесас нладас»-«головы на кольях». По версии X. Тельо, они символизируют головы-трофеи, отрезанные у побежденных врагов. В стенах храма прорубались Квадратные ниши, в них закреплялись колья, венчаемые каменными головами, которые выступали таким образом из стен, украшая и «охраняя» их. Сейчас большинство из уцелевших после селя 1945 года чавинсних голов разъехалось по различным музеям страны, а те, что остались на месте раскопок, перенесены во внутренние галереи для большей сохранности.

Кальехон-де-Xаилас — Уаскаран — Лима

Сергей Свистунов, корр. «Правды» — специально для «Вокруг света»

Просмотров: 5128