Макушка лета

01 декабря 1982 года, 00:00

Макушка лета

На Печоре, в Усть-Цильме да окрестных селах, живет прекрасный народный праздник — красная горка. Красная изба, красный угол, красная рожь, красна девица, красно слово... На что богат и речист, разливист русский язык, на что искусен и находчив в выражениях, а тут как пластинку заело, будто и слов других нет — светлый, нарядный, лучший, веселый, цветущий, отрадный, красивый, прекрасный, превосходный — ан нет, красный, и все тут. Должно, еще от Ярилы Красна Солнышка пошло — нет эпитета выше. Так и с красной горкой.

Да и слово «горка» означает не только бугор на земле...

Сошлись в названии «красная горка» два понятия; так и сам праздник стал и местом игрищ, и порой брачных союзов, и пиком веселья, и вершиной трудового года. С весны до середины лета водил народ горки-хороводы. Но главная горка падала на 12 июля, на самую макушку лета. После этой горки — сенокос, быть может, самое высокое, пиковое событие для этого животноводческого края, залог благополучия в будущем.

Усть-Цильма — место, конечно, не близкое, дорога туда только по реке да по воздуху, но из Москвы с пересадкой в Сыктывкаре за день добраться можно. И село само не отшельником смотрится — старые, столетние двухэтажные избы обшивают тесом, красят веселой краской. По преданию, заложили село это Б середине XVI века новгородцы, осваивавшие новые охотничьи угодья и земли. Потом бежал сюда в поисках воли крепостной люд, уходили таежными тропами от гонений староверы, несли с собой древние книги. Рыбу ловили белую и красную, зверя били, пашню огнем от лесов расчищали. Шли века, внося в жизнь перемены, а память народная крепко хранила традиции...

Так и дожила красная горка до наших дней.

...Никаких внешних примет готовящейся горки глаз поначалу не улавливал. Улицы были, пожалуй, даже менее оживленны, чем обычно. Лишь изредка по деревянным мосткам дробно простучат сапожки. Да суетятся телевизионщики, готовя свою аппаратуру. А за толстыми бревнами стен сейчас, конечно, открывались кладовые, сундуки, утюжились сарафаны, шелестели шелка, прихорашивались хороводницы...

Но до горки было еще далеко — день рабочий, и начаться она могла не раньше семи вечера. Трудно передаваемое это ощущение — ожидание горки — словно растет электрический заряд и передается тебе с колыханием воздуха напряжение, возбуждение. А вдруг непогода? И вправду, к обеду сдвинулись со всех сторон на Усть-Цильму облака, уплотнились в тучу, которая так и осталась висеть над селом, оставив лишь узкую желтую полоску по всей линии горизонта.

В семь вечера и улицы, и зеленая лужайка за Домом культуры — стадион, где должна быть горка, оставались пустынны и тихи. Нетерпеливое ожидание перерастало в разочарование: неужели не состоится?

И только ближе к восьми на центральной улице стали появляться женщины в старинных нарядах. По одной, по две гуляют, как бы невзначай очутившись здесь, ни о каком празднике будто и знать не знают, ведать не ведают. Пройдут неторопливо, с бесстрастными лицами, остановятся, перемолвятся с подружками — и дальше.

Вдруг с дальнего края села послышалась песня. Она приближалась. С другого конца ей отозвался кто-то, затем она эхом прозвучала с боковой улицы, и вот к центру села приблизилась группа поющих боярынь во главе с крепким мужчиной в строгом костюме, при галстуке и орденах. Горка началась! По рассказам, по тому, как уверенно мужчина запевает куплет за куплетом, узнаю одного из главных хороводников, боевого ветерана, полного кавалера ордена Славы Кирилла Матвеевича Чупрова. С его появлением вмиг ожили улицы, поплыли по мосткам пары, тройки горошниц. На поляне они собрались в яркий букет.

Совсем уже смеркалось, когда Чупров, расставив должным образом хороводниц и взяв за руки двух из них, завел новую песню и двинулся по кромке поляны. Началась первая фигура горки — «столбы». И в этот момент из-под края лохматой фиолетовой тучи блеснул золотой луч и зажег червонным золотом парчу и атлас хороводниц...

Медленно-медленно, крохотными, незаметными шажками движется нарядная река. Но вот последняя тройка выдвигается чуть в сторону — сарафаны до земли, шагов не видно, и кажется, будто плывут они чуть быстрее самой реки. Обгоняют ее, становятся в голову процессии, а позади тем временем повторяют их маневр. «Столбами» ходят долго, игра продолжается, пока не перейдут все хотя бы по разу.

Столбы, столбы... Да никак это долетевший до XX века отголосок древнейшего обряда ставить настоящие деревянные столбы — символы продолжения рода! Говорят, это единственная из восемнадцати фигур горки, в которой не участвовали мужчины — они присоединялись к девушкам после нее.

Хоровод между тем растет, подходят пришедшие с дальних концов села. Поблескивая орденами, Чупров закручивает горку в спираль, соединяет ее в огромный — на сотню сарафанов — круг, артистично перестраивает в шеренги, в квадрат, вновь в круг... Сменяют одна другую игры.

Сплетаются девицы руками в одну косу, плывут лебедушками, склонив набок голову:

Заплетайся, плетень, заплетайся!
Ты завейся, труба золотая!

Первая пара поднимает дугой руки, и под арку проходит вся змейка. А теперь уже:

Расплетайся, плетень, расплетися,
Ты развейся, камча кружчатая!

Твердая поступь, поклоны низкие, горделивая осанка, лица неподступные. Танцевальные узоры меняются, а вот и новая игра — венки вить. Платочки-венки на землю кидают...

Подыскался паренечек —
Перенял он мой платочек...
Ты отдай венок, пожалуй,
За тебя я замуж не иду —
Спереди некрасовитый
И совсем не становитый...

Парень поднимает платочек, настроение у девицы меняется:

Ты отдай венок, пожалуй,
За тебя я замуж пойду.

Вновь становятся горошницы на две стороны — «просо сеять»:

А мы просо сеяли,
Ой, дид-ладо, сеяли.

Сеют, урожай собирают, любят, женятся, род продолжают — все можно сказать языком народной хореографии. До чего удивительна, оказывается, природа этого праздника — красной горки! Вся жизнь крестьянская со всеми представлениями и образами, трудом и отдыхом, горестями и радостями вплелась в ее хороводы и песни. Воистину — простор уму, разгул душе. А ведь это не просто череда игр и хороводов, это театр, настоящий театр, в котором действо еще не оторвано от реалий жизни...

И вдруг чинность и степенность горки сдуло первыми же трелями гармони: кадриль, пляски, частушки — все парчовое великолепие смешалось в вихре. Представление было окончено, занавес опущен — и хлынула лавина народного веселья. Задыхалась, стонала гармонь, где-то далеко-далёко за СИНИМ лесом садилось, провожая горку прощальными отблесками, полуночное солнце. Горка не таяла до петухов и лишь под утро стала растекаться с тихими песнями по селу.

А утром Усть-Цильма вышла «страдать сено». Многие в нарядных сарафанах. Лица были умиротворенные и счастливые — как бывает, если в душе живет праздник.

Александр Миловский

Усть-Цильма, Коми АССР

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 6602