Идите от колодца

01 ноября 1982 года, 00:00

Идите от колодца

Со двора доносились звонкие удары. Я сразу понял, что жестянщик Болду уже начал работать. И что птицы кричали не из сна, а наяву... Их разноголосый, резкий гомон вдувало в раскрытое окно вместе с теплым утренним воздухом. И звуки эти, казалось, отражаются от оконных стекол, от блестящего чайника вместе с солнечными бликами...

В село Табаны я приехал ночью и теперь, при свете утра, внимательно рассматривал мастера.

Он сидел под окном на низком деревянном чурбаке, чуть склонив голову. Сверху мне было хорошо видно, как кончики его густых черных волос вздрагивали при каждом взмахе руки. Молоток взлетал и резко опускался на зубило. Еще несколько ударов — и он замкнул овальный рисунок. Потом взял другую пластинку и стал рассматривать на ней карандашные узоры. Мне показалось, что сейчас жестянщик Болду похож на живописца за работой: отрешенное, замкнутое лицо, ярко-голубой берет...

— Скажите, Болду, вам никогда не хотелось стать художником?!

Он вздрогнул и поднял голову. Удивленно посмотрел на меня:

— А... а, это вы... Я и так хорошо зарабатываю...— Он немного подумал.— И потом, меня все называют художником... Но лучше посмотрите сюда.— Он взял кусочек оцинкованного железа с рисунком.— Это будет шпиль колодца. Здесь,— показал на край пластинки,— будет аист, здесь — виноградная гроздь.

Разговаривая со мной, он, не глядя на зубило, снова застучал молотком и залепил себе по пальцам. Болду начал сыпать проклятия, а когда успокоился, встал и громко крикнул:

— Кажется, пора завтракать!

По застекленной веранде бесшумно задвигалась его жена.

— Идут люди ко мне, просят — сделай колодец,— присаживаясь за стол, говорил мастер.— Раньше мало шли. Сейчас много. Из других сел приезжают. И с Украины тоже... Было и такое — вдоль нашей олимпийской трассы колодцы украшал... Одну минуту! — Болду вскочил из-за стола и исчез в соседней комнате. Вернулся с торжественным лицом. Локтем смахнул со скатерти крошки.— Вот,— сказал,— мой диплом,— и положил передо мной красную глянцевую папку. Я раскрыл ее и прочитал, что в 1979 году Болду М. Д. принимал участие во Всесоюзной выставке произведений мастеров народных художественных промыслов. Его колодец выставлялся на ВДНХ.

— Мне говорили,— сказал я, возвращая ему диплом,— что здесь, на севере Молдавии, первым мастером, который украсил колодец металлом, были вы. Это так?

— Первым... у нас в селе. На Земле трудно быть первым. Пойдем смотреть мастерскую?

Мастерская находилась тут же, во дворе дома. Из нее доносился перезвон. Было воскресенье, но, видимо, работа началась с самого утра. Работал старший сын Болду, девятиклассник Михаил, работал младший, семиклассник Дима, а за длинным деревянным столом восседал отец самого Болду. Он большими ножницами фигурно обрезал жестяную пластину. Из окошка падал свет на Марию, ученицу жестянщика. Она переносила рисунок с трафарета на металл.

На белых стенах висели образцы орнаментов — от самых простых, похожих на гребенку, до сложных, затейливых, будто сплетенных из множества серебристых нитей.

— Пока еще из двухсот колодцев, что я сделал, одинаковых нет.— Болду посмотрел на сыновей так, будто ждал подтверждения своих слов.— А вот мой первый узор,— он встал на табурет и снял со стены зубчатую пластинку с ровным рядом горошин-отверстий.— Я делал это долго. Сначала все не получалось. Потом все получилось. Мы с отцом для крыш этот узор резали. Дальше я придумал это...

Он показал пустотелый, похожий на банку предмет, иссеченный дырочками, лепестками, ромбиками, зигзагами.

— Называется вазон,— пояснил Болду,— надевается на кончик водосточной трубы для украшения. Вначале труднее всего было придумать узор, такой, чтобы хорошо смотрелся на металле, не утяжелял его, а делал легче и прозрачнее...

— А колодцы? — спросил я.— Сколько надо времени, чтобы украсить колодец?

— Три недели. Может, три месяца. Как повезет. Я часто придумываю одно, получается другое. Рисунок меняется в работе. Ы-ы-м...

— Импровизация,— нашел нужное слово девятиклассник Миша.

Потом Болду начал говорить, какой путь проходит лист жести, прежде чем превратится в изящное украшение. Он рассказывал, как вычерчивается рисунок на бумаге, затем переносится на картон — изготавливается трафарет. С трафарета — на лист оцинкованного железа.

— ...Наступает черед ножниц, молотка, разных зубил и... ын...

— Интуиции! — опять подсказал сын.

— Когда узорчатые пластинки готовы, их можно собирать — скреплять болтами и клепками,— продолжал рассказывать мастер.— Чем выше располагается узор, тем рисунок должен быть крупнее. И готовую колодезную крышу можно устанавливать над срубом. Сейчас мы делаем из жести не только крышу, но и весь колодец. Маленький металлический домик получается. Теремок... Чем больше металла, тем больше,— Болду покосился на сына,— фантазии надо.

Болду, увлекаясь, говорил все быстрее. Он показывал мне зубила и снова пускался в объяснения, как он закаляет металл по своему особому рецепту в сельской кузнице. Потом мастер схватил со стены, как клинок с ковра, изогнутый металлический серпик и раскрутил его словно пропеллер цепкими пальцами... И тут посыпались слова «чеканка», «насечка», «угол»... Тогда я не выдержал и попросил его не торопиться. Болду снова заговорил о металле. Но теперь как о чем-то живом и одушевленном, раздумывая над каждой фразой:

— Иногда его надо обмануть, обхитрить. Он же капризный бывает, как девка! Надо, чтобы была в нем легкость. Чтобы прозрачным казался, хрупким, ломким. Стеклянным казался. Тогда засветится. Солнце упадет на колодец, загорится он, изнутри загорится. Будто свет кто поставил!.. Вокруг...

— А ведь и деревом можно красиво оформить,— сказал я, вспомнив недавно виденные мной деревянные колодцы.

Болду изучающе посмотрел на меня. Ответил медленно и тихо:
— Меня отец учил с металлом работать. Отца моего учил дед — кузнец. А деда — прадед... Кузнецом он был. Тоже...

Глубокой ночью мы вышли в сад. Не спалось. Сидели на двух деревянных чурбанах — тех самых, на которых Болду колотил утром свои изделия. От запахов цветов и трав воздух казался густым, жирным, как сама молдавская земля, питавшая соками поля, сады и виноградники. Лохматыми, темными копнами разбегались по саду яблони. Тихо трещали их ветки. Низко плавали звезды. Мастер сидел и смотрел в небо, потом сказал:

— Говорят, в доме, над которым погасла звезда, родятся счастливые дети. А колодцы, если послушать стариков, надо рыть там, куда вонзаются звездные осколки...— Он протянул руку и склонил к себе большую розетку подсолнуха.— Мой узор,— сказал Болду.

— Как это?

— Рисовал его лепестки, потом выбивал их, вырезал... Посмотришь вокруг, найдешь много узоров, которые надо делать.— Мастер наклонился и сорвал травинку.— Травинка плавная. Чтобы повторить на металле ее линию, надо работать день, два дня, три... Много работать. Много не спать. Когда я придумывал свой первый колодец, не спал несколько дней. Мало знал, мало умел. Рисовал только циркулем.— Он рассмеялся этому словосочетанию.— Но очень хотел сделать. И сделать красиво, чтобы люди сказали: «Жестянщик Болду умеет украшать колодцы!» Потом отец помогать мне стал.

— Так это отец учил узоры делать?

— Он крыл крыши. Да и время было другое. Это сейчас люди дома отделывать стали. Колодцы украшать. Так жить, наверное, веселее...

Утром следующего дня Болду повел меня смотреть свою последнюю работу. Но прежде подвел к тому первому колодцу, что украсил он десять лет назад. Колодец стоял напротив его дома.

— Первого ребенка всегда любишь больше остальных. Попробуем воду? — И Болду снял с крючка ведро.

Завертелся колодезный валик, зазвенела цепь — и колодец ответил усталым скрипом. Металлические кружева на крыше блестели, как вода, плеснувшая через край ведра. А шпиль колодца с аистом и виноградной гроздью — символом молдавской земли — напомнил мне прошлое утро и Болду за работой.

Однажды я видел и огромного металлического аиста — колодец у дороги. Аист кланялся — опускал голову, стоило потянуть за цепь в его клюве. Цепь опускалась в большой каменный кувшин — сруб...

Мы пили ледяную воду. И вода эта наверняка казалась Болду самой сладкой на свете.

Видел я и его последний колодец — целиком сооруженный из жести. Издали он показался мне воздушным. Изящный и легкий, он отражал свет, как хорошее чистое зеркало...

Через день я уезжал. Болду пошел меня провожать. Когда, наконец, скрылся за углом большой дом мастера с голубыми стенами и мы остановились у перекрестка, он сказал:

— Пойдешь прямо, увидишь колодец. От него — налево. Там будет большая дорога. И по ней... Держи на колодец!

«Держи на колодец». Я слышал эту фразу в дороге не раз. Она звучала, когда люди объясняли, как добраться до нужного места. Колодцы были маяками, ориентирами, от которых отсчитывали пространство, и, как правило, колодцы выводили к дорогам... Но не только километры, жизнь иногда начинали отсчитывать от этих красивых построек. Мне рассказали об одной свадьбе, на которую гость пришел без подарка и сказал, что на следующий день начнет строить у дома молодых колодец — он-то и будет свадебным подарком. И с первыми лучами солнца человек этот вонзил в землю лопату. А родится в том доме ребенок, колодец, возможно, назовут именем новорожденного. В Молдавии принято называть колодцы именами людей, чаще всего их создателей. Мне попадались колодцы Иона, Андрея, Григоре, Валентина, Михая... Есть и родники, которые носят имена писателей, революционеров, государственных деятелей. Я видел Суворовский извор — источник, из которого, по преданию, пил воду полководец. В селе Волчинец — колодец Стефана Великого. Молва гласит, что великий господарь останавливался в этих местах и велел воинам пить воду из родника, протекающего вблизи его шалаша. Около села Долна есть родник Земфиры — говорят, здесь Пушкин встречался с красавицей дочерью старейшины цыганского табора. Именем Михаила Эминеску назвали родник у села Реча. На камне, что обрамляет воду,— слова его стихотворения:

О чем таинственно журчишь,
Источник сладкой песни?

Построить колодец — значит утвердить себя в глазах окружающих, оставить о себе память. Ведь и вода в молдавском фольклоре — символ вечности и бессмертия.

Мне хотелось встретиться с колодезным мастером — фынтынаром, человеком, с которого, собственно, и начинается строительство колодца, с тем, кто умеет искать воду, не пользуясь сложными, хитроумными приборами. И воду эту находит...

Желтая, как цветок молодого одуванчика, машина ГАИ стояла у зеленого забора. Из-под машины торчали ноги, обутые в черные форменные ботинки. Я рассматривал их, пока мои собственные ботинки не привлекли внимания человека, лежащего под колесами.

— Вы ко мне?! — донесся голос.

— Мне нужен Заватин, Иван Заватин.— Я присел на корточки, чтобы все-таки видеть своего собеседника.

— Случилось что-нибудь?

— Мне говорили, что Заватин колодцы роет...

Человек выполз из-под колес и тщательно вытер руки травой

— Да... Заватин — это я сам.

В большом, как летное поле, квадратном дворе городского ГАИ гремела музыка. Оркестранты в фуражках репетировали какой-то марш. Я вздрагивал от каждого удара барабанов и меди. Иван, плавно протирая ветровое стекло, спокойно рассказывал:

— Однажды я встретил колоде в открытом поле. Красивый, цветной только-только, видать, краской обновленный. А жилья близкого не видно. Напился я, вдруг слышу, идет кто-то. Старик... «Дай,— говорит,— мне напиться». И спросил я тогда, зачем стоит здесь этот колодец, никому! вроде бы и не нужный? «А разве знаешь ты, в каком месте земли тебе питий захочется? — отвечает старик.— А тут поле рядом, виноградники. Работать люди приходят. И мы с тобой, случайные путники, не помянем ли добрым словом того, кто сделал здесь этот колодец?..»

«Так кто же поставил его?» — спрашиваю.

«Люди говорят, дед Григоре его звали. Детей у человека не было. Одиноко жил, как дерево на опушке... Тут старость подошла и забеспокоила человека — что оставит он после себя на земле? Вот и решил колодец для людей построить. И тогда жить стал спокойно...»

Уже потом, когда разошлись мы в разные стороны,— рассказывал Заватин,— я подумал, может, о себе старик говорил?

Старых колодезных мастеров почти не осталось,— продолжал Иван.— И решил я, словом, научиться ремеслу этому. Инструменты себе придумал — сделал, благо вот.— Он хлопнул по блестящему боку машины.— Шофер я, с техникой малость знаком.

— Заватин! Иван! Заводи давай — выезд! — К нам бежал белокурый парень в милицейской форме.

— Ну вот, авария где-то в городе... И не поговорить толком...— Иван неторопливо нажал ручку дверцы.— В село ко мне приезжайте. Недалеко тут. От Кишинева автобусом. Завтра можете?

В село Реча я выехал на следующий день, к вечеру. Колодцы, которые попадались по трассе, я встречал уже как старых знакомых. Рядом с ними стояли автомашины. Шоферы кружками черпали из ведер воду. Ехать не торопились. Стояли в тени колодезных беседок и разговаривали...

До села добрался, когда сумерки уже начали слизывать закатное марево и тихо-тихо растворяться в теплом воздухе...

Иван привел меня к одному из своих колодцев. Присел рядом с ним на скамеечку и провел ладонью по шершавому, как корка хлеба, темному колодезному срубу. Отщипнул отставшую щепку, но не бросил, а положил в карман. Пояснил, строго и совершенно серьезно:

— Здесь бросать нельзя. Колодец, что человек,— все видит, все слышит. Отец мой рассказывал, как однажды была возле колодца ссора, и на другой день ушла из него вода, дно высохло и почернело.

Я постарался не улыбнуться. Но Иван не заметил, будто вовсе позабыл обо мне.

— Когда роешь его, душу надо иметь светлую, чистую, мыслей плохих чтоб в голове не было... Кричать нельзя, когда работаешь, ругаться, окурки рядом бросать — тоже нельзя. И вино не пью, пока первой воды с его дна не испробую... Тогда только дело идет.

— А где же рыть надо? Где воду-то искать?

— Землю надо любить — это первей всего,— ответил Иван.— А воду чувствовать надо, вкус к воде нужен. У каждого мастера свой секрет. Один на траву, на кусты посмотрит и скажет — здесь копать будем; другому на звезды взглянуть требуется. Пробы берут из грунта, узнают, из чего он состоит, из каких пород. Я лично по расположению известняка и мела на поверхности земли определяю — есть там вода или нет ее. Но, бывает, и за двадцать метров опускаться приходится. И чем глубже колодец, тем вкуснее вода в нем, тем дольше он живет...

Иван вспомнил, как рыл колодец в селе Загайканы. Сначала работали ручным буром, затем, когда пошел камень и бур остановился, начали расширять отверстие лопатами. Заватин спустился на дно и начал углубляться дальше, откалывать кувалдой и зубилом каменные глыбы, грузить их в большой таз, а его товарищи ручной лебедкой поднимали глыбы на поверхность. Укрепили стенки.

— А воды нет и нет. Глубина двадцать метров, и только камень идет. Я уже сомневаться начал, но ничего никому не говорю, зачем веру у людей сбивать? А потом словно душой почувствовал, что вот она — вода, уже дышать начала...

Прошел Иван еще десять метров. И когда снял очередной пласт грунта, выступили большие светлые капли: покатились крупно, ясно... Потом добрался и до источника. Тонкий, как веточка, робкий, но упрямый, он набирал и набирал силу, чтобы забиться вскоре сильной, чистой водой... Останавливаться нельзя, надо копать дальше, чтобы источник не засыпала влажная земля...

А когда из колодца достали на пробу первую воду, собралось все село. Люди удивлялись и радовались. Говорили:

«Иван чудо сделал». Женщины принесли в подарок домотканые полотенца. Но колодец еще не был закончен. На дно надо было установить фильтр. Его делают из щебенки, из бутового камня, бывают фильтры известняковые. Потом в штольню опускают кольца, которые изготавливаются из дуба или акации, в последнее время — из железобетона.

— Слушай,— тронул меня за руку Заватин.— Ты же ездишь много. Где будешь, говори, как у нас колодцы строят...

Днем позже, когда я уже шел по шумному летнему Кишиневу, вдруг на обочине дороги наткнулся на колодец. Красочный, расписанный... А мимо неслись автомашины, свистели колесами по асфальту.

— Простите, как пройти к телецентру? — остановила меня девушка.

— К телецентру? — И я совершенно неожиданно для себя ответил: — Дойдете до колодца и налево... Идите от колодца.

А. Кучеров, наш спец. корр.
Фото автора и А. Мунтяну

Табаны — Кишинев

Просмотров: 9823