Путь на фабрику

01 ноября 1982 года, 00:00

Путь на фабрику

Дом Сельвин Кумара

Матрас, выполнявший функцию постели, был положен на неструганую широкую доску, подвешенную на железных скобах между потолком и полом. Такое расположение постели прежде всего делало ее недостижимой для змей; кроме того, перед сном можно было немного покачаться и даже представить на миг подмосковное лето, каникулы... За окном темно и тихо. Вся деревня погрузилась в благодатную прохладу тропической ночи. Завтра будет жара, и послезавтра, и все время...

Вот уже полгода я пытаюсь привыкнуть к безжалостному солнцу Южной Индии. На все нужно время. А время практики в Индии у студентов Института стран Азии и Африки только десять месяцев. Наша группа из пяти человек стажируется в университете одного из древнейших городов Южной Индии — Мадурая в штате Тамилнаду.

Меня интересует жизнь, развитие и становление современного тамильского пролетариата. И потому все дни были заполнены посещением цехов текстильных фабрик, рабочих поселков, кварталов безработных и контор профсоюзов.

У нас было уже много знакомых и в самом городе, и в университете, но пока все еще словно прозрачная стена высится между нами. Выучить чужой язык можно за несколько лет, но, чтобы понять людей, нужно нечто большее, чем умение объясняться с ними... Нужно попытаться разделить повседневные заботы окружающих тебя людей, понять их тревоги, радости и надежды. Особенно интересно было бы прожить некоторое время в крестьянской семье, лучше всего — в далекой от города деревеньке. Ведь сейчас, в восьмидесятые годы нашего века, большинство здешних рабочих — выходцы из крестьянской среды.

Чужаку непросто попасть в тамильскую деревню. Конечно, можно сесть в автобус и доехать до любой интересующей меня деревни, но что дальше? Здесь свой устоявшийся быт, свои проблемы. Новоприбывший может провести в деревне несколько дней и уехать, так ничего не узнав и не поняв. Для того чтобы крестьяне стали доверять незнакомцу, может понадобиться несколько месяцев. А такого времени у меня не было.

Но мне повезло. Мой знакомый Сельвин Кумар, преподаватель Мадурайского университета, предложил мне провести недели две в доме его родителей. Деревня располагалась неподалеку от мыса Коморин — самой южной точки Индии.

И в один прекрасный день я оказался один-одинешенек на южной оконечности полуострова Индостан, в деревне, куда уж точно не ступала нога советского человека. Прежде всего надо было найти дом родителей Кумара. Я огляделся. Дома из красной глины, с деревянными верандами разбежались по склонам холмов. Тянутся к небу густые кроны кокосовых пальм, журчит вода в оросительных каналах, по склонам холмов террасами зеленеют рисовые поля.

Самым людным местом в деревне оказалась площадь — ровное, утоптанное пространство между деревенским прудом и лавками.

Как только я вошел в чайную — небольшой домик с глиняным полом и закопченным потолком,— все притихли.

— Ванакам! — сказал я.— Здравствуйте! — и замолчал, ожидая реакции. Поймут ли мое произношение здесь?

Люди заулыбались. Кто-то угостил меня сигаретой, хозяин налил чаю.

— Сельвин Кумар виды енге ирукы? — Где дом Сельвин Кумара? — спросил я сидящих рядом со мной.

Крестьяне быстро заговорили между собой. Со стороны могло показаться, что они обсуждают ответ на мой вопрос, но на самом деле их поразил сам факт — иностранец говорит на тамильском языке! Они не верили собственным ушам.

Хозяин чайной послал своего сына предупредить родителей Кумара, что к ним приехал англичанин. Раз европеец, то кто же еще? Разубедить крестьян стоило большого труда.

Вскоре прибежал мальчик и проводил в дом, где мне предстояло прожить две недели. Хозяева встретили меня у входа на веранду, объяснили, что постель приготовлена на втором этаже. В руку вложили электрический фонарик и жестом указали на шаткую деревянную лестницу. Я был слишком утомлен путешествием и обилием впечатлений этого дня, чтобы снова попытаться проявить свое знание тамильского языка: просто признательно кивнул головой и полез наверх.

Утро наступило раньше, чем мне бы хотелось. Истошно орали петухи. С первого этажа доносились голоса хозяев. Они говорили быстро, и далек был местный диалект от книжного варианта тамильского языка, который мы учили.

Строят в Индии медленно,— слишком много ручного труда,— но очень аккуратно и надежно.

Но я уловил слова «рис» и «кушать». Все семья уже сидела на полу. На свежих банановых листьях дымился рассыпчатый рис, обильно политый соусом. Я сел вместе со всеми...

«Уезжаю в Мадурай!»

Однажды вечером в чайной ко мне подошел молодой тамил и уселся рядом, разглядывая меня. На вид ему было лет двадцать, но в здешнем климате люди взрослеют быстро, и нелегко определить их возраст. На парне была пестрая рубашка и яркая юбка-дхоти, подоткнутая выше колен.

— Вы из России? Меня зовут Мурти, а вас как?

Обычно уставшие от работы крестьяне и не пытались завязать разговора. Только местный учитель и Сельвин Кумар беседовали со мной с явным интересом. Я обрадовался новому знакомому. Но следующее его заявление меня озадачило. Он внимательно осмотрел мои рижские джинсы, потрогал их и восхищенно сказал:

— Отличная вещь!

Я-то сам, изнывая от жары, не раз завидовал легким юбкам тамилов.

— Разве в вашей жаре не лучше ходить в дхоти?

— Так-то оно так, но вы попробуйте в юбке влезть в переполненный автобус или сесть на мотоцикл. Дхоти мешает, путается под ногами. Пойдемте ко мне в гости,— неожиданно предлагает Мурти.— До захода солнца есть еще час времени...

Дом моего нового знакомого мало отличается от большинства других — глиняные стены, деревянная веранда, несколько циновок на полу, заменяющих и стол, и стулья, и кровать.

— Выпейте чаю! — предложил Мурти.

Угостить стаканом чая здесь так же естественно, как сказать «здравстуйте» при встрече.

— Вы женаты? — задает Мурти вопрос, такой же традиционный, как и стакан чая.

— Нет,— говорю я печально, зная, что в Тамилнаду авторитет женатого человека несомненно выше: в какой-то степени брак здесь остается символом совершеннолетия.

Но Мурти одобрительно говорит:

— И правильно! Я тоже хочу подольше остаться независимым, У нас сейчас многие молодые предпочитают оставаться неженатыми сколько могут. Они даже живут отдельно от родителей, иные уезжают в города на заработки, становятся строительными рабочими, некоторые учатся в колледжах. Даже молодые семейные пары живут отдельно от родителей. Может, и я уеду.

— Зачем? Разве здесь мало работы? — поинтересовался я.

— Справятся и без меня,— отмахнулся Мурти.— Да и что мне здесь оставаться? Нельзя же землю делить бесконечно. Так и будем мы, четверо братьев, один за другого цепляться? Пусть участок останется у старшего, мы ему поможем из города деньгами, он нам — рисом, овощами.

...Через два дня Мурти зашел попрощаться.

— Уезжаю в Мадурай!.. Там много фабрик, устроюсь куда-нибудь работать. Здесь мне не пробиться.

В деревенской чайной поговорили дня два о его отъезде и забыли. А через несколько дней и мне надо было возвращаться в город. Может быть, встречу там Мурти? Как сложится его жизнь в городе?

Временное состояние

В Мадурае у меня был хороший друг — коммунист, секретарь Общества советско-индийской дружбы Рагу Натан. У него друзья в любом квартале города. Он знает адвокатов, врачей, менеджеров предприятий, его встречают как своего и в беднейших кварталах хариджанов. Упорство его и выносливость поражали меня. Бывало, весь день бродим мы с ним по душному лабиринту пригорода, заходим в дома рабочих, ремесленников, мелких торговцев.

— Ты хочешь понять нашу жизнь? Тогда надо много ходить. Чем больше разных людей встретишь, тем лучше для твоей работы.

Улицы Мадурая никогда не бывают пусты. Люди куда-то спешат, чем-то торгуют, кто-то сидит отдыхает. Не надо думать, что это бездельники — просто у этих людей нет работы. Толпа в основном состоит из мужчин — женщины сидят дома.

Безработные живут в общем-то хуже, чем безземельные крестьяне в деревне. Их нанимают только на время, на низкооплачиваемую работу. Но хозяевам фабрик и магазинов без них не обойтись.

Едва ли не каждый, кому удалось найти постоянную работу, прошел, выбравшись из деревни, через этот этап. Оттого-то так ценят здесь даже малооплачиваемую, но надежную работу.

Текстильные фабрики Мадурая расположились на окраине. Вокруг них маленькие домики без окон тесно прижимаются друг к другу. На пыльной улице играют полуголые ребятишки. Тощие коровы вяло жуют банановую кожуру, разбросанную у порогов домов. Жара. Заворачиваю в придорожный магазинчик, который ничем не отличается от деревенской чайной — те же связки бананов, привязанные к навесу, тот же запах горячего молока и дешевых лепешек-досей. Здесь меня уже ждет Рагу Натан.

Прямо через дорогу — цехи текстильной фабрики, куда мы должны зайти к концу дня. Сидим в тени чайной за стаканом горячего молока и переговариваемся с хозяином.

На неструганой лавке рядом с нами примостилось человек пять рабочих вечерней смены. Перед началом ее многие заглядывают сюда послушать пластинку с музыкой из кинофильмов, выкурить сигарету, выпить стаканчик чаю с молоком. Для этих людей чайный магазинчик — вечный, непреходящий атрибут их жизни.

Никогда раньше не думал, что в сорокаградусную жару самое большое удовольствие — стакан горячего молока с сахаром Рубашка прилипает к телу, в горле сухой ком, но стоит посидеть в тени минут десять, не торопясь потягивая горячий сладкий напиток, и самочувствие заметно улучшается.

Восемь профсоюзов

На текстильной фабрике «Мадурай котс» у Рагу много друзей. Это значительно облегчило мое знакомство с профсоюзными активистами.

По аккуратной дорожке, обсаженной пальмами, мы прошли к чистому зданию с колоннами — одному из цехов текстильной фабрики. Внутри просторно, светло. Под потолком мерно гудит вентиляционная установка, но этого недостаточно, чтобы разогнать духоту. Рабочие перед входом в цех снимают юбку и рубашку, оставаясь в одних шортах. Хлопковая пыль прилипает к потным телам, лезет в глаза, от нее першит в горле. У людей нет времени со мной разговаривать, хотя смотрят на меня с интересом. Несколько человек подходят, здороваются с Рагу, потом пожимают руку мне. Что-то говорят, но из-за грохота станков я ничего не могу разобрать.

— Это профсоюзные лидеры, которые пришли пригласить тебя...— остаток фразы Рагу теряется за шумом цеха.

Приходим в деревянную хижину, крытую пальмовыми листьями. Столы, стулья и черная доска на стене нагреты, как сковородки. Это помещение вечерней школы для рабочих.

Тут уже сидит несколько человек, по виду ничем не отличающихся от других рабочих. Все одеты в белые юбки, простые рубашки. Усталые после смены лица, узловатые, мозолистые руки. Мы поздоровались.

Все без исключения индийцы — люди эмоциональные. На митингах и собраниях принято говорить громко, много, сопровождая свою речь яростной жестикуляцией. Но в то же время люди в споре предпочитают воздерживаться от категорических утверждений. По крайней мере, я так считал до встречи с текстильщиками. Здесь же явно не хотели тратить время на обмен любезностями. На мои вопросы отвечали быстро, увлеченно Азартно спорили между собой.

— На фабрике две тысячи рабочих, разделенных на восемь профсоюзов. Каждый из нас принадлежит к какому-нибудь профсоюзу или сразу к двум, если желает...

— Но зачем так много профсоюзов? — обращаюсь я к одному из соседей.

— Я член профсоюза партии «Дравида мунетра кажагэм». Она борется за интересы всех тамилов, всей нации. Мы считаем, что хозяева предприятия и администрация — наши друзья. Потому что они тоже тамилы. Даже если мы выступаем за повышение заработной платы рабочим, стараемся не накалять атмосферу...

Один из рабочих, до этого молчавший, вдруг сказал что-то моему собеседнику. Рагу, наклонившись ко мне, прошептал:

— Это член коммунистической партии Он говорит, что, пока рабочие будут считать администрацию своим старшим партнером, их будут эксплуатировать. На предприятии ни одно соглашение еще не было подписано всеми профсоюзами, потому что узкие интересы некоторых лидеров брали верх над долгом перед рабочим классом...

Теперь администрации приходится считаться с мнением профсоюзов. Свою силу и единство мы продемонстрировали в 1979 году, во время общетамильской забастовки текстильщиков. На нашей фабрике, например, почти все профсоюзные организации приняли участие в двухмесячной забастовке. И победили! Предпринимателям пришлось выполнить наше требование о повышении заработной платы. С тех пор администрация фабрики старается не накалять атмосферу, все производственные конфликты улаживает путем переговоров профсоюзных секретарей с руководством предприятия...

Да, рабочие заметно изменились за прошедшие десятилетия. Мы знаем свои права, у нас есть силы за них бороться. Государство издает хорошие законы, и мы должны уметь ими пользоваться.

Очевидно, весть о госте из Советского Союза облетела фабрику. В комнате собиралось все больше народа — подходили рабочие, закончившие смену. Меня буквально засыпали вопросами:

— Есть ли в Советском Союзе интенсификация труда? Куда деваться рабочим после внедрения на предприятии новой техники?.. Государство строит новые заводы? Невероятно!

Рагу расцвел. Он активно вмешивался в разговор, авторитетно подтверждал правдивость моих слов, помогал переводить вопросы, когда полные энтузиазма собеседники начинали безостановочно сыпать малопонятными для меня выражениями мадурайского диалекта. Спустившаяся темнота напомнила, что пора расходиться. Завтра предстоит снова вернуться сюда: договорились о беседах с конкретными людьми. Горло пересохло, но настроение приподнятое. Прохладный ветер с полей шелестит листьями пальм.

Городская семья из поколения в поколение живет в одном старом и крепком домеМир изменяется

Домики с внутренними двориками построились ровными рядами по обеим сторонам глинистой тропинки. Перед ними растут пальмы, бродят коровы, козы пощипывают клочья травы. Неподалеку футбольное поле и площадка с сеткой для волейбола. Трое мальчишек гоняются друг за другом на велосипедах.

Рабочий поселок текстильной фабрики «Минакши Милз» не отличается на первый взгляд особыми удобствами. Но с точки зрения сотни человек, семьям которых удалось получить домики в этом поселке, о лучшем нечего и мечтать. Остальные рабочие этой фабрики — около тысячи человек — лишены возможности получить жилплощадь по соседству и — за высокую плату — снимают комнаты в отдаленных пригородах Мадурая. Кому это не по карману, ищет жилье в окрестных деревнях.

Мы пришли в дом Раджана Каратихея, двадцать с лишним лет проработавшего на «Минакши Милз». Предупрежденный о приходе, Раджан встречал нас у дверей домика. Мне, как редкому гостю, он повесил на плечо красивое махровое полотенце. Потом пригласил зайти в дом. Церемония знакомства с его отцом, женой и двумя детьми не отняла много времени, тем более что дети очень стеснялись и предпочитали разглядывать меня из-за дверной створки. С отцом Раджана беседа тоже не очень получилась — он уроженец отдаленной южнотамильской деревни, и его диалект — за пределами моего понимания. Жена Раджана внесла ужин. Смущение несколько рассеялось, расселись на циновках и запустили пальцы в горки риса с кари, лежащие на банановых листьях. Потом последовали яичница и молоко.

Раджан с гордостью показывает недавнее приобретение — большой будильник.

 — Чтобы не опаздывать на работу.

Будильник занимает почетное место на книжной полке рядом с радиоприемником и стопкой иллюстрированных журналов.

— Хорошо живете,— пытаюсь я сделать комплимент хозяину.

— Что вы! Денег всегда не хватает. На радиоприемник ушла почти вся премия позапрошлого года. Сейчас сыну нужен новый велосипед, в школу ездить. У нас тут все дети учатся. Обучение, слава богу, бесплатное. Вот, скопил денег и купил корову,— замечает наш хозяин.— Теперь молока для детей вдоволь. Немного даже продаю соседям.

— Но расходы тоже растут? — поинтересовался я.

Хозяин пожимает плечами:
— Конечно. Но крестьянам и ремесленникам живется труднее... Работа на фабрике — это устойчивый доход, относительное спокойствие. Нас в городе считают людьми удачливыми. У фабричных и образование побольше, зарплата выше. Семьи у нас не такие многодетные, как у крестьян. В общем, устраиваемся... Расходы, правда, тоже растут. Приходится чаще покупать одежду, жене сари, мы не ходим в лохмотьях.

Часы, велосипед, приемник — всего этого еще сорок лет назад мой отец даже не знал. А мы не представляем, как без них можно обойтись. Отец до сих пор не понимает, зачем выписывать газету.

Ведь это тоже постоянная статья расходов...

— Для тех, у кого не хватает денег на газеты,— вставляет Рагу,— профсоюзные комитеты всегда держат несколько свежих номеров. Их можно прочитать прямо в конторе. Многие так и делают. Значит, мы добились того, что почти все рабочие грамотны и интересуются политикой.

— Что будут делать ваши сыновья, когда вырастут? — спросил я у Раджана.

— Сейчас они ходят в среднюю школу. Может, удастся колледж закончить. Глядишь, образованными станут.

А то займут мое место у станка. Но получить работу на текстильной фабрике не так-то легко. Не будем загадывать. Так или иначе, но мир изменяется к лучшему...

Дмитрий Морозов

Мадурай — Москва

Просмотров: 3873