Степь и море

01 ноября 1982 года, 00:00

Степь и море

На новое место

До приезда в Монгольскую Народную Республику я дружил в Москве с одним молодым человеком. Он учил меня монгольскому языку. Часто бывая у него дома, я замечал, что раза четыре в год он переставлял в квартире мебель.

— Что это? — спрашивал я после очередной перестановки.

— Перекочевка,— улыбался багши-учитель.— Перекочевка, смена обстановки, к которой привык. Порядочно, замечу, надоевшей обстановки.

Не раз я вспоминал в Монголии своего учителя. Перекочевка здесь — привычная деталь быта, ритма жизни. К ней приспособлено все, и прежде всего жилище — юрта.

В сегодняшней юрте многое осталось от старины: деревянные ведерки и блюда, медные чайники, длинные и острые ножи, бурдюки с кумысом и айраном, пестики для размельчения чая, кованый черпак, камышовые венички, сундучок-авдар для наиболее ценных вещей. С ними уживаются приметы нынешнего быта, тоже, впрочем, хорошо приспособленные для перемещения с места на место: транзисторный приемник, швейная машина, сборные кровати с белоснежными простынями.

Пастух ждет лета. Ждет потому, что останется позади полоса тяжелого зимнего и особенно весеннего труда, появится трава, начнут давать молоко кобылицы и коровы. А главное, Начало лета — переезд на новое место. Кругом степь в цветах. Синие ирисы растут сразу готовыми букетами. В травах светятся алые саранки, желтые лилии, а в низинах — огненные жарки, фиолетовые ромашки.

Кумыс пенится, созревая, в бидонах и бурдюках. И над всем этим — блеяние овец. Звук этот для арата самая сладкая музыка; он успокаивает, создает обстановку домашности, устойчивости, уюта.

Монголы разводят скот, а следовательно, и кочуют, с незапамятных времен. Слушаешь протяжную песню — уртынду, и кажется: сам едешь по степи. В ее мелодии чувствуется и свист степного ветра, и шорох гобийского песка, и раздолье лугов Хангая, и шум речных перекатов, и гогот тысяч перелетных птиц.

Объясняет же скотовод страсть к перемене мест, как правило, очень кратко и бесхитростно: «Выедешь на вершину горы — любуйся красотой...»

Перекочевывают под руководством опытнейших пастухов — глав семей. Они в точности до дня знают, когда нужно перебираться на новое пастбище, какая и в какой сезон питательность той или иной травы, где она созрела, когда гнать овец на солонцы и на водопой.

Именно так владеет чабанским искусством Герой Труда Цогтгэрэл; у него только учеников-ревсомольцев более шести сотен человек. Они по призыву Монгольской народно-революционной партии пришли в ведущую отрасль страны — животноводство.

Естественно, не только сельский житель ждет теплой погоды. В городах ведь тоже живут вчерашние араты. У каждого города и поселка летом появляется двойник — километрах в пяти вырастает прямоугольник белых юрт. Меняются маршруты городского и поселкового транспорта, снимаются крышки с закрытых на зиму колодцев. По-новому начинает работать торговля.

Больше всех радуются перекочевкам дети. Они взапуски носятся по степи на лошадях, помогают матерям собирать аргал-кизяк, заготовляют впрок дикий лук.

Еще не так давно вместе с сельской Монголией кочевали и народные хуралы, финотделы, медицинские пункты. Командированный, ехавший в те времена из центра, обязательно брал с собой седло, потому что в каждой юрте тебя накормят, напоят чаем, предоставят ночлег, дадут лошадь.

Теперь в командировку стали ездить с портфелями. На селе есть гостиницы. Хуралы и правления больше не кочуют, они обосновались в постоянных поселках — центрах оседлости.

Но скотоводы кочуют по-прежнему. Четыре-пять раз в год переезжают они с места на место в северной лесостепной зоне. До двенадцати-восемнадцати раз на юге, в Гоби. Но уже не всегда на лошадях или верблюдах. Теперь чаще их перевозят на машинах.

Не раз я слышал рассказы о преимуществах для аратов кочевой системы хозяйства. Они сводятся примерно к следующему: скот находится на свежем воздухе, на солнце, движется, питается подножным свежим кормом, пьет родниковую воду. Все это благоприятно действует на животных, они дают высококачественное мясо, молоко, шерсть.

Что ж, это верно. Но верно и то, что кочевой метод не гарантирует сохранения поголовья и равномерной продуктивности животных при изменении внешних условий, особенно при холодах, буранах, безводье.

У кочевника тяжелая жизнь. Зимняя стужа, весенний расплод, охрана стада от хищников требуют большого напряжения сил. Вот почему сегодня в сельской Монголии строятся механизированные молочные фермы, откормочные площадки, «хуторки» на отгонных пастбищах. Все это не только облегчает жизнь кочевника, но и позволяет лучше организовать само скотоводство в стране, использовать преимущества традиционного способа и приблизить его к требованиям современности.

Ведь причина перекочевок не в привычке, а в самой экономике. Скот съедает начисто траву на одних участках, надо его перегонять на другие, а вслед за скотом передвигается и семья.

Полосатая степь

Земельные угодья госхоза «Номгон» похожи сверху на мозаику: полосы, угольнички, брусочки. Но мозаика особенная: здесь господствуют лишь два цвета: зеленый и черный. На первом — посевы, на втором — пар.

«Номгон» — один из одиннадцати новых зерновых госхозов, созданных в шестой пятилетке на «второй целине». Молодежный госхоз. В 1959 году, когда начиналось освоение целинных земель, в республике на душу населения производилось шестьдесят килограммов зерна. Сегодня, спустя двадцать с лишним лет,— двести пятьдесят.

Это значит, что меняется и сам характер монгольского земледелия. Если в первые годы освоения целины степь просто пахали и засевали, то теперь все больше и больше учитывают своеобразие здешних почв, в первую очередь незащищенность их против ветровой эрозии и суховеев. Особенно пристально молодая земледельческая наука изучает народный опыт, наблюдения над природой. При освоении земель в сухих и жарких местах ни в коем случае нельзя перестараться. Если, к примеру, закроешь полностью барханы зеленью, то уменьшится фильтрация атмосферных осадков и могут иссякнуть подземные источники...

Учитывается, конечно, опыт поколений и практика освоения подобных земель в Советском Союзе. А особенно — в Казахстане. В природных условиях Казахстана и Монголии много общего. Поэтому и внедряют на целинных землях Монголии безотвальную вспашку, кулисные пары, полосное полеводство. Отсюда и новые профессии у ревсомольцев. Сельский рабочий класс — тридцать тысяч человек — включает трактористов и шоферов, комбайнеров и наладчиков, электриков и токарей, гидромелиораторов и ирригаторов.

Один миллион триста тысяч гектаров находится под пахотой в Монголии. Триста тысяч гектаров сейчас обрабатывают противоэрозионными методами. К концу текущей пятилетки их станет восемьсот тысяч.

Интенсификация полеводства, защита почв от эрозии — приметы сегодняшнего дня сельской Монголии. Конечно, эти работы лишь начались. Но по количеству сельскохозяйственной техники на сто гектаров Монголия приблизилась к уровню стран — членов СЭВ.

Созданы научные центры, занятые разработкой этой проблемы. В их числе научно-исследовательский институт земледелия и растениеводства, сеть опорных и испытательных сортовых участков, расположенных в различных климатических зонах. Ученые и специалисты этих центров — молодые люди, окончившие институты в СССР, других социалистических странах и у себя в Улан-Баторе.

...С директором госхоза «Номгон» Намсарайном Пэрэнлэем едем по земельным участкам хозяйства.

— На полосах,— рассказывает собеседник,— лучше сохраняется верхний плодородный слой почв. А ведь у нас какие ветры! Настоящие разбойники!

Полосатая степь вблизи выглядела совсем по-иному. Полосочки, угольнички, в сущности, были немалые — каждый по сто, а то и больше гектаров.

Город у малого озера

Не счесть в монгольских степях малых и маленьких озер. Они незаметны, похожи друг на друга, как монетки-мэнгэ. Но на долю этого, Малого озера — Бага-нур, что неподалеку от монгольской реки Керулена, выпала особая судьба.

На берегу Бага-нура несколько лет назад обосновался поселок изыскателей. В районе озера геологи обнаружили большие запасы бурого угля. Исчисляются они примерно в триста двадцать миллионов тонн. А уголь бурно развивающейся республике очень и очень нужен.

Разведчики сделали свое дело и ушли. Вслед за изыскателями пришли в Бага-нур строители.

Основная их масса — эрдэнэтцы, люди, которым еще не исполнилось тридцати лет. Но тем не менее это опытные строители. Их руками воздвигнут крупнейший в Азии горно-обогатительный медно-молибденовый комбинат Эрдэнэт. Молодежь построила там новый город, протянула шестьдесят четыре километра водовода, создала в междуречье Селенги и Орхона крупнейшую в стране базу промышленного строительства.

Теперь значительная часть эрдэнэтцев перебралась к Малому озеру. Их машины с надписью «Эрдэнэт есть! Даешь Бага-нур!» хорошо знают на севере Монголии. На Бага-нуре построен город, проложены дороги: все, что необходимо для быстрого и качественного строительства крупнейшего в стране угольного разреза. Общая мощность его будет равняться шести миллионам тонн угля — больше, чем сейчас добывает вся страна. В январе 1982 года вступила в строй первая его очередь. Она дает около полумиллиона тонн угля в год.

В основном в Бага-нуре работают и живут совсем молодые ребята — выпускники горных промышленных-технических училищ и средних школ. Направил их сюда ревсомол. И генеральный директор угольного разреза — молодой, но опытный инженер Дондов.

Пласты угля в Бага-нуре расположены под водоносным слоем. Воду откачивают насосами. И когда начнутся разработки на полную мощность. Малое озеро исчезнет. Но название его — Бага-нур — укоренилось в здешних местах прочно. Так именуется новый город.

Не торопись!

Кто видел монгольские ритуальные маски, обязанные своим происхождением ламаизму, несомненно, обратил внимание, что призваны они устрашать. Смотрят они на вас, увенчанные черепами, скалятся. Может быть, эти изображения символизируют что-нибудь опасное для человека? Вовсе нет. Они угрожают лишь людским порокам и слабостям, призывают к их искоренению и уничтожению. Их пять — главных пороков. И столько же черепов над ликом маски.

Один из самых вредных пороков по старомонгольским представлениям — суетливость.

— Торопится,— ответили хором мать и отец одного из наших монгольских друзей — очень положительного человека, когда мы спросили, какие недостатки знают родители за собственным сыном.

— Разве торопиться плохо? — помню, возразил кто-то из нас.

— Торопливости часто сопутствует суетливость,— ответил отец.

Случилось что-нибудь с тобой в дороге: к примеру, машина завязла в болоте. Не суетись и не отчаивайся. Добравшись до ближайшей юрты, поговори о том, какой нагул нынче у скота и были ли с весны дожди. Попей чаю. На вопрос: «Как дела?» — ответь, что все в порядке, а потом уже попроси быков. Быки вытащат потихоньку любую машину из любого болота. А ты еще попутно сделаешь полезную вещь — явишься как бы дополнительным источником информации. Новость в степи очень ценится и распространяется мгновенно. Конечно, сейчас есть газеты, есть радио, а во многих местах страны и телевидение. Но разве они могут заменить красочный, с ценнейшими подробностями и деталями рассказ очевидца? Монгольский язык очень образный, метафоричный, в нем сотни, тысячи синонимов, идиом, поговорок, пословиц. В результате новость облекается в необычайно красивую цветистую оболочку.

Когда наблюдаешь в Монголии за трудом конторских работников, их движения на первый взгляд кажутся медленными, даже ленивыми. Но такое впечатление обманчиво. Работу свою они исполняют быстро, точно и четко. Но работа в конторе, в общем-то, новое занятие для арата. Возьмем более древнее. К примеру, свежевание барана по случаю приезда дорогого гостя. Это ответственная процедура, освященная веками. Ее надо проделать так осторожно и умело, чтобы на землю не пролилось ни капли крови. Не справишься — будешь много лет предметом насмешек.

А сколько степенности и достоинства у беседующих между собой пожилых людей! Медленно вытягивают они из-за голенищ трубки с длинными мундштуками из белого оникса. Так же неторопливо набивают табачком, разжигают. Потом идет беседа. Собравшиеся потягивают дым и разговаривают. При этом ни одного лишнего слова, ни одного лишнего жеста, ничего даже отдаленно напоминающего суету.

Традиции дедов очень живучи, они передаются с молоком матери. На празднике — надоме — национальную борьбу начинают десяти-двенадцатилетние мальчики. Они степенно выходят на зеленое поле, медленно прыгают, размахивают руками, подражая мифической птице Гаруди. Победитель обнимает побежденного и идет танцующей походкой к трибуне, где ему вручают горсть конфет. Этикет требует съесть лишь одну, а остальные бросить в толпу болельщиков. Как ни жаль мальчонке расставаться с честно заработанными сладостями, он делает это с большим достоинством и степенностью, всем своим видом стремясь показать, что конфеты для него — пустяк.

Не суетись, говорит монгольская поговорка, если не совершил ничего хорошего. Тем более не суетись, если сделал что-нибудь стоящее. Совсем не суетись, если цель еще только наметил.

Как-то вечером я гулял по главной и единственной улице степного поселка, вдоль авторемонтных мастерских, гаражей, Дворца культуры. Было тепло, стрекотали кузнечики, мерцал в бледном свете уходящего дня ковыль.

— Можно у вас спросить? — вдруг услышал я голос. Оглянулся. Ко мне приближались два подростка.

— Намжидсурэн, Тувденсурэн,— представились они.

«Братья,— подумал я,— концовки имен одинаковые».

— Вы с Уран-Туша, где горящие камни? — спросил тот, что постарше.— Как там? Мы хотим туда поехать работать.

На месторождении фосфоритов — Уран-Туш — больше недели гостила группа ученых из нескольких стран, участников симпозиума, организованного ЮНЕСКО,— специалисты из Советского Союза, Индии, Непала, Англии, ФРГ, Австралии, США.

О симпозиуме писали в газетах, рассказывали по радио и телевидению. Ребята и меня приняли за его участника: Уран-Туш располагался недалеко, по монгольским понятиям, отсюда.

— Что же вы там будете делать? — спросил я.

— Ну, не сейчас, конечно,— рассудительно ответил Намжидсурэн,— сначала надо школу кончить, специальность получить. Я, наверное, буду геологом, а брат,— он показал на младшего,— еще думает, кем стать, чтобы быть полезным на Уран-Туше.

Тувдэнсурэн согласно кивнул:
— Подумать надо. Братья явно не суетились...

Далай — значит океан

От воды утрами тянет холодом, рыбной сыростью. Оттенок воды особый, какой-то зеленоватый. Да и чиста она как слеза, точь-в-точь байкальская. Может быть, чуть-чуть темнее.

К обеду наступает жара. Плавится смола на сосновых бревнах, из которых сложены подкрашенные суриком дома. Смола течет золотистая, белесая и закрывает глухо трещины. Долго простоят такие вот просмоленные бревна. Отсвечивают мрамором круглые желтоватые бочки. Связки красноватых ленков вялятся почти под каждой крышей. Когда дует ветер «с моря», рыбки бьются друг о друга, глухо шелестят. Кричат чайки, солнце нестерпимо режет глаза...

Таков Ханх, самый, пожалуй, северный монгольский городок. Он примостился у оконечности Хубсугула. Сразу же за околицей — лента шоссе рвется через тайгу на Мандал, Туран, Кырен и дальше, к Байкалу — на Култук-Слюдянку. Когда едешь этой насквозь пронизанной синеватым светом долиной, никак не избавишься от мысли о величии природы.

Близки они, эти два озера-моря — Байкал и Хубсугул. И недаром с давних пор у здешних людей крепко держится легенда о подземной связи озер-братьев.

Бата не мыслит жизни без Хубсугула. Дело в том, что он вырос на этом озере. И все, что окружает его, входит в его плоть, составляет его характер. И плещущийся волнами Хубсугул, и белоснежный саянский пик Мунк-Сардык, у подножия которого живет его мать Тумур, и ревсомольцы-матросы — его команда.

Я вспомнил недавний рассказ капитана Баты о бурях на «далай-нуре» — «океан-озере», как зовут Хубсугул в Монголии. В такое время, а самые сильные ветры здесь осенью, волны поднимаются метров до десяти, а то и более. Как-то в ноябре (замерзает Хубсугул к декабрю), шторм прихватил пароход «Сухэ-Батор» с караваном барж. Ветер бил нещадно, видимости никакой. Буксиры полопались, словно гнилые веревки. Капитан обморозил щеки, нос и уши. Единоборство со штормом продолжалось. Бата знал неподалеку одну удобную бухту, туда и старался привести судно. Расстояние-то вроде и незначительное, а боролись с разбушевавшейся стихией почти сутки. Времени, правда, никто не замечал. И только когда снова стемнело, удалось найти вход в природную гавань. Осмотрелись, перевязались, отдохнули. Ветер назавтра утих. Начали искать баржи. Нашли. Срастили буксиры. Отремонтировали разрушенные надпалубные постройки. И только потом двинулись в дальнейший рейс — на север. Пять суток продолжался тогда он вместо одной ночи.

А сейчас мы идем по обычному расписанию. Идем от южной пристани, из города Хатгада, на север к городку Ханху. В трюмах и на баржах традиционные монгольские грузы — шерсть, руда, кожи. Обратно Бата повезет советские товары—стройматериалы, нефтепродукты, машины.

Пять артерий связывают Монголию с северным соседом и другом — Советским Союзом. По ним идут необходимые для обеих сторон грузы. За последние годы происходят качественные изменения в структуре экспорта и импорта Монголии. Это связано с быстрым развитием индустрии в стране. В экспорте продолжает расти удельный вес горной продукции, готовых изделий, а в импорте — машин, оборудования и запасных частей.

Монголия, кроме Советского Союза, торгует еще более чем с тридцатью странами. Транзитные перевозки в значительной мере идут через территорию СССР.

Торговые пути старой Монголии были караванными. А как же иначе, если испокон веков товары перевозили на верблюдах?

То время ушло в прошлое. Главный грузопоток, связывающий сегодня две страны, идет через советскую железнодорожную станцию Наушки в пограничный монгольский город Сухэ-Батор. Другая трасса — Чита — Чойбалсан. Здесь тоже проложена железная дорога. Третий путь — воспетый в песнях Чуйский тракт. Четвертый — по воздуху — от аэропорта Буят-Уха до Москвы. И наконец, Монголию и СССР связывает — как это ни удивительно для сугубо сухопутной страны — море, Хубсугул, океан-озеро.

Алексей Кривель, корр. «Правды» — специально для «Вокруг света»
Фото Г. Колосова

Улан-Батор — Москва

Просмотров: 5584