Непотопляемый «Тиликум» или Путешествие каштана Bоcca вокруг света, рассказанное им самим

01 октября 1982 года, 00:00

Двадцать второго января мы пошли из Хобарта на восток, намереваясь достичь Инверкаргилла, порта на южной оконечности Новой Зеландии. Доннер заявил, что хочет идти со мной до самого Лондона,— так пришлось ему по душе наше путешествие.

Мы вышли с попутным вестом и трое суток уютно покачивались на легкой волне. Но потом ветер вдруг сотворил нечто такое, что согласно лоции и всем правилам делать был не должен: резко изменил направление на противоположное.

«Ну, уж долго этому восточному ветру здесь не продержаться!» — подумал я и пошел пока вполветра к зюйду.

Через три дня, когда я в полдень брал отсчет широты, Доннер сказал:

— Эй, шкипер, мне кажется, у вас в глазах какое-то сомнение?
— Да,— ответил я,— мы приближаемся к сороковому градусу.

Доннер был моряком и сразу все понял.
— Вы полагаете, что мы попали в ревущие сороковые?

Для несведущих замечу, что «ревущие сороковые» — это область, в которой постоянно гуляют вестовые штормы и которую мне больше всего хотелось бы обойти стороной. Мы повернули и пошли к норду, к теплым краям.

Когда морской царь увидел, что мы не поддаемся на его трюк, то снова изменил ветер на вестовый, и я смог проложить курс прямо на Инверкаргилл. Вест крепчал с каждым часом, мы постепенно убирали парус за парусом, и вот «Тиликум» мчится уже под одним только гротом. Я обвязался сорлинем и наслаждался жизнью на всю катушку. Могу поклясться: на свете нет ничего прекраснее, чем скольжение по волнам полным ходом при попутном ветре. Правда, тут рулевого подстерегает большая неприятность: может наступить такой момент, что волна перекатится через ют. Однако, если вы умело управляетесь с парусом, а судно надежное и рулевой в кокпите крепко привязан страховочным концом, то неприятность эта останется без последствий.

Шторм надсаживался два дня и две ночи, но, поскольку он гнал «Тиликум» к цели, нас это нимало не тревожило. Когда же ветер снова стал ручным, мы поставили паруса. Поколдовав с вычислениями, я пришел к выводу, что нас снесло несколько к юго-западу. Поэтому я шел на север, пока наша полуденная широта не совпала примерно с широтой Инверкаргилла. Тогда мы пошли точно на восток. При помощи этой нехитрой методы были совершены все великие открытия на всех морях мира, а в мое время так плавало большинство шкиперов. Поэтому нас нисколько не удивило, когда 8 февраля из океана вдруг всплыл остров Соландер, что лежит у южной оконечности Новой Зеландии. На следующий день мы уже швартовались в Инверкаргилле.

Дальше мы пошли короткими дневными переходами вдоль побережья. То бросали на ночь якорь в какой-нибудь уединенной бухте, то швартовались в красивой, людной гавани. Но человеку на море никогда не следует расслабляться. Неподалеку от Данидина нас прихватил сильнейший вестовый штормяга. Не успели мы опомниться, как влетели в сулой 1. «Тиликум» мотался на плавучем якоре, словно в пляске святого Витта. Не знаю уж, волны были тому причиной или еще что, но моего Доннера укачало. В первой же гавани он сошел на берег навсегда: снова стал показывать за деньги свое татуированное тело.

К счастью, в каждом порту я обязательно находил какого-нибудь молодого человека, который развлечения ради охотно соглашался пройти со мной очередной отрезок пути вдоль побережья.

Газеты ежедневно писали о нас, и «Тиликум» стал самым популярным судном на острове. В одном из портов ко мне пожаловала делегация маори. Вождь разразился длинной благодарственной речью в мой адрес.

— Вы доказали, что наши старинные предания, рассказывающие о переходе через Тихий океан на пирогах, не лгут. Мы благодарим вас за это.

И я стал их почетным вождем,— так сказать, вождь «гонорис каузе».

«Ну, шкипер,— сказал я себе,— дела твои наладились. Оставайся-ка ты в Новой Зеландии!»

Однако близился август, и море манило. В Окленде я нашел нового спутника по имени Уильям Рассел. Ему никогда еще не случалось выходить в море. Папа с мамой мечтали о том, чтобы он стал священником.

— Капитан,— сказал Рассел,— простили бы вы меня, если бы я стал священником?

Я посмотрел на него. Метр девяносто ростом, крепко сбит и очень симпатичен.
— Нет, Вилли, такого я тебе никогда бы не простил!

Прежде чем уйти, мы приняли на борт кучу почты. В Новой Зеландии стало особым шиком посылать почту с «Тиликумом». Вот я и получил ее — целый мешок для Капстада. Одна старая дама принесла пакет.
— Ах, пожалуйста, мой сын работает инженером на островах Килинг (Ныне острова Кокосовые.— Примеч. ред.). Возьмите для него этот кекс.

Я рассмеялся.

— До островов Килинг 3000 миль. Нам потребуется пять недель, а то и больше.
— Это ничего, кекс запаян в жестяную коробку.

Тут в разговор вмешался Рассел:

— Слушайте, шкипер, давайте доставим даме удовольствие! — и как-то совсем не по-христиански подмигнул мне левым глазом.

В конце концов, я дал себя уговорить и уложил пакет вместе с остальной почтой. А потом принялся за Рассела:

— Запомни, мой дорогой, груз на борту для меня — святыня, и если ты осмелишься замотать что-нибудь из почты, тебя постигнет кара.

Рассел поднял глаза к небу:
— О, капитан, праведнику вечно приходится невинно страдать! То, что свято для вас, свято и для меня.

Семнадцатого августа мы покинули Окленд. Яхты и два парохода с любопытными провожали нас некоторое время, а затем мы остались одни в море. Я взял курс на Новые Гебриды, лежавшие в 1200 милях к норду.

Я не прогадал, взяв с собой Рассела: во-первых, оказалось, что его не укачивает, а во-вторых,— и это, пожалуй, приятнее, чем «во-первых»,— он с большим увлечением занимался стряпней.

Двадцать второго августа мы угодили в шторм. Мой напарник разом все осмыслил:
— Чем хуже погода, тем лучше должна быть еда,— сказал он и приготовил великолепный обед.

После еды он выглянул из люка, полюбовался на толпящиеся вокруг нас гигантские водяные горы и задумчиво произнес:
— Недурной пикничок мы сотворили!

И тут я понял, что уберег от духовной карьеры настоящего, правильного парня.

Лечение горчицей

В ночь на 27 августа я как ужаленный подскочил в своей койке, когда услышал крик Рассела:

— Шкипер, мы на суше!

Я выпрыгнул из койки и, сделав сложный кульбит, вылетел через узкий каютный люк на палубу. Ярко светила луна. «Тиликум» стоял посредине необозримого каменного поля. К. счастью, поле это было каким-то зыбким: то поднималось, то опускалось,— а стало быть, земной твердью быть не могло. Я опустил руку за борт и зачерпнул... пригоршню пемзы. По-видимому, где-то неподалеку произошло извержение вулкана, который выплюнул в море изрядную порцию кислой лавы. Именно в это крошево мы и угодили.

Мы легли в дрейф и стали ждать утра. Взошло солнце и осветило бесконечную пемзовую пустыню. Интересно, что произошло бы, если бы «Тиликум» вдруг протаранило большим куском пемзы? А мелкие кусочки? Они же нам всю краску обдерут! Но ничего не поделаешь — как ни крути, нам надо выбираться отсюда и идти дальше. Поэтому мы поставили грот и положились на судьбу. Вестовый ветерок медленно погнал нас по каменному морю. Я прошел на бак. Оказалось, что волна, вздымаемая форштевнем, легко разгоняет плавающую пемзу, а вдоль бортов образовались полоски чистой воды шириной в несколько сантиметров. Позади нас они снова смыкались. Мы несколько приободрились и решили прибавить парусов. Носовая волна сразу выросла, а полоски чистой воды вдоль бортов стали шире.

Ого, дела, оказывается, не так уж плохи! Мы быстро поставили всю парусину, какую только мог нести «Тиликум», и полным ходом помчались сквозь пемзу. Ни один камушек ни разу не чиркнул о борт, хотя несколько дней мы не видели свободной воды.

Утром 2 сентября показался остров Анейтиум из группы Новых Гебридов, а к вечеру того же дня всего в какой-нибудь полумиле от берега острова «Тиликум» угодил в полнейший штиль.

О здешних аборигенах лоция сообщала много нелестного, главной же неприятностью было их пристрастие к человеческому мясу.

Вилли направил бинокль на берег. Там бегали люди — суетились, размахивали руками, кричали. Вилли долго смотрел на них, потом вдруг дернул меня за рукав:

— Вы только взгляните на их лица, шкипер!

Я настроил окуляры по своим глазам. Да, красотой островитяне, увы, не блистали, однако это мы еще кое-как перенесли бы. Но вот в мочках ушей у них были маленькие косточки, подозрительно напоминавшие фаланги человеческих пальцев. В ноздрях тоже торчали украшения из белых костей.

От берега отвалила лодка с шестью парнями на веслах. Гребли они не по-здешнему, а явно на европейский манер, однако сами-то гребцы были галошного цвета, и на темной их коже зловеще белели костяные украшения. Полные неколебимой решимости дорого
продать свои жизни, мы молча привели в готовность боевое снаряжение.

Лодка приближалась. Вот до нее уже полсотни метров. Мы подняли ружья, и я крикнул:
— Руки вверх!

Нет сомнений, что окликать людоедов по-английски — совершеннейшая бессмыслица. Но ведь должен же я был что-то сказать, прежде чем открыть огонь.

Лодка мигом развернулась. На руле сидел белый, которого мы заметили лишь теперь. Он приветливо помахал нам рукой и крикнул:
— Добрый вечер! Не бойтесь!
— А мы и не боимся,— ответил Уильям.— Просто нам почему-то ужасно не хочется стать обедом для каннибалов.
— Вот как? — сказал рулевой.— Я пастор Уатт, местный миссионер. Мы хотим взять вас на буксир.

Полчаса спустя мы уже стояли, надежно пришвартованные, возле домика миссионера. Преподобный Уатт и его паства принимали нас по первому классу.

Мы провели на острове несколько дней, запаслись фруктами, свежей водой и 5 сентября помахали ручкой доброму миссионеру и его «людоедам».

Мыс Йорк, северную оконечность Австралии, мы обогнули 22 сентября, а вечером того же дня ошвартовались в гавани островов Четверга. Острова эти населяют ловцы жемчуга и трепангов. Мы с интересом понаблюдали за обоими методами лова. И в том, и в другом случае ныряльщик прыгает за борт и подбирает с грунта морской огурец, именуемый трепангом, или срезает жемчужную раковину. Вода кишит акулами, однако ловцы утверждают, что акулы на них не нападают.

Среди ныряльщиков много женщин. Мне рассказывали, что они начинают нырять с четырех лет, а старейшим из них — лет по семидесяти. После работы они усаживаются на корточках вокруг костра, который разложен в жестяном ящике прямо на лодке, и греются. Вообще-то температура морской воды здесь 26°С, но если работать в ней часами, то тело сильно остывает.

Узнав, что на островах Четверга имеется и рыбоконсервная фабрика, мы постарались запастись всеми видами ее продукции.

26 сентября со свежим юго-восточным пассатом мы вошли в Арафурское море и взяли курс на Индийский океан, к остррвам Килинг. Мне не терпелось поскорее избавиться от старушкиного кекса.

К сожалению, рыбные консервы оказались не на высоте. На третий день у меня адски разболелся живот. По опыту я знал, что лучше всего от этого помогает столовая ложка питьевой соды. Однако на сей раз проверенное средство избавления не принесло. Следующим по целебности средством при болезни желудка идет, как известно, касторка. Уильям с величайшим рвением приготовил мне бокал этого лекарства в смеси с чаем. Я выпил его единым духом и только теперь почувствовал, что такое настоящая боль. Из последних сил я довел «Тиликум» до островов Уэссел в заливе Карпентария и с великим трудом выбрался на берег.

Острова эти необитаемы, поэтому на врачебную помощь рассчитывать не приходилось. Я хотел уже сделать запись в вахтенном журнале, что Уильям не повинен в моей смерти, но тут Вилли поднес мне горшок с какой-то жидкостью.

— Вот, шкипер, выпейте-ка!

Он приподнял мою голову и вмиг влил содержимое горшка мне в рот. Ощущение было такое, будто Уильям перемешал концентрированную серную кислоту с хлорной известью. Однако, как я узнал потом, это была всего лишь размешанная в теплой воде огромная доза горчицы.

На мгновение мне показалось, что я уже умер. А затем рыбное отравление хлынуло из меня потоком.

Час спустя Уильям уже кормил меня с ложечки супом из овсяных хлопьев, а на следующее утро после доброго завтрака мы отправились дальше.

Отойдя немного от берега, мы заметили спинной плавник акулы. Вилли тотчас же вскрыл все банки с рыбными консервами и вытряхнул их содержимое в море. Не знаю, есть ли ныне в этом районе акулы, но уж тогда-то они все наверняка передохли.

Если посмотреть на карту, то видно, что Арафурское море расположено между северным побережьем Австралии и островами Новая Гвинея, Целебес и Ява. К великому сожалению, как раз через это море проходит граница между штилевой полосой и поясом пассатов. Большей частью мы попадали в штиль. Почти месяц проболтались мы на месте, не продвинувшись вперед ни на шаг. Но потом нам посчастливилось поймать пассат, и он помчал нас со скоростью шесть узлов к островам Килинг.

Восьмого ноября они показались на горизонте. В полдень мы заштилели в четырех милях от берега.

— Весьма кстати,— сказал я.— Наденем парадную форму и с вечерним бризом войдем в гавань.

— Может быть, нас даже пригласят попробовать кекс! — мечтательно произнес Вилли. Грубый материалист, он явно не годился для духовной деятельности.

Вечернего бриза мы не дождались. Ночного, впрочем, тоже. А на следующее утро обнаружили, что острова... исчезли. Должно быть, сильное течение с востока на запад протащило нас мимо. Когда около полудня пришел легкий остовый бриз, мы попытались вернуться назад. Но течение оказалось сильнее, и мы по-прежнему продолжали двигаться на запад.

Уильям начал уже было строить самые серьезные планы в отношении жестянки с кексом, а я все кумекал, куда нас могло занести. Следующей землей, которую мы теперь могли достичь, был Родригес — маленький остров в 2000 миль к западу.

Расстояние меня не пугало, но вот питьевой воды у нас оставалось всего литров сорок. Поварское искусство моего напарника, жара в тропических широтах, а главное — расчет на острова Килинг,— все это привело к тому, что мы легкомысленно растранжирили водичку.

Наше единственное спасение заключалось в том, чтобы как можно скорее достичь острова Родригес. Поэтому мы поставили все паруса и, подгоняемые ветром и течением, взяли курс на запад. Питьевую воду я немедленно взял под контроль, ограничив ее выдачу полулитром на человека в день. Для тропиков это, конечно, весьма скудно. Обычно в расчет берут два с половиной литра. Понятно, что мы не пили воду просто так — в чистом виде, а в большинстве случаев готовили овсяный отвар, который хорошо утоляет жажду. Пищу ели в холодном виде и без соли. Кроме того, старались почаще смачивать тент и обливаться забортной водой. Разумеется, мы постоянно испытывали отчаянную жажду, но рацион был железным. Я рассчитал, что мы сможем продержаться еще 25 дней, если, конечно (а я очень надеялся на это!), нам не поможет дождь.

Наконец, через восемь дней небо заволокло облаками. На юго-востоке становилось все темнее и темнее. Мы тотчас легли в дрейф и растянули парус, чтобы собирать в него дождевую воду. Сначала дождь слегка моросил. Чудесная пресная влага струйками растекалась по нашим лицам. Потом он полил, как из ведра. За какой-нибудь час все бочки наполнились, а в животах у нас булькало не менее пяти литров дождевой водички. Мы кричали от восторга и мылись-плескались в теплых струях тропического ливня. Потом я торжественно сказал Вилли:

— Сын мой, сделайся гибким, как ящерица, и проскользни в ахтерпик. В самом дальнем его уголке ты найдешь пакет в синей бумаге, который доставишь в каюту.
— Есть, капитан! — ответил Вилли, мигом отворил люк — и только пятки его сверкнули у меня перед глазами. Потом я услышал голос:
— Шкипер, ставьте поскорее чайник на огонь.

Полчаса спустя мы сидели в каюте. Предоставленный самому себе «Тиликум» качался на волнах Индийского океана. Дождь молотил по палубе. Восхитительный запах горячего кофе щекотал ноздри, а на столе перед нами лежал фруктовый кекс — свежий, аппетитный, ароматный.

Из Африки я послал старой даме в Новую Зеландию оправдательное письмо, и, надеюсь, она поняла меня и простила. Это был единственный случай в моей жизни, когда я посягнул на доверенный мне груз. Когда через неделю мы снова увидели солнышко, я определил координаты. Мы прошли 1200 миль. Ветер нам благоприятствовал, воды — вдоволь. Правда, с продуктами было небогато, особенно с мясными консервами. Поэтому Вилли соорудил удочку, изготовив крючок из куска проволоки, а грузило — из нескольких звеньев цепи. На крючок мы насадили кусок белой ткани и забросили удочку с кормы. Не прошло и получаса, как попалась огромная рыбина.

Не теряя времени даром, Вилли поджарил к обеду роскошные рыбные котлеты. Вечером мы ели вареную рыбу. На завтрак Вилли подал жареную рыбью спинку. К обеду он отрезал еще кусок, а остатки выбросил за борт. Рыбное филе было уже чуть с душком, но мой кок заявил, что его надо лишь хорошенько прожарить — и все в порядке, никакого запаха не учуешь.

Через два часа он запел совсем по-другому. Обоих нас тошнило, в головах гудело: классические признаки отравления рыбой. Вилли не мешкая разогрел воду и размешал в ней горчицу. Я положил «Тиликум» в дрейф. Мы оба выпили патентованное лекарство. Горчичная вода и на этот раз сотворила чудо. Через час мы уже ели кашицу из овсяных хлопьев, сваренных в консервированных сливках с сахаром; а еще через полчаса экипаж снова был в порядке.

Двадцать восьмого ноября «Тиликум» достиг острова Родригес. Рыбаки провели нас через рифы в гавань. На следующий день я был в гостях у судьи этого местечка и рассказывал собравшимся о нашем путешествии. Вдруг вошли несколько джентльменов с очень серьезными лицами:

— Вы — капитан Восс?

Я утвердительно кивнул.

— Вам телеграмма.

Я прочитал: «Немедленно высылайте кокс зпт противном случае передаю дело суд тчк». Лицо у меня, видимо, было настолько растерянное, что посетители не смогли удержаться от смеха. Это были служащие телеграфной кабельной станции, которые оповестили мир о нашем прибытии. Новость дошла и до получателя кекса на островах Килинг. Мать заранее известила его о том, что послала жестянку, вот он и требовал от нас свое имущество. Я тут же написал пространное объяснение, которое безотлагательно, как срочная государственная депеша, было бесплатно передано по кабелю за 2000 миль. Не знаю уж, на чей счет записали стоимость этих переговоров, но полагаю, что телеграфная компания понесла значительные убытки.

До Африки оставалось всего 1200 миль. Мы очень хотели попасть в Дурбан к рождеству. Пассат быстро гнал нас от Родригеса мимо Маврикия, и уже 22 декабря до Дурбана оставалось всего 100 миль. Мы с Расселом строили планы на роскошный рождественский обед. Свежий восточный ветерок мчал нас вперед. Вдруг с запада вынырнуло маленькое темное облачко. Не прошло и получаса, как оно развернулось в уродливую косматую черную шубу с желтоватым подшерстком. Ее тянуло по небу, рвало на куски: восточный ветер сражался с западным. Стена грозовых туч надвигалась на нас. Два дня мы простояли на плавучем якоре, пережидая мощный вестовый шторм.

На рождество мы открыли последнюю банку консервированной солонины. Пели немецкие, английские, ирландские и американские рождественские песни. Нашлась, к счастью, и бутылка вина, так что праздник прошел вполне удачно.

Двадцать восьмого декабря, в каких-то трех милях от Дурбана, мы попали в штиль, но вскоре подошел баркас, нас зацепили багром и привели в порт. На следующий день сухой и ухоженный «Тиликум» стоял в сарае, а мы гуляли на вечеринке в честь наступающего 1904 года.

Рацион на четверых

В первый день нового года мы с Расселом были избраны почетными членами дурбанского яхт-клуба. На церемонии я встретился со старым знакомым из Виктории Эрвином Рэем. Он был ответственным служащим управления железной дороги. Эрвин предложил мне бесплатно перевезти «Тиликум» до Иоганнесбурга. Сначала я было заколебался, но, во-первых, мне очень нужны были деньги для окончания путешествия, а во-вторых, как раз в это время мой напарник расторг наш союз. Да, Уильям Рассел распрощался со мной, дав твердое обещание написать, как только станет миллионером. К сожалению, мы не договорились, в каких денежных единицах будет исчисляться его состояние — в фунтах, долларах или марках. Очевидно, по этой причине я так и не получил от него никогда даже почтовой открытки.

В Дурбане меня теперь ничего не задерживало, и я согласился на предложение Рэя. Пот выступил у меня на лбу, когда два десятка здоровенных негров поднимали «Тиликум» и грузили его на платформу. Краны и подъемные устройства были здесь неизвестны. Если груз оказывался слишком тяжелым для тридцати человек — просто-напросто присылали шестьдесят.

В Иоганнесбурге я сразу же выхлопотал разрешение выставить свой кораблик в парке Странников. Название парка, казалось мне, было особенно подходящим.

Выставка имела большой успех. Однажды ко мне пришел некий мужчина:
— Известно ли вам, капитан, что вы побили рекорд?
— Нет,— отвечал я,— рекорд будет побит лишь тогда, когда я снова буду в Америке.
— Я так не думаю. Иоганнесбург расположен на высоте 1800 метров над уровнем моря. Так высоко, наверное, не забирался еще ни один морской корабль.

Когда человек ушел, я похлопал старину «Тиликума» по палубе:
— Ну, парень, этак я, пожалуй, стану еще и почетным членом клуба альпинистов!

Несмотря на рекорд, этой чести я так и не дождался. Однако денежки у меня в кармане завелись. Через неделю с помощью Рэя и полусотни африканцев я погрузил «Тиликум» на платформу, и поезд доставил нас в Ист-Лондон — порт южнее Дурбана. Там мой кораблик — свежеокрашенный, нарядный, закаленный в сражениях с океаном — снова закачался на волнах. Не хватало только нового напарника.

Эрвин Рэй приехал на побережье вместе со мной. Я чувствовал, что ему не терпится что-то сказать.

Наконец он решился:
— Джон, у меня к тебе большая просьба.
— Заранее обещаю исполнить. Говори!
— У меня есть один родственник, который охотно пошел бы с тобой до Лондона.
— Но это же просто великолепно! Я как раз ищу себе кого-нибудь.
— Он не моряк.
— Я его выдрессирую: у нас впереди еще десять тысяч миль.
— Это не все: вероятно, у него чахотка.

Что мне делать? Я был стольким обязан Рэю. И я сказал:
— Приводи его ко мне.

Так ко мне нанялся Гарри Гаррисон. Среднего роста, худой, щеки впалые; силой, как видно, не отличался. Однако, судя по всему, парень был смекалистый и впечатление производил самое благоприятное.

И мы отправились в путь. Попутный ветерок быстро гнал нас к мысу Доброй Надежды, до которого оставалось около 450 миль. Опасаясь вызвать тоску у моих читателей, я все же обязан сообщить, что морская болезнь не пощадила и Гарри. Но он принадлежал к тому сорту людей, которые живут по правилу: помирать — так помирать, зачем же хрипеть? Он ничего не говорил, ничего не ел, ничего не пил, но быстро усвоил свои обязанности и честно их выполнял. Только вот стряпать я его так и не мог уговорить. Мы сошлись на том, что готовить для себя я буду сам, зато он будет стоять вахту лишние два часа.

Мыс Доброй Надежды называется так, вероятно, потому, что издавна у людей теплилась робкая надежда, обогнув его, остаться в живых. От первого шторма мне удалось укрыться в бухте Моссел-Бей. Второй шторм прихватил нас в открытом море — примерно в 45 милях от мыса. «Тиликум» спасался обычным способом — на плавучем якоре. В этот день мой напарник в первый раз раскрыл рот:
— Мистер Восс, приходилось ли вам когда-нибудь встречаться с «Летучим голландцем»?
— Конечно, три раза.
— А когда, можно полюбопытствовать?
— Всякий раз, как я выпивал слишком много дрянного виски.

Гарри снова замолк и молчал несколько дней, пока мы не пришли в Капстад. Я полагал, что его интерес к мореплаванию уже иссяк и он постарается меня покинуть. Однако Гаррисон лишь подтвердил свое непременное желание идти со мной до самой Европы. На суше он еще что-то ел, но от длительного поста во время плавания и от морской болезни исхудал настолько, что действительно стал напоминать «Летучего голландца». Вернее, его мачту.

Четырнадцатого апреля мы вышли из Капстада, а через 17 дней бросили якорь в бухте Сент-Джеймс на северо-восточном берегу острова Святой Елены.

На земле мой напарник поклевал какую-то малость, потом мы посетили дом Наполеона,— как известно, император был сюда сослан и здесь же, на острове, отдал богу душу. Впрочем, особенно смотреть там было нечего, и спустя полчаса мы отправились к могиле Бонапарта.

Признаюсь, мое благоговение перед могилой императора было отнюдь не бескорыстным, я очень хотел отделаться от Гарри и изо всех сил старался наглядно продемонстрировать ему лик смерти. Смерти вообще и смерти на море — в особенности. Однако Гарри оказался твердолобым.
— Мистер Восс, врачи говорят, что мои легкие не в порядке. Вы, я замечаю, тоже поверили в то, что я умру от чахотки. Но, если вас это не очень тяготит, я предпочел бы умереть на «Тиликуме», пересекая океан, чем в своей постели. Здесь, на берегу, мне остается только ожидать смерти, а там есть море, есть ветер, есть корабль и, главное, четырнадцать часов вахты, которая отвлекает меня от скорбных мыслей.
— Гарри, мой мальчик, плыви со мной до конца. Я сделаю для тебя все, что смогу.

На следующее утро мы взяли курс на Пернамбуку 1. 20 мая показался американский берег, а еще через день мы были уже в гавани.

1 Ныне порт Ресифи в Бразилии. (Примеч. ред.)

Три года находился «Тиликум» в пути. За вычетом куска американской суши между Атлантикой и Тихим океаном мы сделали вокруг Земли полный виток. Свой договор с Лакстоном я выполнил и имел полное право на 5000 долларов. Соответствующие телеграммы об этом я немедленно разослал. Но одновременно сообщил также и о том, что намерен пройти еще 6000 миль до Лондона.

Четвертого июля мы взяли курс на Англию. Мой напарник тут же отключился от приема пищи и мигом потерял те жалкие фунты, что нагулял на суше.

На экваторе «Тиликум» попал в штиль. Часами, днями, сутками — ни шквала, ни шквалика, ни легкого дуновения. Но если даже на море нет ветровых волн, то без зыби дело не обходится. Эти длинные волны прикатываются из районов, отстоящих на много тысяч миль. Там — дует ветер, а здесь — вас качает на волнах. Без поддержки ветра парусный корабль — игрушка зыби. Его переваливает с борта на борт так, что палуба становится дыбом. Паруса хлопают, блоки бьются о рангоут. Да еще в безветрии жара на экваторе страшенная, ни днем, ни ночью от нее спасу нет. Даже старые морские волки — и те впадают в меланхолию, заштилев в тропиках.

И вот представьте мое неописуемое изумление, когда при всех этих обстоятельствах однажды поутру Гарри вдруг раскрыл рот и заявил:
— Шкипер, я проголодался.
— Гарри, дружище, что бы ты хотел на завтрак? Может, глазунью из двух яиц?
— Я думаю, справлюсь и с тремя. И если можно, пожалуйста, еще тарелку овсяных хлопьев со сливками.

С этого дня еду стали готовить каждый раз на четыре персоны: одну — для Босса, другую — для Гарри, третью — для мистера Гаррисона и четвертую — для Гарри Гаррисона.

Со всеми хворобами, какие только не одолевали моего напарника, было покончено!

Детям вечно твердят: не оставляй ничего в тарелке, а то будет плохая погода. Видимо, в этом есть все же доля истины. Не прошло и двух дней с того знаменитого момента, когда Гарри принялся опустошать нашу провизионку, как пришел пассат. На этот раз уже в северном полушарии.

И пассат не подводил нас почти 2000 миль. Мы совсем размякли и начали уже вычислять дату прибытия в Лондон. Сколько у меня было из-за этого в жизни разочарований, сколько раз я зарекался заглядывать далеко вперед, и вот, пожалуйста, снова совершил ту же ошибку!

Морской царь опять внес поправки в наши расчеты. Примерно в тысяче миль от Азорских островов пассат покинул нас, и «Тиликум» капитально заштилел в знаменитых «конских широтах» 1. Но Гарри не унывал. Он стоял теперь вахту по 12 часов в сутки, а готовил в пересменку со мной — через день. Громко и фальшиво распевая какие-то песенки, он с великим удовольствием стряпал довольно сносные завтраки, обеды и ужины.

1 «Конские широты» — широты от 30° до 40°.— Примеч. пер.

Однажды Гарри сказал:
— Ну вот, они мне больше и не нужны.
— Кто тебе больше не нужен?
— Не кто, а что — подтяжки!
— Гарри,— сказал я,— очень рад за тебя. Вышвырни старые подтяжки за борт. А потом, будь добр, подай-ка мне провизионные ведомости.

Через несколько часов мне стало грустно: наши четыре едока так основательно похозяйничали в провизионке, что сомнений не оставалось: до Лондона нам харчей явно не хватит.

Поэтому, когда на семнадцатый день пришел наконец вестовый ветер, мы взяли курс на Азоры и 3 августа входили уже в гавань главного острова, Сан-Мигеля.

Не успели мы толком стать на якорь, как рядом задымил паровой баркас и к нам на борт спрыгнул портовый врач.
— Добрый день, сеньоры, откуда вы?
— Из Пернамбуку, сеньор.
— Пожалуйста, справки о состоянии здоровья, сеньоры.
— У нас их нет, сеньор...

Не успел я закончить фразу, как портовый врач резвым кузнечиком перескочил обратно на баркас и отпихнул его от нас метров на десять. Теперь я мог продолжать дальше:
— Мне сказали, что никакой справки не надо, сеньор.
— Выбирайте якорь, сеньоры, и следуйте к карантинному рейду. Всякая связь с берегом вам категорически воспрещается.

С этими словами вежливый врач был таков.
— Мы крайне нуждаемся в пище и воде, сеньор! — успел я только крикнуть ему вдогонку.

Мы подтянулись к карантинному рейду и стали ждать, как развернутся события. Я прикидывал, не податься ли сразу в Лондон. Если мистер Гаррисон и Гарри Гаррисон откажутся от своего рациона, то на двоих нас с Гарри продуктов, пожалуй, и хватит.

13-09

Тут мы снова услышали пыхтенье баркаса. Из его блестящей медной трубы валил дым, низко стелившийся над водой. Портовый врач подошел к нам с наветренной стороны и застопорил машину. На пятиметровой длинной штанге он протянул большую корзину.
— Утром мы вами займемся. И баркас пошел восвояси. Гарри заглянул в корзину.
— Мистер Восс, мы остаемся. Глядите!

Вино, холодная курятина, овощи, фрукты... и в количестве не меньшем, чем на четыре персоны. Совсем недурно...

Ночь мы безмятежно проспали, а утром соорудили грандиозный завтрак. Как видно, пропасть с голоду портовые власти Сан-Мигеля нам не дадут.

Около полудня баркас пришел снова.
— Вам можно сойти на берег. Из Лиссабона пришла телеграмма с разрешением. Вы же теперь мировые знаменитости!

Десять дней провели мы на острове, а тринадцатого августа подняли паруса. Теперь нам оставалось пройти всего 1800 миль.

Через десять дней Гарри заорал во всю глотку:
— Шкипер, шкипер!

13-10

Я высунул голову из люка. В полумиле от нас открылся маяк Силли — внешний форпост Английского канала.

Дул свежий вест, мы быстро шли вдоль британского побережья. Газеты ежедневно сообщали о продвижении «Тиликума», и в Лондоне уже заключались пари о точной дате нашего прибытия. На каких условиях заключались эти пари — мне неизвестно, но 2 сентября в четыре часа пополудни, когда мы вошли в Маргейтскую гавань, мол был заполнен людьми.

Портовая вахта запросила нас:
— Откуда идете?
— Виктория, Британская Колумбия.
— Сколько времени вы в пути?
— Три года, три месяца и двенадцать дней.

Такого ликования, как в тот день в порту, я не видел за всю свою жизнь. В носу у меня защекотало. Я вытащил платок и высморкался, потом погладил потихоньку старину «Тиликума» по румпелю:
— Спасибо, бравый ты мой парень!

Вернер Гильде

Перевел с немецкого Л. Ф. Маковкин

Просмотров: 5314