Городской пейзаж с архитектором

01 октября 1982 года, 00:00

В незнакомый город лучше всего приезжать рано утром, говорил мой друг, рижанин, узнав, что я собираюсь в Цесис. Очень рано, убеждал он, когда о пробуждении города напомнит тебе лишь одинокий прохожий... Вот у него-то и спросишь, как пройти на улицу Ригас. Возможно, он удивится, лишь сонно поднимет руку и молча укажет, потому что, где бы вы ни встретились с незнакомцем в столь раннее время, эта улица будет рядом, в двух шагах. Дальше... Уже на Ригас первый же плавный поворот незаметно сам тебя поведет, и ты окажешься в путанице узеньких маленьких улочек. И пока будешь двигаться по бесконечному лабиринту, город начнет просыпаться. Откроются тяжелые двери островерхих домов с красными черепичными крышами, заскрипят древние калитки и, словно из тишины, возникнут торопливые, гулкие шаги горожан. Самые близкие заставят тебя обернуться... Вот тогда-то пристройся к первому встречному, иди за ним... Так, провожая людей на работу, вскоре, через несколько минут, ты узнаешь учреждения города, названия улиц, присущие только Цесису, конторы, кафе. Город снова опустеет, и тогда...

Первым встречным в то утро в незнакомом городе оказался трубочист. И странно, как только я его увидел, тут же стало ясно: все лирические расчеты моего друга разбились вдребезги...

Трубочист появился из-за угла, что-то тихо напевая, но, увидев меня, сразу умолк, смутился, как человек, скрывающий свой оперный голос и теперь застигнутый врасплох.

— Свейки,— поздоровался я.

— Лабрит, доброе утро,— ответил немолодой человек в темной, глухой, до горла, экипировке, обвешанный всевозможными инструментами: складной черпак, бухточка проволоки с грузиком, еще что-то.— Вы, наверное, думаете, я ископаемое?

— Надеюсь, полезное...

Он снял с головы мягкую шапочку из черной саржи, тронул и поправил на себе страховочный ремень с карабином, как бы заполняя невольно возникшую паузу.

— Янис Симеоне зовут меня,— представился он.— Раньше я складывал печи, а потом вдруг захотел ходить по крышам. И так стал трубочистом.— Чувствовалось, что трубочист на правах хозяина предлагает иронически-шутливый тон.

Мы медленно пошли от привокзальной площади к центру. Ночью были заморозки, и крыши домов покрылись белесым налетом недолговечного в эту апрельскую пору инея, и теперь, буквально на глазах, он стаивал и поблескивал на черепичных крышах. В воздухе все еще держалась свежесть, холодящая дымка утра, в которую откуда-то вплетался знакомый запах. Я прислушивался к себе, оглядывался по сторонам и, вспомнив, что таллинцы когда-то топили свои учреждения и дома торфяными брикетами, спросил у Симсонса:

— А чем топят дома в вашем городе?

Он несколько раз потянул носом воздух.

— Это дым березы,— сказал Симсонс, и последняя тень смущения в нем исчезла, уступив место внимательному, сосредоточенному взгляду.

Через несколько шагов трубочист вывел меня к тупику и показал на трубу, торчащую из окне:

— Вот он! Дым, который вас заинтересовал... Там, в профтехучилище, идет ремонт. Надо стены сушить... Ах да, вы спросили меня, чем город греется? Центральным отоплением! — с несколько наигранным безразличием вспомнил он и отозвался так, как обычно говорят о своем конкуренте и при этом не хотят выглядеть пристрастным.— Правда, наш город древний, как и моя профессия, в домах еще много интересных печей, и есть немало людей, которые продолжают сами отапливать свой дом... И конечно, все хотят дровами это делать. Тепло уютное получается, и запах березовой коры... для настроения, когда ты пьешь свой вечерний кофе...

Город просыпался, и Янису Симсонсу все чаще встречались знакомые. Улучив момент, он коротко прерывал разговор со мной, и тогда в воздухе звучало звонкое «Свейки». А Симсонс, возвращаясь к прерванной теме, вспоминал, как после армии он перешел из печников в трубочисты, как первый раз полез на скользкую крышу городской почты... «Здесь она.— Он тут же показывал на самое большое пока строение, попавшееся на нашем пути.— Вот она, моя главная труба!» Так и говорил — «главная труба»... И вдруг снова: «О-о-о, Мартиншь. Свейки. Как тянет печь?» — спрашивал он у прохожего, и тот, удивленный, что трубочист обращается к нему по-русски, успевал лишь ответить улыбкой...

Мы прошли мимо цветочниц, выстроившихся в ряд в начале той самой улицы Ригас, о которой мне говорил мой рижский друг. И когда я уже подумал было, что злоупотребляю вниманием доброго Симсонса, он остановился.

— Здесь, в здании ратуши, я тоже чистил дымоходные трубы... Теперь провели центральное отопление. Но печи остались.

Небольшой двухэтажный дом стоял почти в самом начале улицы Ригас. На гладкой, без орнаментов стене — средневековый герб города с нехитрым изображением: две башни и посредине, над аркой, рыцарь с мечом в руке. Ниже, на фасаде, на уровне глаз прохожих — мемориальная доска из белого мрамора: «В октябрьские дни 1917 г. в этом доме работал военно-революционный комитет XII армии».

— Цесис — первый латышский город, где установилась Советская власть.— Трубочист подождал, дал мне рассмотреть дом.— Дальше не мой участок,— сказал он,— но пойдемте еще немного, я хочу показать вам одно окно.

На окно Симеоне обратил мое внимание издали: оно находилось высоко, на эркере одного из домов... Пока мы подходили к зданию, в окне на наших глазах зажегся свет, и в нем проступила фигура молодого человека и плоскость кульмана.

— Вот он, Марис Лукайжис! — взволновался Симсонс.— Архитектор... Он знает город, как свой дом. Нет. Как любимую книгу.

Человек за окном что-то делал, двигался и вдруг с высоты заметил нас с трубочистом... Узкая улица и теснящиеся друг к другу дома были настолько несоразмерны с привычным масштабом улиц и домов больших городов, что, когда архитектор растворил окно и рассеянно глянул на улицу, мне он показался совсем рядом. Я не удержался и крикнул:

— Как попасть к вам?

Человек от неожиданности на секунду замер, но, быстро овладев собой, показал рукой вниз, на дверь с надписью «Латкоммунпроект».

Кажется, моя громкая непосредственность смутила Симсонса.

— Вот видите, пока не освоился с вашими масштабами.

— Все в порядке.— Он протянул руку.— Думаю, мы еще встретимся...

Архитектор ждал меня в холле на верхнем этаже и сразу же повел на свое рабочее место, откуда прекрасно просматривалась улица, и, странно, она совсем уже не была похожа на ту, по которой мы только что шли с трубочистом.

— Я хотел бы увидеть Цесис вашими глазами.

— Это невозможно,— сухо ответил Лукайжис.— Для этого надо родиться здесь! — И архитектор стал прикалывать на доску лист ватмана.

В его манере говорить я уловил ту жесткость, которая не сразу располагает, но в то же время исключает неопределенную вежливость, иногда сопутствующую первой встрече. И если даже после знакомства с Янисом Симсонсом я вообразил бы, что архитектор Марис играет на флейте в оркестре трубочистов, я тут же должен был отогнать эту мысль.

— Вот мы сидим, и перед нами улица Ригас, наша главная улица,— не отрываясь от чертежной доски, обратился ко мне архитектор.— Посмотрите и скажите, что вы видите?

Улица стала оживленнее: люди шли на работу. И среди них нетрудно было выделить праздно прогуливающегося светленького солдата. Похоже, местного человека. Судя по походке и форсу, он уже отслужил, вернулся домой, возможно, только вчера вечером и с трудом дождался утра: не терпелось сходить на главную улицу, и вот сейчас заглядывает в неосвещенные еще витрины, ждет открытия магазинов, чтобы выбрать себе цивильный костюм и все необходимое к нему... Автомобили на этой улице казались громоздкими, случайными, будто заехали сюда ненароком...

Обо всем этом я сказал Марису Лукайжису.

— Может быть...— как бы вскользь заметил архитектор.— Но... вы не заметили главную особенность. Улица кривая. Смотришь в одну сторону — закрытая перспектива, в другую — то же самое. Как лошадьми ездили в средние века, так улица и дошла до сегодняшнего дня. И это относится не только к Ригас — ко всей старой части Цесиса. Улицы — это самая главная ценность нашего города. Кривые, очень живописные, они создают человеческий масштаб... Вы не случайно заметили солдата. И сам он идет, и его видно, какой он есть...

Архитектор умолк и долго не возвращался к разговору. Но странно: он молчал, а тягостного состояния не возникало. Марис Лукайжис спокойно разглядывал чистый лист ватмана, потом, словно что-то вспомнив, протянул руку к стопке бумаг, достал пачку фотографий и протянул мне.

— Посмотрите пока,— и снова ушел в себя.

Фотографии были небольшие, отпечатанные на скорую руку: мостики, заборы, задворки, перекрестки или вдруг аккуратный фасад уже знакомого мне здания ратуши, неприметный домик с дверями ручной работы древнего мастера... Развалины средневекового замка, общий вид города, самая высокая точка — шпиль собора...

Достаточно было перебрать несколько снимков, чтобы понять: архитектор не один день ходил с фотоаппаратом по своему городу и снимал каждый изученный им уголок.

Среди фотографий я наткнулся на одну, не похожую на другие,— снимок чертежа с какими-то многоугольниками. Марис Лукайжис сказал:

— Это современная жизнь...— И попросил передать ему снимок.

Но когда он стал объяснять, что же это такое, я вдруг сообразил, что архитектор думает по-латышски, и, пока он переводит свою мысль на русский, я упускаю что-то важное. Не скрою, в этих многоугольниках я не очень разобрался. Ясно было одно: это проект индивидуальной застройки, за который Марис Лукайжис получил первую премию на конкурсе молодых архитекторов Прибалтийских республик. По проекту Лукайжиса двери шести домов выходили в шестиугольные дворы. И ребята со всех домов могут играть вместе, и у человека больше ощущения пространства. Если верно я его понял, в этом варианте застройка получается более компактной и вместе с тем более просторной. А идею проекта продиктовал архитектору рельеф Цесиса...

Марис говорил, что по такому принципу строят в городах Эстонии, Литвы.

— А вот у нас в Цесисе...— Тут он осекся. Вернул мне фотографию.— Вернемся к знакомству с городом. Да? — Он достал из папки маленький кусочек бумаги с квадратами, линиями, пунктирами и положил его на середину чертежной доски, на ватман.— Наверное, догадываетесь? Это план Цесиса, старой его части... Все города в республике, которые моложе двухсот, трехсот лет,— это прямоугольная сеть улиц. Математика... Как римский легион, да. Я не говорю уже о больших городах, где на улицах можно посадить современный самолет. В таких улицах человек теряется. Не так ли? Посмотрите сюда.— Архитектор снова привлек мое внимание к плану.— Вот городская стена. Сегодня видны лишь отдельные части, куски, а внутри стены нет ни одной прямой улицы. Это самобытно!

Марис называл только те факты, которые для него, архитектора, не потеряли смысла и сегодня...

Цесис начал строиться с замка Ливонского ордена — в 1207 году, ровно через шесть лет после того, как был заложен первый камень в Риге. Город разрастался вокруг замка, пока не обрел вторую стену — оборонительную. Уже в XV веке городская стена имела восемь ворот. Но главные из них запирали с двух сторон центральную улицу — Ригас: одни ворота — в сторону Риги, вторые — на Рауну. Были и Русские ворота, они смотрели на Псков и Новгород... По рассказу архитектора, когда русские купцы проезжали через Цесис, они непременно выставляли на Ригас свои товары...

— Вот,— из своего окна показывал Марис на противоположную сторону улицы,— белый дом — дом купца. Строение недавно ремонтировали, чеканную доску еще не успели устроить на фасаде...

Не раз деревянный Цесис горел дотла, оставались церковь и дом «Гармония». Горожане разбирали развалины замка, городскую стену, строили каменные дома.

— Потому-то,— говорил Марис,— в атмосфере города слышен тихий голос естественного камня. И еще. Из века в век старые дома сносили, появлялись новые. Но вот улицы дошли до наших дней такими, какие они сегодня... Все эти улицы надо сохранить. И по закону! — Впервые в голосе Мариса Лукайжиса послышались твердые нотки.— Ничего нельзя ни выпрямлять, ни укорачивать. Улицы — самая главная ценность Цесиса,— повторял он.— У нас только три города, где сохранились древние улицы. Старая Рига, Цесис, Кулдига. Все они находятся под охраной государства, и для каждого из этих городов-заповедников выделен специальный архитектор. Собственно говоря, мы хотим, чтобы Ригас стала только пешеходной, и так это будет! Вернем старую атмосферу, вернем чеканные вывески магазинам, домам — козырьки, флюгеры — островерхим крышам... А там, смотришь, появится реклама и еще что-нибудь, в общем, тысячи мелочей, которые были когда-то и медленно исчезали... Поймите меня правильно,— настаивал он,— сегодня для наших детей уже лошади дикость... Тут главное не только в том, чтобы сохранить прошлое, а в том, как безболезненно войти в эту старую среду сегодняшним днем, с его поспешностью.

Выложив все это на одном страстном дыхании, архитектор посмотрел рассеянно на улицу, на чистый, все еще нетронутый лист ватмана, и перевел взгляд на меня.

— Я подумал: вы как человек, сошедший с поезда, давно хотите погулять?

Марис встал, отыскал зонт и надел плащ...

Заинтригованный чистым листом ватмана, я спросил Мариса, над чем он работает.

— Ах вот как! — на мгновение блеснул в его серых глазах огонек.— Несколько лет назад я со своими друзьями предложил построить в городе информационный центр. В больших городах за копейки можно получить какую хочешь справку, а для такого маленького города, как Цесис, нет смысла держать подобные справочные. Мы же решили на видном месте города-заповедника создать комплекс, где бы и свои, и приезжие люди могли узнать, где столовые, где гостиницы, как работают магазины, в какие часы принимают городские власти, где наши достопримечательности, национальный парк, река Гауя... Информационный центр с телефонными кабинами, солнечными часами, цветочными клумбами, скамейками для отдыха, киосками сувениров... Вот наконец на днях я и получил заказ горисполкома на этот проект.

— Это прекрасно,— сказал я.— Ну а если я хочу спросить у прохожего, хочу живого непосредственного общения с горожанином? Вот так, как сегодня...

Марис не дал мне договорить.

— Это ваше частное дело. Если вы такой оригинал...— Его цепкие глаза глянули на меня устало.— Вам просто повезло. Трубочист в наши дни тоже становится достопримечательностью...

Не знаю почему, но именно в тот момент, когда Марис искренне среагировал на мое случайное замечание, я поймал себя на мысли, что слушаю человека, которого будто бы знал и раньше, точнее, где-то читал о нем, читал о молодых людях из Цесиса — группе художников, оформителей, которых возглавил архитектор. Они вернулись после института или армии в свой город — вернулись, чтобы работать в нем и сделать его лучше...

Я спросил, так ли это, и сразу же выяснилось, что Марис Лукайжис действительно тот самый архитектор, а друзья его — скульптор Андрей Янсонс, художники Янис Дронис и Раймонд Пиннис, инженер Эдвин Зоммерс. Это они, единомышленники, создали тогда специальный факультет народного университета культуры, пригласили молодежь, умеющую рисовать, оформлять интерьеры, строить и принялись за спасение Западной башни замка. Потом устроили выставку под открытым небом: «Мы — своему городу»; перекрыли дорогу и у стены музея выставили макеты, рисунки, стенды с 99 предложениями по восстановлению уголков старины, благоустройству Цесиса. И одним из предложений был информационный центр.

Да. Это был тот самый Мооис Лукайжис. То, о чем он сейчас говорил, жило в нем со студенческих лет. И позже, когда он учился в Москве на курсах усовершенствования, он не раз возвращался к родному городу и вел долгие беседы с московскими преподавателями о Цесисе, защите и сохранении старины. В Москве его поддерживали...

За разговором я не заметил, как мы оказались в лабиринте тесных улиц. Идешь по кривой, оборачиваешься — не видишь начала, откуда ты шел, делаешь несколько шагов, тебя привлекает дом с откосом крыши, спускающимся почти к земле, а тропинка вдруг уводит в сторону. Что там? Стена аккуратно сложенных дровишек в тихом дворике, но дальше — дом еще древнее, и двери, некогда вырезанные рукой древнего мастера, усталый от времени, почерневший орнамент, и дерево, смотрящее в небо,— окно дворика. Так, по цепи, словно в замкнутом круге, одна улочка уводит тебя в другую, и в этом нескончаемом лабиринте вдруг ловишь себя на мысли, что вот эти дома ты будто знал когда-то, давно не возвращался, и теперь стоишь под окнами молча, ждешь кого-то. И вдруг слышишь скрип открывающейся двери: из дома выходит сухонькая старушка... Если ты не растерялся, что тебя застали в чужом дворике, и вовремя поклонился, то в уважительном тихом ее «свейкс» послышится: «Здравствуй, сынок!» Как бы далеко отсюда ни был дом, где ты родился, и на каком бы языке ни говорил в детстве. Петляя по улочкам, мы часто натыкались на остатки бывшей городской стены, и Марис трогательно обращал мое внимание на иссохшие камни или на приземистое деревянное строение, которое я без Мариса, наверное, и не заметил бы...

— Как стоит хорошо,— замечал он,— пусть строил его профан, но это самобытно. Если не отнестись к нему бережно, через двадцать-тридцать лет можем потерять это творение человека.

Марис Лукайжис о каждом кусочке старины рассуждал как о чем-то безмерном... Мы долго ходили под дождем, успевали высохнуть, а Марис находил что-то новое.

— Вот,— показывал он,— первая городская площадь.

А площадь-то настолько мала, ее просто нет, надо иметь сильное воображение, чтобы увидеть ее...

Марис остановился перед небольшим, открытым на улицу двором.

— Смотрите,— сказал он,— на крохотной площадке стоит несколько домишек.

Я будто видел театральную сцену, на которой декоратор умело использовал все замкнутое пространство, создал на разных плоскостях целый двор или квартал и еще оставил место, чтобы актеры передвигались легко и свободно... Но что бы там мне ни казалось, Марис искал в простых вещах их смысл: как его предки пришли в этот мир и как, уходя, оставили свой уклад жизни, свой быт, в котором угадывалась ясность ума и фантастическое трудолюбие.

На одном из перекрестков архитектор вернулся к разговору о плане старой части города и спросил: не запомнил ли я на нем пунктирные линии? И тут выяснилось, что Марис несколько месяцев кряду ходил по городу, изучал, как же ходят жители, переносил каждую вытоптанную тропинку на план...

— У нас город свободной планировки,— принялся объяснять Марис,— со свободным пространством между домами,— люди идут там, где им удобно, короче. Только важно найти главные направления, развить их, благоустроить: поставить скамейки, повесить фонарики, указатели, то есть превратить эти нелегальные тропинки в пешеходные трассы. Да? — Он принялся острием зонта чертить тут же на земле улицы и наносить на них сетку тропинок.— Скажем, то, что хотят делать в лучших проектах новых городов, у нас намечено самими пешеходами... Только надо взяться за это. И человеку хорошо идти подальше от дыма и шума, и транспорту удобно... И потом, если мы хотим почувствовать город, недостаточно ходить только по улицам, есть еще и дворовые фасады...

— А как же с новыми домами? — спросил я.

Марис остановился и показал зонтом в сторону леса.

Новые кварталы виднелись разноцветными островками на зеленом заднике леса, они как бы со своей высоты смотрели на старый город, на шпиль собора. Дальше был только лес, где-то за деревьями в лесу текла Гауя...

— На какой бы улице вы ни спросили меня о новых кварталах, я остановился бы и показал вам: они видны с любой точки старого города... Зайдем сюда,— предложил Марис.

Не успев осознать куда, я подумал: сейчас войдем, он ковырнет стену и скажет: «Вот, XV век!» — или что-то в этом роде. Но ничего такого не произошло. Мы оказались в уютном полупустом кафе. Взяли у стойки два кофе и сели у окна, о которое разбивались косые струи слепого дождя...

Вечером перед отъездом я снова встретился с трубочистом. Осмотрев замок, я возвращался по направлению вокзалу и в начале Ригас столкнулся с Симсонсом. В тройке, в рубашке с высоким накрахмаленным воротником, он мало походил на утреннего встречного, но стеснительная улыбка располагала по-прежнему.

— Как архитектор? — справился он.

— Спасибо вам за него...

— Значит, все в порядке,— как бы про себя проговорил он.

— А где вы познакомились с Марисом Лукайжисом?

Вопрос оказался для него неожиданным.

— Я его знаю... Он меня — нет!

— А может, архитектор играет в оркестре трубочистов? — возвращаясь к шутливому тону утра, спросил я.

— Что вы, что вы! Архитектор не играет в оркестре трубочистов!

Мы медленно шли к вокзалу. Жаль было уезжать. Мне показалось, что и Симеоне понимает это. Я мысленно переносился в свой следующий приезд и был уверен, что, сойдя с поезда, снова встречу Яниса Симсонса, пройду с ним на улицу Ригас и издали в окне дневного света увижу Мариса Лукайжиса.

Надир Сафиев

г. Цесис, Латвийская ССР

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 5319