Следопыты горного леса

01 октября 1982 года, 00:00

Следопыты горного леса

До рассвета час. Спешно грузимся в припоздавшие машины. Нам, сотрудникам Московского института эволюционной морфологии и экологии животных имени А. Н. Северцова Академии наук СССР, предстоит перелет из Ханоя в центральный район страны — Чунгбо. Туда уже заранее отправились ученые из вьетнамского Национального центра научных исследований. Из города Плейку вместе пройдем через джунгли Тэйнгуена — низкогорных Западных плато на стыке границ с Лаосом и Кампучией. Полевые исследования советско-вьетнамской зоологической экспедиции намечено провести на стационаре в провинции Зялай-Контум. Среди нас герпетологи, орнитологи, почвенные зоологи и энтомолог.

Город пробудился до зари. Машины, поминутно сигналя, юлят, как на трассе слалома среди велосипедистов. На обочине мерцают керосиновые лампы торговцев фруктами, лекарствами, парфюмерией, рассыпными сигаретами...

Мелко семенят крестьяне из пригородных деревень. На плечах пружинят длинные бамбуковые палки-коромысла, с которых свисают конусообразные корзины с рисом, свежей зеленью, гроздьями кукурузных початков. Народ торопится на уличные базары. Настежь распахнуты ворота мелких мастерских. Пешеходы обходят мастеров с громоздкими ящиками, в которых есть все для оперативного и добротного ремонта массового транспорта — велосипедов любой марки. Через все это многолюдье и мельтешение мы довольно быстро попадаем в аэропорт.

...Горная дорога из Плейку в Анкхе — шоссе с улучшенным покрытием — тянется на восток, к морю, где соединяется с главной автомагистралью страны — дорогой № 1.

Здесь транспорт редок, и жители окрестных деревень используют дорогу в качестве сушилки. На горячий асфальт вывалены белые ломтики клубней маниока, бобовые, зерна неочищенного риса-падди. И так на многие километры. Очень живописно и, наверное, удобно для земледельцев, но ехать нам тяжеловато — приходится все время обгонять. Урожай собран, но работа на полях не прекращается, она круглый год в разгаре. Конец декабря — пора посадки весеннего риса. С небольших участков пучки рассады переносят на основные поля и вручную ровными рядами высаживают на залитые чеки...

За перевалом среди зелени пологих горных склонов застывший хаос оголенных, скрюченных деревьев. Памятник-скелет, 4 сработанный» американскими агрессорами. С самолетов они поливали заросли ядохимикатами. У обочины валяется на боку пушка. Ткнулся в кювет обгоревший танк. Вьюнки оплетают крутобокие бетонные доты. Машины свернули на проселок. До стационара осталось восемнадцать километров лесной дороги. До заката час.

...Наступает кромешная тьма. Разухабисто гудит мотор, фары рыскают по деревьям, скрежещут по бортам сучья, широкие колеса выдавливают воду из глубокой колеи. Через два часа подъехали к деревне и свернули на площадку, заваленную стройматериалами. Мотор замолк. Без паузы вступил оркестр цикад...

День в лесу

В шесть солнце начало свой двенадцатичасовой путь. У мелководной и узкой речки задержался туман. Всю росную влагу, видно, решили стряхнуть на меня травы и бамбук. Наскоро бреюсь, оставив полкружки кипяченой воды, чтобы почистить зубы,— сырую брать в рот не рекомендуется. Барабанная дробь по казану, в котором варится разносортный рис, собирает к столу нашу тесную компанию — все шестнадцать человек.

Кулинарная фантазия наших вьетнамских коллег была неистощима. Но наше увлечение экзотикой поостыло после первых дней жизни в Ханое. Там в день рождения нашего почвенного зоолога Андрея мы купили на базаре незнакомые, но необыкновенно красивые плоды. Величиной с небольшое яблоко, ярко-оранжевые, глянцевые, с редкими бородавками. Ошпарили, разрезали, чуть надкусили и... бросили.

— Одна видимость и обман,— вздохнул энтомолог Женя.

Узнав об этой истории, вьетнамские товарищи развеселились: оказалось, плоды эти — косметическое средство. Крупной косточкой, что внутри, модницы окрашивают зубы в черный цвет. Еще не так давно в странах Индокитая считали, что этот цвет красивее. У горцев обычай сохранился до сих пор.

О хлебном дереве наслышаны все. Многие скажут, что его зелено-бурые плоды богаты витаминами. Мякоть консервируют, из нее делают напитки. Не дерево, а благодеяние для человека! Сколько мы о нем читали! Сегодня нам подарили два огромных плода. С лабораторного стола убрали неподъемный рюкзак с пробами почв, сдвинули на край весы, пробирки, мешочки с живыми ящерицами и змеями, коробки с тушками птиц. Место для подарка, двух плодов, килограммов по шесть каждый, готово. Помыли, разрезали один, попробовали ломтик и... о вкусе не пытаемся спорить: рты склеены белой смолой, не можем даже позвать на помощь наших вьетнамских друзей! По счастью, они скоро приходят сами. Да кто же так ест хлебное дерево?! Смолу надо предварительно удалить, насадив плоды на заостренные колышки и подержав подольше на солнцепеке...

Такие вот небольшие приключения разнообразят жизнь. Одно дело изучать по книгам, другое — столкнуться с реальностью.

Зима. Сухой сезон года. Дневные температуры воздуха на плато Плей-ку держатся в пределах 20—26 градусов. В сезон дождей здесь теплее, но ненамного. Ровный климат таких мест называют «райским».

...Каждый листик бамбука наколол алмазную каплю. Пушистые метелки тростника согнулись от росы. Пойменные поля залиты щедрым светом, и только в тени под непролазными кущами оцепенела ночная дрема. Тропы к полям хорошо протоптаны и регулярно расчищаются.

Мой костюм прост: «энцефалитка» на голое тело, брезентовые бахилы поверх брючин, промокающие сразу кеды. В рюкзаке фотоаппараты, банки с фиксирующими растворами, дневник, патроны, инструменты. За плечами ружье. В руке серповидной формы тяжелый нож — зяо, купленный по дружескому совету на базаре в Плейку... У меня много дел на сегодня, но есть еще и сверхзадача: добыть днем зимородка, а в сумерках — козодоя. Эти птицы очень нужны в Москве, в институте.

Километра через два тропа выводит на лесовозную дорогу. Дальше чудо, остатки первичного леса. Когда-то он царил всюду, сбегал до низменных приморских районов, вплотную подступал к мангровым зарослям. Еще в прошлые века лес потеснили или вовсе свели на огромных пространствах. Здесь же сохранился лим — железное дерево с тяжелой и крепкой древесиной, сандаловое, камфорное, красное и розовое дерево, эбеновое с благородной древесиной черного цвета.

Тропический лес самый богатый на Земле. Джангал — непроходимые древесные и кустарниковые заросли, в которых видимость ограничена густым подлеском и сомкнутыми кронами,— обступает плотно. Душно, влажно и тихо. Индийское название таких лесов трансформировалось и известно европейцам под словом «джунгли». Тропический лес — интереснейшая система с максимальным разнообразием флоры и фауны. Здесь чрезвычайно сложны связи каждого вида с другими и окружающей средой.

Всестороннее изучение биоценоза тропического леса — различных компонентов системы и закономерностей их функционирования — необходимо для разумной эксплуатации живой природы. Это изучение и было основной задачей советских специалистов в научной программе совместных исследований. Именно поэтому мы и работаем здесь.

Под ногами опад — жухлые листья и обломки сучьев. Сажусь спиной к досковидному, треугольного сечения корню и первым делом препарирую птиц. Настрелять их не самое сложное, нужно еще и отыскать сбитую птицу, подойти и поднять. Лианы ротанга — лазающей пальмы,— достигающие фантастической длины в двести-триста метров, оставили раны на моих руках и лице острыми, загнутыми назад шипами. Тут-то и выручает зяо, которым срезаешь лианы толщиной в руку.

В некоторых местах лесные тропы перекрыты настороженными самострелами. Орнитолог Чыонг Ла, часто сопровождавший меня в лесных походах, учил обнаруживать эти хитроумные и страшные приспособления. Бамбуковая палка с расщепом на конце и вставленной перекладиной «в крест» указывает — близко заряженный самострел! Сколько таких указателей, столько самострелов. Дальше передвигайся с оглядкой.

Вот прячется в кустарнике длинный бамбуковый шест с заостренным наконечником. Поперек звериного лаза протянута лиана. Чуть зацепишь, срывается сторожок, рычаг резко и мощно выбрасывает копье. Здешние жители — охотники из племени банар — смазывают концы бамбуковых стрел и копий ядом вроде кураре. Даже легкораненое животное не уходит далее чем на десяток шагов. Любое, в том числе слон.

Тропа спускается к заболоченной речушке. Под раскидистыми фикусами груда намокших перьев. К самым высоким стволам привязаны лианы — получились лестницы до самых крон. Лианы, похожие на перекрученные канаты, спиралями и кольцами спадают до красной земли, цепляясь за все на своем пути. Знаю, они прочны на разрыв, и все же, чем выше взбираюсь наверх, тем тщательнее проверяю их. С макушки обзор невелик, вокруг зеленая тоска. В развилке ветвей обнаружил травяную сеть, которой можно перекрыть пространство между стволами соседних деревьев. Наверное, на этом участке птиц добывают нагоном. Одни охотники прячутся в кронах, держа наготове концы сетей; другие пугают птиц, прилетевших кормиться фигами. Стая, направленная по зеленому коридору, натыкается на сети. Тропические птицы непоседливы и пугливы, настрелять их из арбалетов столько сразу вряд ли возможно.

Надо сказать охотникам-банар о зимородке. Может, он им тоже попался? Без него мне хоть в Москву не возвращайся.

Солнце сбоку пронизывает кроны, а путь до лагеря неблизкий. Чаще передвигаю лямки на плечах. Отчего так удивленно раскричались красногрудые попугаи? Ведь в горной глуши на давно не хоженной тропе встреча с человеком редка. Я срисовывал в дневник ловушку, когда на тропе показалась девочка. Шаг легкий, хотя за спиной корзина чуть не с нее саму ростом. Она смотрит себе под ноги и тихо, певуче разговаривает сама с собой. Тонкие серебряные браслеты — штук десять — свободно ниспадают к кистям смуглых рук. Не указывает ли их количество на возраст?

Я чуть шевельнулся. Девочка вскинула голову и резко остановилась. Следом вышла ее мать. Спокойно прошла мимо, тихо сказав:

— Льенсо...— советский.

Я беру у девочки корзину. Она мгновение колеблется, но мать тихо говорит что-то ободряющее, и девочка отпускает лямку. Даже в молчаливой компании путь кажется короче. У деревни передал корзину попутчицам, и мой рюкзак показался невесомым. В деревню я в тот раз заходить не стал.

А зимородка все нет и нет...

Ночная музыка

Непривычные звуки гонгов, доносившиеся со стороны деревни, прогнали дремоту. Сквозь щелку проникает призрачный отблеск луны. И тает. Значит, ветер гонит тучи над горным плато. Мелодичный печальный мотив эхом касается натянутой сетки полога.

Чуть зашелестела листва, тронутая редкими каплями дождя. Напряжение спадает, слух баюкают ночные голоса природы. И снова слышится пульсирующий звон...

До деревни Буон-Лыой, общины горных кхмеров (Горные кхмеры (кхмаэ лы)— группа племен, живущих в лесистых горах Вьетнама, Кампучии и Лаоса.— Примеч. ред.) — банар, чуть более ста шагов.

Иду под серебряный аккомпанемент цикад, что и ночью не покидают своих трав, листвы и трещин в размытой ливнями дороге. Мотыльки безмолвно летят на луч фонаря, прикрепленного к каске. Поздний час, калитка высокой бамбуковой ограды, окружающей деревню, закрыта. За ней на обширной утрамбованной площади ряды хижин, высоко поднятых над землей. Меня ведет музыка и незлобно брешущие собаки. В отраженном свете фонаря загораются фантастическими рубинами и изумрудами глаза буйвола, привязанного на ночь к ограде, коз и свиней под сваями, собак и кошек у помоста. Три ступени круто приставленного сто лба-лестницы, легкая плетеная стена. Как-то воспримут мое позднее вторжение? Слышны голоса, они подталкивают меня вперед. Взбираюсь по гладким и узким ступенькам на шаткий помост и, произнеся привычное «можно?», легонько толкаю дверь хижины.

Освобожденные звуки, дымы двух костров и курительных трубок рвутся навстречу. Десятки глаз обращены ко мне. Я старательно произношу: «Тюк тю хуэй, тюк ань хуэй»,— приветствие, адресуемое женщицам и мужчинам.

На циновке в углу стоят высокие, литров на пятнадцать, глиняные сосуды с коклюем — слабой рисовой брагой. Женщины, с трудом сдерживая смех, приглашают меня попить через тростинку коклюй. Я стою в дверях, путаясь в проводах вспышки и ремнях фотоаппаратов. Вход в хижину — лучшая точка, откуда можно охватить всю картину. Начинаю различать в неровном свете знакомые лица.

Маршруты моих походов последнюю неделю проходят через деревню. Так ближе к реке, у которой я все ищу зимородков. Здесь, как у нас в снежные зимы, кратчайшие тропы всегда ведут к деревне. Сначала мое появление вызывало всеобщий интерес, потом привыкли, стали здороваться на ходу. В деревне не надо выискивать сюжеты для съемки, рядом жизнь, каждое проявление которой стоит пристального внимания.

Хозяин хижины достает с полки маленькую керосиновую лампу. Нечасто ею пользуются: керосин в столь отдаленных местах дорог. В костры подбросили сухой щепы. Все с удовольствием дымят московской «Явой», убрав за набедренные повязки расписные курительные трубки. Сегодня охотники добыли двух замбаров-оленух. Шкуру не снимали, опалили в лесу. Сейчас в хижине удачливого стрелка делят добычу. Мясо разложили равными долями, и каждую порцию завернули в банановые листья. Порции в углу соседям из другой деревни, хотя и своих ртов хватает, около двухсот...

Шесть колотушек — оплетенные мягкие шарики хлопка на бамбуковых палочках — последовательно ударили в бронзовые гонги. После короткой паузы литые звуки пентатоники удивительно переплелись, не подавляя друг друга, рождая музыкальную фразу, которая повторяется без вариаций, долго и ненадоедливо. Малый гонг в левой руке самого молодого музыканта. На большом, подвешенном к жерди, играет пожилая женщина. Мелодия плавна, проста и необыкновенна. Звуки будто обволакивают слушателей, и те внимают им как голосам далеких предков. Никто не подпевает, не отбивает ритм в такт мелодии.

Вспышка блица разом оборвала мелодию. В минутной тишине слышался тоскливый комариный писк генератора импульсной лампы...

Удар гонга снял напряжение. На лицах добрые улыбки. Снова музыка, плавное колыхание сизой вуали дыма под крышей, где сохнут табачные листья. Матери переносят уснувших детей поближе к кострам.

Новые ритмы и новые мелодии теснятся в хижине, просачиваются наружу. Там мчится время, разворачивается звездный калейдоскоп, спит тропический лес, горы, дневные животные. Все подчинено времени там. В замкнутом полумраке — бесконечность. Души заняты сладостным соблазном раздумий, связанных с повседневными заботами и мимолетными радостями. Ночь рождает особую тишину, настрой, мысли.

Знакомство состоялось. Языковой барьер не помеха, когда пользуешься нормальной привилегией человека: учтивостью, выдержкой, терпением. Ночная прохлада настойчиво сочится сквозь стены и пол, сковывая тепло под серой кучкой пепла.

— Кам-ын,— тихо благодарю я и выхожу на улицу.

Неумолчная какофония цикад! Пришла пора сияющей луны, негодной для ночных охот с фонариком...

Первая школа

На улице перед бетонным одноэтажным домиком нашего стационара послышался негромкий плач ребенка. Плач легкой обиды и плач настоящей беды различны. Это — беда. Поднялись все. На дворе пронизывающий ветер. У крыльца сгрудились горцы, человек шесть. Вперед вышел мужчина с голенькой девочкой на руках. Кожа на правой ноге и ягодицах ребенка покраснела, вздулась пузырями ожога. Бросились к аптечке. Достали перекись водорода, мази, бинты. Кто-то вспомнил дельный совет старого стеклодува: при свежем ожоге покрыть рану густой мыльной пеной. Сделали что могли, и девочка перестала плакать. Мать бережно спрятала лекарства, мыло и бинты.

— Кук, объясните им, пожалуйста, пусть приводят девочку утром и вечером на перевязки,— попросила наш зоолог Татьяна своего вьетнамского коллегу.

— Они рассказывают: ночь была холодная, и девочка уснула близко у огня,— перевела Кук...

Только проголосили вторые петухи. Мы расходимся, у каждого дела. Двое на кухню, остальные готовиться к маршрутам.

— Володя, напиши мне слова вашей песни «Там вдали за рекой»,— обратилась ко мне Кук.— Я полюбила ее, когда училась в Баку...

Сегодняшний маршрут мой по местам вероятного обитания козодоев и зимородков. Через деревню вдоль реки, мимо единственной хижины вне ограды деревни, что в отличие от баварских свайных домов стоит прямо на земле. Так строят вьеты. С хозяевами хижины, двумя молодыми вьетнамцами, виделись не раз, теперь при встречах обмениваемся короткими приветствиями. Они в опрятной городской одежде и постоянно окружены детворой. Постепенно узнаю: это добровольцы, они поселились среди горцев-банар, чтобы изучить их язык, вникнуть в их нужды и помочь перейти к новой жизни. Это взаимно новая и нелегкая задача: и колонизаторы, и недавние власти Южного Вьетнама десятилетиями вбивали клин вражды и недоверия между вьетами и малыми народностями. Обоим парням приходится нелегко: у горцев свои, отличные от вьетнамских обычаи. Но то, что родители охотно посылают детей к ним на учебу,— большое достижение.

Деревенские дети предоставлены своим делам без особой опеки со стороны родителей. Старшие ребят; присматривают за меньшими. Если те совсем уж малы, таскают их по всюду на себе. Порой разница в возрасте так незначительна, что диву даешься, как не устает карапуз носить весь день сестру или брата на закорках. У грудных привязан к запястью звонкий бубенец, заползет в кусты — услышат...

Сегодня я приглашен в эту хижину, которая на наших глазах становится первой школой в деревне горцев-банар. Под просторным навесом прохладно. На единственной закрытой стене класса висит обычная школьная доска. Для нас обычная, для вьетнамцев обычная, а для горцев-банар?!.

Мелом выписаны простые, на слух уже знакомые ребятишкам вьетнамские слова. Класс, шесть школьников, стоя приветствовал меня и учителя. Занятия шли своим чередом. С улицы подбегали малыши. Некоторые задерживались, насколько позволяли их непоседливость и дела, прижимая любопытные чумазые лица к прутьям редкого забора — символической ограде школьного класса. Мое желание запечатлеть картинки первой сельской школы в национальном районе временно отвлекло учеников. К счастью, учитель отнесся к моей задаче с пониманием. Он вызвал к доске мальчугана, который отлично знал урок. Глазищи его сверкали и были неотрывно нацелены в объектив камеры.

Большая часть национальных меньшинств не имела своей письменности. Для многих она создается сейчас. Движение за ликвидацию неграмотности дошло теперь до таких вот глухих деревушек, где действуют школы первой ступени — четыре года обучения...

Кстати, нужно попросить учителя, чтобы ребятишки занялись поисками козодоя. Дети охотников, они очень наблюдательны и сметливы.

...Наша двухмесячная командировка подходит к концу. Мы имели возможность поработать в нетронутой природе и чуточку испытать чувство открывателей незнакомого мира. Собран обширный зоологический материал. Впрочем, его всегда мало, как и отпущенного времени.

«Нам бы еще недельку»,— говорили зоологи, собравшие внушительную коллекцию групп беспозвоночных, которые редки или вовсе не встречаются в других лесах.

...И все же к собранному материалу нужны еще как минимум два вида птиц: зимородки и козодои...

Дом на сваях

На выходе из деревни, в дальнем ее конце, второй день слышатся удары топора. Большинство высоких столбов из красного дерева врыты в землю — вершины их с небольшим развалом. Определилась уже длинная сторона жилища — она пройдет вдоль главной улицы. В спиралях белой стружки сидит старик, готовит из лиан гибкие и прочные обвязки. Мужчины помоложе взобрались на каркасные стропила, вгоняют в заранее вырубленные пазы поперечины, связывают их. Женщины сплетают из снопиков травы двухслойные маты. В каждом деле свои спецы, праздных зевак — я не в счет — нет. Внесшие посильную лепту уходят по своим неотложным делам, их в деревне, живущей натуральным хозяйством, всегда полно. Магазинов нет, все нужно добывать руками — если руки золотые.

...Под сваями пола, куда не проникают прямые солнечные лучи, удобно примостилась ткачиха. Локти рук и пальцы вытянутых ног придерживают две эбеновые палки. Поперек натянутых в струнку нитей основы ныряет челнок. После каждого ряда она подгоняет хлопковую пряжу деревянным гребнем как можно плотнее. В корзине под рукой разноцветные клубки и набор челноков с белой, красной, синей и черной пряжей. Когда-то язык цвета ниток, из которых ткалась одежда, говорил о положении человека в обществе. Желтое, белое и черное одеяние носила знать. Остальным доставались цвета неба и земли. За нарушение полагалось суровое наказание — отрезали нос...

Мне довелось наблюдать работу нескольких ткачих в Буон-Лыой. Искусство, это требует незаурядной сноровки и навыка. Стиль работы схож, но привычки и вкус индивидуальны. Может, оттого и разнятся изящные узоры с геометрическим орнаментом на домотканых полотнах. Уйму времени и кропотливого труда затрачивают женщины на это. На набедренную повязку идет пять метров узкой ткани, и все пять метров сплошь покрыты орнаментом. Мужчины еще носят рубахи выше коленей. Женщины обматывают бедра куском ткани. В жару ограничиваются набедренной повязкой.

...Три женщины обмолачивают падди. Длинные, отполированные ладонями толкушки попеременно опускаются в долбленую ступу. Глухие удары ежедневно будят нас наперебой с петухами. Старухи провеивают очищенный рис, подбрасывая желтые, белые и коричневые зерна на плетенном из бамбука подносе. На реке постоянная постирушка. Воды в реке хватает, а мыла пока нет. Вымоченную ткань тщательно отжимают ногами на гладких бревнах мостков, придерживаясь за перила...

...Покрыта двускатная крыша, в семидесяти сантиметрах от земли поднялся бамбуковый мосток. Доплетаются стены с двумя дверными проемами, один — в торце хижины. На маленькую веранду уже выведена крутая лестница обязательно с нечетным количеством ступенек: соображения магического порядка. Дом украшен наличниками, резными перильцами. Ни дать ни взять сказка, в которой жива вековая житейская мудрость...

Одинокая хижина

Увлеченный поисками фазанов, я зашел на самые дальние поля. Впереди высилась горка, заросшая до макушки непролазным лесом. Оттуда по утрам слышался крик обезьян, а перед нашим приездом там убили двух горных тигров. Охота на диких животных здесь идет круглый год. На убранном поле пасутся горбатые коровы. Стоит приблизиться, с их спин шумно взлетают розовые скворцы. Животные насторожились: птицы предупредили об опасности. Но коровы сосуществуют со скворцами не только поэтому: птицы весь день склевывают со спин докучливых насекомых.

Мне повезло — попались фазаны, а у ручья добыл долгожданного зимородка. Все, больше необязательно тащиться сюда и, затаив дыхание, ждать птицу, похожую опереньем на драгоценность...

Знакомый путь всегда короче, но я попытался напрямик пролезть участок с поваленным лесом, наглядную картину системы «рай» — одного из способов подсечно-огневого земледелия. Жители срубили крупные деревья, а в конце сухого сезона сожгут их. На удобренной золой почве посадят различные культуры. Подобные огороды мне привелось видеть далеко отсюда, на тропических островах Океании...

Работу на этих полях проводят коллективно, урожай тоже собирают всей общиной. В условиях влажного климата важно сохранить его. Для этого строят амбарчики, похожие на хижину в миниатюре, только без веранды. На каждый из четырех столбов предусмотрительно прилажен деревянный диск — непреодолимое препятствие для грызунов...

Напрыгался так, что еле успел засветло выйти на тропу. У крыльца стационара дожидался орнитолог Ла. Коротко обменялись впечатлениями прошедшего дня. Я отдал ему фазанов.

— Где добыл лофур? Нарисуй, а я сейчас,— попросил он и забежал в лабораторию.

Когда набросок плана-схемы дневного маршрута был готов, Ла протянул мне самодельный сачок, в котором что-то копошилось.

— Смелей! Капримульгус макрурус...

Просовываю руку и достаю... козодоя!

Оба садимся за стол и при ярком свете бензиновой лампы принимаемся за работу...

Владимир Семенов

Буон-Лыой — Ханой — Москва

Просмотров: 4834