Непотопляемый «Тиликум» или Путешествие капитана Восса вокруг света, рассказанное им самим. Вернер Гильде

01 сентября 1982 года, 00:00

Непотопляемый «Тиликум» или Путешествие капитана Восса вокруг света, рассказанное им самим. Вернер Гильде

Предлагаемые отрывки представляют собой главы из книги писателя Вернера Гильде (ГДР) «Вокруг света за 1000 долларов. История Дж. К. Восса, рассказанная им самим». В. Гильде написал эту книгу весьма своеобразно: от первого лица, от лица капитана Дж. К. Восса, реально существовавшего в действительности. Джон Клаас Восс прошел сложный путь от матроса парусного корабля до капитана. Это человек такого же авантюрного склада и железной закалки, как и прославленный Джошуа Слокам, первый одиночка, совершивший под парусом кругосветное плавание.

Наблюдательный и любознательный, Восс — в трактовке Гильде — описывает особенности метеорологической и навигационной обстановки в районах плавания, рассказывает о ветрах и течениях, об особенностях быта и труда моряков, ходивших под парусами на рубеже прошлого и нынешнего столетий.

Я сидел на террасе отеля «Королева» в Виктории, столице Британской Колумбии, и глядел на (гавань. В дальнем углу ее робко пристроились некогда гордые трехмачтовые корабли с длинными прямыми реями, барки, шхуны. Ванты их порыжели от ржавчины, рангоут скособочился и поломался во время зимних штормов.

У стенки стояли безобразные железные паровые коробки. Из их труб (на некоторых судах этих чертовых цигарок было даже по четыре штуки) валил густой жирный дым, вонючими клубами тянувшийся через когда-то столь чистую гавань.

Мне было едва за сорок, но чувствовал я себя таким же дряхлым и полуразвалившимся, как старый барк.

К моему столику подсел мистер Лакстон, который, как и я, ежедневно приходил в отель обедать и строчил на веранде репортажи в газету.

— Привет, капитан Восс!
— Привет, мистер Лакстон!
— Что вы скажете о плавании Слокама?
— А что я могу сказать, если впервые от вас слышу это имя?

Слово за слово, и я узнал, наконец, что капитан Джошуа Слокам на двенадцатиметровом шлюпе «Спрей» один-одинешенек обошел вокруг света. Теперь он описал свои приключения в книге, которую мистер Лакстон и дал мне почитать.

На следующий день я сказал Лакстону:
— Трудность не в том, что судно маленькое. Я уверен, хорошо сработанное малое судно так же надежно, как и большое. Риск был велик, потому что Слокам плавал в одиночку. Один человек не в состоянии двадцать четыре часа кряду нести вахту и вести наблюдения. Месяц, полгода, год судно может идти само, без человека на палубе,— и все будет в порядке. Но где гарантия, что в один роковой день на его пути не окажется вдруг чужое судно или скала? Слокам несколько раз просто чудом избежал этой опасности. Вдвоем я бы на такое плавание отважился в любой момент, а в одиночку — нет, не рискну.

Лакстон долго ковырял соломинкой в стакане.
— Капитан Восс, а слабо вам вдвоем со мной на маленьком, как у Слокама, судне обойти вокруг света?!
— Мне-то не «слабо»,— сказал я,— но как быть с вами? Вы ведь моря и не нюхали... И, самое главное, кто будет платить?

Тут Лакстон раскрыл мне свой план. Я узнал, что назначен приз за кругосветное плавание на судне, меньшем, чем было у Слокама. Число участников не оговорено. Лакстон собирался плыть вместе со мной, посылать из портов статьи в газеты, а в конце концов издать книгу.
— Приз 5000 долларов. Вы получите 2500 долларов и половину всех гонораров.

В те времена 2500 долларов были приличными деньгами. Но осторожности ради я решил выяснить все досконально:
— Как же вы собираетесь финансировать это предприятие?

Лакстон вытащил чековую книжку, заполнил листок и показал мне:
— Я беру на себя половину всех расходов.
— Идет! — Я протянул ему руку.— Вторая половина — моя.
На следующее утро я отправился подыскивать судно. Я уже ясно представлял себе, каким оно должно быть. Протопав несколько часов пешком, я добрался, наконец, до индейской деревни. У черты прилива, на берегу пролива Джорджия, стояли пироги здешних жителей. Я остановился возле самой большой и остойчивой из них и стал терпеливо ждать. Через некоторое время пришел некий краснокожий джентльмен и забрался в пирогу. Я присел рядом. Сначала мы поговорили о погоде, потом — о нынешних временах, которые, как мы оба установили, были неважнецкими. Далее речь зашла о рыбной ловле вообще и о китобойном промысле, которым занимались местные индейцы, в частности. Оказалось, что здесь дела тоже обстояли так себе, а причина тому — явно «эти проклятые пароходы».

Тогда я осторожно заметил, что в трудные времена — все трудно. Попробуй, например, продать пирогу — так, поди, и не возьмешь за нее хорошей цены. Мой краснокожий друг энергично меня опровергал. Он считал, что покупка пироги — самое надежное капиталовложение, особенно если пирога такая, как та, в которой мы сидим. Ее построил пятьдесят лет назад его отец. Построил из красного кедра и — заметьте — из цельного куска!

Я согласился: да, тот кусок кедра некогда, безусловно, имел свою цену. Но, с другой стороны, пятьдесят лет — для пироги возраст довольно почтенный, и уж если бы я решился когда-нибудь купить лодку, хотя это вовсе и не входит в мои намерения, то предпочел бы получить кое-что поновее.

Короче говоря, к наступлению сумерек я за малую цену купил большую пирогу, сел в нее, взмахнул веслом, да так и махал им всю ночь напролет — до самой Виктории. Там я нарастил борта пироги где на 10, а где и на 18 сантиметров и укрепил ее корпус шпангоутами и кильсоном. Под днищем приладил киль — свинцовую чушку килограммов в триста. Затем соорудил маленькую каюту со столом, провизионным шкафчиком и койкой. В корме я устроил нечто вроде маленькой рубки. К ней подвел фалы от трех небольших мачт. Таким образом, я мог отлично управлять парусами, не покидая рубки. Мой маленький трехмачтовик мог нести паруса общей площадью не менее 21 квадратного метра. Полная длина его от кормы до штевня, украшенного великолепной индейской резьбой, составляла 11,6 метра, а по ватерлинии — 9,15 метра. Наиболее слабым местом была ширина — максимум 1,68 метра.

Наконец, мы погрузили 450 литров воды в двух железных баках, продовольствие месяца на три, и — можно в путь.

Прежде чем отдать швартовы, я нарек судно именем «Тиликум», что на наречии местных индейцев означает «друг».

Мы отваливали 21 мая 1901 года. Лакстон ежедневно писал о нас в своей газете, поэтому провожать «Тиликум» собралась масса народу. Провожающие затевали пари, что нам не выйти из бухты, не перевернувшись. Ставки шли 1:5 — отнюдь не в нашу пользу. С легким западным ветром мы отчалили, но ушли за этот день не слишком далеко: ветер и течение работали против нас. Ночь мы простояли на якоре под защитой маленького островка, а на следующее утро, уже с попутным ветром и при благоприятном течении, двинулись дальше. Около 15 часов мы миновали мыс Флатери, и перед нами раскинулся открытый Тихий океан.

Для моего спутника-журналиста наступили тяжелые времена. На него навалилась страшенная морская болезнь, и не болезнь даже, а просто какое-то невероятное морское помешательство.
— Джон,— простонал он,— давай вернемся.

Не говоря ни слова в ответ, я усадил его в уголок рубки и крепко обвязал тросом, чтобы он не «списался» за борт. Потом сунул ему в руки румпель.
— Норман, наш курс — зюйд-вест. Твоя вахта до полуночи. Строго держи курс и следи за огнями пароходов. Если заметишь, что с нами сближается судно или заходит ветер, буди меня.
— Я не могу,— чуть слышно прошептал Норман.

Я безжалостно врезал ему несколько раз по ребрам. Это настолько приободрило Лакстона, что он начал рулить Не раздеваясь, прямо в штанах и куртке, я забрался в нашу единственную койку На выносливость Нормана я не возлагал слишком больших надежд и потому спал вполглаза. Через некоторое время я почувствовал, что «Тиликум» приводится к ветру. Не мешкая ни секунды, выскочил из койки и бросился на палубу. Мой Норман завис над водой, едва не вываливаясь из страховочной петли и ухватившись обеими руками за голову.

Я молча взял ведро, наполнил его чудесной прозрачной тихоокеанской водичкой и с размаху выплеснул ее Норману на голову. Он тихонько ойкнул и схватился за румпель. Судно снова легло на курс.

Понадобилось бессчетное количество тумаков и водных процедур, потребовалась целая неделя, чтобы вернул, Нормана в мало-мальски приличное человеческое состояние. Во всяком случае, Лакстон сторицей расплатился за все те враки о морских приключениях, которые он когда-либо напечатал в своей газете.

Едва мой напарник чуточку ожил, я начал обучать его основам морского искусства. До сих пор мы шли на ветер, и славный работяга «Тиликум» отлично справлялся с делом почти без нашей помощи. Теперь Норман должен был обучиться владеть парусами и рулем по-настоящему.
— Запоминай, Норман: то, что ты только что изволил наименовать веревкой, называется у моряков фока-шкотом, и ты его должен потравить, если ветер станет заходить с кормы...

11 июля, на двадцатый день плавания, с норд-веста засвежело, ветер дул все сильнее и сильнее. Мы убрали один парус за другим, не вылезая при этом из рубки. Вот уже остался один только фок, под которым мы и удирали теперь от набиравшего силу шторма. Волны высотой с дом шипели за кормой. С гребней срывались клочья белоснежной пены.

Я достал из носового рундука плавучий якорь, который смастерил специально для этого рейса. К толстому железному обручу диаметром в полметра был пришит мешок из крепкой парусины. Получилось нечто вроде огромного сачка. Четыре троса, закрепленных на обруче коренными концами, я связал в общую петлю и пропустил через нее самый крепкий линь из всех, что у меня были.
— Послушай, Норман,— сказал я,— забирай-ка этот якорь, иди на бак и закрепи свободный конец каната на битенге. Когда махну рукой — значит, я привожусь к ветру. Ты тут же спускаешь фок и бросаешь за борт якорь.

Мой спутник осторожно озирался по сторонам. «Тиликум» рвался вперед сквозь шипящую пену. Наконец до Лакстона дошло. На четвереньках, чтобы не сбило ветром, с якорем под мышкой, он пополз на бак и довольно споро закрепил конец троса за битенг. Выждав подходящий момент, когда «Тиликум» оказался во впадине между двумя большими волнами, я круто привелся к ветру и одновременно раздернул фока-фал. Парус с треском пополз вниз: Норман тянул изо всей мочи.
— Теперь якорь! — крикнул я.

Мой напарник глянул вверх и увидел обрушивающуюся прямо на нас гигантскую водяную стену. Особых причин для беспокойства пока не было: нос «Тиликума» легко выдержал бы и не такую волну. Однако Нормана охватила дикая паника. Он выпустил якорь из рук — к счастью, за борт,— прыгнул на фок-мачту и, резво работая руками и ногами, в мгновение ока очутился наверху.

Мой друг доктор Мартенс объяснял мне когда-то, что человек произошел от обезьяны, а вовсе не был сотворен в готовом виде богом, как нам рассказывал об этом в школе пастор Рухман. Сказать по правде, я до поры так и не уверился в истинности этого дела. Но стоило мне увидеть Лакстона на фок-мачте, как я тут же стал ярым приверженцем обезьяньей гипотезы.

Одно плохо — «Тиликум» вовсе не для того был построен, чтобы нести на мачте здоровенного мужчину. Суденышко рискованно накренилось, едва не черпая бортом воду.
— Вниз! Живо! — взревел я как бешеный бык.

Лакстон и сам увидел, что волна без всякого ущерба для нас мирно прошуршала мимо, и, сконфуженный, скользнул по мачте вниз, Мы дрейфовали, хода не было, ветер разворачивал «Тиликум» лагом к волне. И тут заработал наш плавучий якорь. Трос вытянулся в струну, и не успела прийти очередная волна, как якорь снова развернул нас носом к ветру

В полнейшей безопасности мы стояли на якоре в бушующем море. Слегка покачиваясь, «Тиликум» медленно дрейфовал кормой вперед. Я закрепил руль и, учитывая надвигающиеся сумерки, зажег фонарь. После этого мы оба забрались в каюту,

Я собирался было слегка отчитать Лакстона, однако он опередил меня:
— Мне стыдно, Джон, но если бы ты знал, как я испугался!..

Позже Норман напечатал о нашем путешествии большие статьи в разных газетах, но о том, как он карабкался на мачту,— ни слова...

Дня через два нам посчастливилось поймать в паруса добрый пассат, а в середине июля, несколько огорченные наступившим штилем, мы пересекли экватор.

По первоначальному замыслу первая стоянка планировалась на Маркизских островах. Однако тогда нам пришлось бы долгое время идти круто на ветер, а при этом, как известно, судно больше всего захлестывает волной. Поэтому мы решили двигаться к острову Пенрин (Нынешнее название — атолл Тонгарена. (Примеч. ред.)). Пассат нам благоприятствовал, и мы пробегали от 150 до 170 миль в сутки. Понятно, что при такой скорости и соответственной силе ветра нам приходилось изрядно работать румпелем. Спать, прямо скажем, было некогда.

Наступило 1 сентября. По моим расчетам, мы находились где-то совсем рядом с островом. Но вот встало солнышко, а вокруг нас по-прежнему была только вода. Впрочем, я верил в свои навигаторские способности, кроме того, из лоции явствовало, что Пенрин — всего лишь невысокий атолл протяженностью около 8 миль.

К полудню на горизонте показалось темное пятно. Всякий раз, когда мы взбирались на гребень волны, я видел его совершенно отчетливо. Вечером мы шли уже возле самого острова, отыскивая южный проход в коралловом рифе, чтобы войти в лагуну. Лоция сообщала, что здешним туземцам особенно доверять не следует. Поэтому мы соорудили вокруг кокпита бруствер из мешков с балластом и привели в боевую готовность все огнестрельное оружие.

В точности следуя указаниям лоции, я направил «Тиликум» прямо туда, где в сплошной полосе прибоя виднелось свободное от пены «окошко». Большущая волна вскинула нас к себе на загорбок. Слева и справа заплясала, завихрилась белая пена. Неистовый шум прибоя оглушил и парализовал нас. Я на мгновение зажмурил глаза, а когда раскрыл их, то обнаружил, что мы уже скользим по тихой, зеркально-гладкой воде лагуны.

Перед самым заходом солнца мы добрались, наконец, до деревни. Она вынырнула из-за узкой, густо поросшей пальмами косы, а рядом с ней — о чудо! — стояла на якоре небольшая белая шхуна. Мы прокричали слова приветствия, подошли к шхуне и ошвартовались у ее борта. Шкипер, капитан Декстер, дружески поздравил нас с прибытием.

Уже много лет он занимался торговлей на островах Южных морей, выгодно выменивая ситец, стеклянные бусы и дешевые железные изделия на копру и жемчуг. Не успели мы причалить, как на борт пожаловал сам король деревни (так он представился) и пригласил нас на маленький ужин.

На предательски подрагивающих, ненадежных ногах мы ступили на твердую землю. Хижины и пальмы закачались. Мне это ощущение было хорошо знакомо по прежним плаваниям, а вот моего друга Нормана оно, видимо, застало врасплох. Во всяком случае, он тут же скрылся за толстенной пальмой.

Маленький королевский ужин состоял из нескольких свиней, зажаренных на раскаленных камнях. На гарнир подали корни ямса и всевозможные овощи. Его королевское величество настойчиво потчевал нас хмельным напитком. Капитан Декстер разъяснил, что это пальмовое вино. На пиршество явились все без исключения подданные короля в возрасте от полугода и старше. Островитяне были довольны и радостны, все пели и плясали. А над шумным праздником ярко сияла огромная тропическая луна.

Гуляли мы до восхода солнца. Островитяне нас не съели. Вопреки мнению лоции они вели себя исключительно учтиво. Правда, один из них перепил пальмового вина и начал было скандалить, но незамедлительно был схвачен четырьмя лучшими друзьями и предъявлен пред светлые очи короля. Тот разразился длинной речью на местном языке, а потом повелительным жестом указал на лагуну, сверкавшую под луной метрах в шестидесяти от нас.
— Ходи-ходи,— позвал он нас на ломаном английском.

Король, жители деревни и мы с Норманом поспешили к пляжу, где мужчины, зайдя по колено в воду, полоскали своего упившегося дружка.

Король поднял руку. И тотчас же четверка обмакнула жертву в воду. Они держали его в таком положении до тех пор, пока король не опустил руку. Пьяный давился и отплевывался. Король снова поднял руку. Голова нарушителя приличий тотчас скрылась в соленой воде. О том, что он еще жив, свидетельствовали только трепыхавшиеся ноги. Движения их становились все более вялыми. Мановение королевской руки — и четверка поставила своего друга на ноги. На этот раз из его желудка шла уже чистая, прозрачная вода. Но король был правителем строгим и обстоятельным. Еще один взмах руки — и... ноги охальника совсем перестали шевелиться. Нас охватил страх. Может, это и есть как раз тот подозрительный обряд, о котором предостерегала лоция?

Четверка выволокла безжизненное тело на берег. Там его сперва опрокинули вниз головой, чтобы вытекла вода. Потом начали катать взад и вперед по песку. Глядь, а он уже раскрыл глаза, глубоко вздохнул, поднялся и склонился в поклоне перед королем — абсолютно трезвый! Все снова потянулись к королевскому «дворцу». Праздник продолжался.

Мы решили выйти 19 сентября. На прощание островитяне столь щедро одарили нас мясом, кокосовыми орехами, связками бананов и корнями ямса, что бедняга «Тиликум» едва смог все это вместить.

Мы вышли со свежим пассатом. Провожала нас вся деревня. Я взялся за румпель и аккуратно провел «Тиликум» между рифами в открытое море.

Без особых приключений (да расстояние-то пустяковое — всего несколько сотен миль!) через атолл Манихики и острова Самоа мы добрались до Фиджи, где задержались на несколько дней в Суве — главном городе колонии. Здесь меня подстерегала неожиданность. 21 октября Норман произнес речь:
— Джон! Я обмозговал наши дела со всех сторон. Бесконечное плавание совсем не оставляет мне времени для работы над газетными статьями и книгой о наших дорожных приключениях. Поэтому я решил плыть отсюда в Австралию на пароходе. Пока ты доберешься до Сиднея, я напишу обо всем, что мы пережили до сих пор, а потом ты расскажешь мне о своих новых перипетиях, и я обработаю этот материал для печати.

Я не знал, смеяться мне или плакать. Идеальным компаньоном я Нормана, откровенно говоря, не назвал бы, однако, с другой стороны, не бывает ведь ни праведника без порока, ни грешника без покаяния, а одной рукой и узел не завяжешь. Да, ничего себе — сюрприз! Что же мне теперь делать?
— В моих краях говорят: не задерживай того, кто уезжает,— сдержанно ответил я Норману.

В Сиднее мы с ним встретились еще разок и больше не виделись никогда.

По Австралии с «балаганом»

Двадцать второго октября я нанял Луи Бриджента, профессионального моряка. Он искал рейс в Тасманию, где хотел навестить сестру. То, что я собираюсь пройти сначала 1800 миль до Сиднея, потом 1000 миль вдоль австралийского побережья и, наконец, еще 1000 миль до Тасмании,— его не смущало. Вечером мы уже вышли из Сувы.

На пятый день нашего путешествия ветер стал медленно, но упорно крепчать. Мы убирали один парус за другим. В мою вахту, с восьми вечера до полуночи, стояли только фока-стаксель да грот. «Тиликум» шел на полный бакштаг. Время от времени мне удавалось довольно долго глиссировать на склоне волны, и тогда судно неслось полным ходом в облаке пены и брызг.

Как всегда, когда ветер начинал крепчать, я опоясался страховочным концом и надежно закрепил его за скобу, вделанную в стойку рубки.

Незадолго до полуночи погасла подсветка компаса. Однако звезды на небе сияли вовсю, и я не стал будить Луи, а взял курс на яркую звездочку, мерцавшую прямо у нас по носу.

В полночь я прокричал нараспев традиционное:
— Новая вахта выходит на смену!

И моя смена немедленно вышла наверх. Старый моряк Бриджент поднимался сразу, без проволочки, стоило лишь окликнуть его. Я показал звезду, на которую он должен держать курс, а затем вытащил компас из нактоуза и забрал прибор в каюту. Фитиль маленькой керосиновой лампы совсем обуглился. Через несколько минут неисправность была устранена, и я протянул компас Луи. Для того чтобы вставить компасный котелок в нактоуз, ему потребовались обе руки, и он зажал румпель между коленей.

В это самое мгновение с кормы послышался рокот. Мне показалось, что волна захлестывает нас.
— Полундра! Держись! — заорал я и постарался поплотнее заклиниться в люке, чтобы вода не могла попасть в каюту. Как я и предполагал, вал слегка лизнул нас и с шумом прокатился мимо. Ничего страшного. Случалось, «Тиликум» и прежде принимал немного водички на полном ходу.

Я отплевывался и яростно тер кулаками глаза: ведь стоял-то я как раз лицом к волне. Вдруг «Тиликум» рыскнул к ветру и начал медленно ложиться на борт.
— Проклятье! Заснул ты там, что ли? — рявкнул я, проталкиваясь через люк на палубу. Румпель беспорядочно болтался из стороны в сторону — рулевого не было.

Я тотчас же раздернул фалы фока-стакселя и грота. Потом, чтобы дрейф был как можно меньше, спустил за борт плавучий якорь. Проделывая все это, я беспрестанно громко звал Луи.

Теперь «Тиликум» стоял на плавучем якоре. В ночной тьме чуть светились белые барашки. Я зажег керосиновую лампу, приладил ее повыше и прислушался. Завывание ветра да шипение пены, срывающейся с гребней волн,— вот все, что я услышал. Луи исчез бесследно. С левого борта свисал в воду сорлинь. Что же это такое?! Выходит, Луи вообще не обвязывался страховочным концом? Волна была настолько слабой, что просто не смогла бы смыть за борт человека, который крепко держится за румпель. Но Луи-то правил коленом, а в руках у него был компас в тяжелом кожухе! Я кинулся к нактоузу. Он пустовал...

В шесть часов рассвело. Ветер засвежел до хорошего шторма. Уже свыше пяти часов Луи был за бортом. От места, где произошел несчастный случай, «Тиликум» снесло за это время по крайней мере миль на десять. В горле у меня стоял ком. Я достал из шкафчика канадский флаг, поднял его на мачте и приспустил до половины. Конечно, это был всего лишь пустой жест, но я не мог поступить иначе.

До чего же тяжело было у меня на душе! Я снова и снова возвращался в мыслях к событиям прошедшей ночи. Не в силах вынести этого, я поднялся и принялся искать запасной компас. Правда, у меня оставался всего лишь маленький карманный компас, но и такой все же лучше, чем ничего. Я вывернул наизнанку каюту, но компаса так и не нашел. Как выяснилось впоследствии, это горе луковое — Лакстон прихватил его с собой «на память». Итак, мне суждено было болтаться без компаса в Южных морях в 600 милях от Сувы и 1200 милях от Сиднея! Если учесть к тому же, что я забрался далеко в сторону от всех пароходных и парусных трасс, то ситуация получалась почти безнадежной.

И вот 30 октября меня, как сонную курицу, застал врасплох страшный шквал. «Тиликум» резко накренился. Я с размаху треснулся о пайол рубки и, оглушенный, никак не мог подняться на ноги. Фок-мачта треснула и повалилась за борт. Она тотчас же сработала, как плавучий якорь. Судно круто привелось к ветру и потеряло ход. Грот и бизань заполоскались. С трудом поднявшись на ноги, я спустил паруса. Потом забрался в каюту и стал размышлять о своей судьбе.

«Итак, капитан Восс, хотите капитулировать?» — без обиняков спросил я сам себя.

«Нет, сэр!» — не менее откровенно ответил я.

Я вышел на палубу, вытащил из воды фок-мачту вместе с парусом и залег спать. Десять часов подряд я проспал крепким, глубоким сном, после чего снова был в полной боевой готовности.

На следующее утро я привел в порядок фок-мачту и намертво прикрепил ее к обломку. К полудню я снова шел под всеми парусами на зюйд-вест.

К 14 ноября до Сиднея, по моим расчетам, оставалось всего 150 миль. В радужных мыслях я уже входил в гавань. Однако яхтсмену никогда не следует забывать святое правило: человек предполагает, а ветер и погода располагают. Часа через четыре мне снова пришлось отстаиваться на плавучем якоре, ожидая, когда промчится жесточайший вест.

Стемнело. Выставив на палубу керосиновую лампу, я улегся спать. Среди ночи проснулся и выглянул в люк. Лампу мою задуло ветром, а прямо на меня, огромные и грозные, надвигались зеленый, красный и белый огни.

Лишенный маневренности, без огней, «Тиликум» стоял на плавучем якоре прямо по курсу парохода. Я торопливо схватил попавшийся под руку шерстяной носок, плеснул на него из бидона керосином и поджег. С пылающим факелом в руке я выскочил на палубу и замахал им над головой. Заметил ли меня с мостика рулевой? Успеет ли отвернуть? Мне нестерпимо жгло руку, но я упорно продолжал размахивать горящим носком.

Огни медленно разворачивались. Вот закрылся зеленый огонь, красный вдруг оказался прямо над моей головой, и, свирепо утрамбовывая носом волны, большой каботажный пароход буквально в двух метрах разминулся со мной. Его белый кормовой огонь помаячил еще некоторое время над гребнями волн, и я снова остался один в бескрайнем море. Растирая в каюте руку мазью от ожогов, я думал о том, как опасно плавать без вахты. Море бесконечно велико, но суда каким-то непостижимым магнетизмом так и влечет друг к другу.

В слабом свете каютного светильника я распялил на руке оставшийся носок. Я хорошо помнил, что один носок у меня был дырявый. Он протерся как раз в том самом месте, куда упирается большой палец. И конечно же, я сжег целый носок! Дырявый ехидно ухмылялся мне в лицо. Нет, это путешествие — положительно сплошная полоса невезений! Полный ярости, я швырнул рваный носок за борт и снова залег спать.

Шторм бушевал еще трое суток, и времени, чтобы капитально выспаться, у меня было предостаточно. По окончании шторма я снова поставил паруса и благополучно добрался до Сиднея.

Я считаю сиднейскую гавань одной из красивейших в мире, но чиновники там — самые занудливые из всех, с какими мне доводилось иметь дело.

Из-за гибели Луи Бриджента неприятностей они мне не чинили. А вот всяким пустым формальностям, разного рода придиркам конца не было. В довершение всего оказалось, что я еще должен платить лоцманские и портовые сборы.
— Но я же вошел в гавань без лоцмана.
— Не имеет значения. Здесь распоряжается лоцманская корпорация. Вы должны заплатить 2 фунта 10 шиллингов лоцманских сборов за вход в гавань, 3 шиллинга 6 пенсов портовых сборов и 2 фунта 10 шиллингов за выход из гавани.

Я заплатил секретарю лоцманские сборы за вход в гавань и портовые сборы.
— А 2 фунта 10 шиллингов за выход?
— Я уплачу, если выйду из гавани.
— Хорошо, но смотрите, не пытайтесь зажать их: таможенный крейсер сейчас же притащит вас обратно...

Первым делом я пересчитал наличные деньги. Увы, их не хватало даже на то, чтобы закупить провиант на следующий этап пути. И тут мне в голову пришла спасительная идея. Масса людей в Сиднее захотят посмотреть на «Тиликум»! Если бы каждый из них платил хоть небольшую сумму, тогда... Я отправился в ратушу и после недолгих поисков нашел там подходящего человека. За фунт стерлингов он оформил мне разрешение показать «Тиликум» в парке за плату. Еще два фунта, в пересчете на виски, пошли на то, чтобы несколько «портовых львов» помогли мне вытащить судно из воды, погрузить его на тележку (1 фунт 10 шиллингов) и отвезти в ближайший парк. Там я соорудил вокруг «Тиликума» нечто вроде забора из парусов, намалевал несколько плакатов и на следующее утро уселся в кассе.

Около полудня пожаловала первая посетительница — почтенная пожилая мамаша. Она солидно выложила шесть пенсов на тарелку, стоявшую в окошечке кассы. Потом зашла в балаган и уселась в кокпите «Тиликума». Минут через десять она вопросила:
— Молодой человек, когда же, собственно, мы поедем?

От удивления я поперхнулся, но все же объяснил, что «Тиликум» выставлен только для обозрения.

Тут началось такое! В жизни не подумал бы, что бабуся умеет столь фигурно браниться и лаяться. Краткий смысл ее длинных речей сводился к тому, что она хочет или ехать, или получить свои шесть пенсов обратно.

Итак, мой кассовый баланс опять стоял на нуле. До четырех часов не было больше ни души. И вдруг посетитель пошел косяком. Фабрики и конторы в это время заканчивали работу, трудовой люд дружно устремился к «Тиликуму». Каждый лихо бросал свой шестипенсовик на тарелку и, развесив уши, слушал мои россказни.

16-07

Давка вокруг аттракциона продолжалась добрых две недели. Потом я погрузил «Тиликум» на платформу железной дороги, проходившей как раз рядом с парком, и отправился в Ньюкасл. Поступил я так главным образом для того, чтобы сэкономить на лоцманском сборе за выход из гавани.

В Ньюкасле я еще раз заработал на своей «выставке» кругленькую сумму. Кроме того, выхлопотал у тамошнего коменданта порта свидетельство, освобождавшее меня от всех поборов в австралийских гаванях. И наконец, подыскал одного студента по имени Фрэнк Хилтон, который пожелал быть моим напарником.

Второго февраля мы вышли из Ньюкасла. Старина «Тиликум» резво бежал, подгоняемый свежим зюйдом. Я уже успел привыкнуть к тому, что мои напарники поначалу жестоко страдают от морской болезни, и Фрэнк не был исключением.

Морская болезнь Фрэнка переросла прямо-таки в настоящее морское бешенство. Меня начал охватывать страх. Неужели Фрэнку суждено стать вторым покойником на борту «Тиликума»? По карте я определил, что примерно в 20 милях находится небольшая лагуна. Для «Тиликума» это не более четырех часов хода. Делать нечего. Проклиная свою печальную судьбину, я лег на новый курс.

Часа через три показалась лагуна. Прибой возле нее был страшенный, а никакого прохода не наблюдалось. Я тотчас же развернул «Тиликум» и попытался выбраться из бухточки. Однако ветер засвежел и с каждой минутой набирал силу.

Лавируя, мы пытались выкарабкаться из злосчастной бухты, но тщетно: дрейф и течение подтаскивали нас все ближе к полосе прибоя. Разгулявшийся ветрище раскачивал волны сильнее и сильнее, они с ревом перекатывались через песчаную банку.

Когда я убедился в невозможности выйти из бухты, то подумал, что выбрасываться на берег лучше все же днем, чем ночью. Мы с Фрэнком надели спасательные жилеты и надежно связались друг с другом прочным тросом. При этом я заметил, что от морской болезни у Фрэнка не осталось и следа. Ну и ну! Как видно, я открыл самое надежное средство от морской болезни! Неясным оставалось только, выдержат ли это средство судно и команда.

С кормы я вытравил на толстом тросе плавучий якорь. Из всех парусов на мачте остался один только фок, но и с ним нас полным ходом гнало прямехонько к полосе прибоя.

Мы и опомниться не успели, как оказались на самом пороге этого белопенного ада. А сзади наваливался, нависал водяной глыбой высоченный тихоокеанский вал. Задень он слегка своей кипящей вершиной нашу корму,— и «Тиликум», как пить дать, поплывет вверх килем.

Я резко потравил вытяжной линь. Плавучий якорь мигом забрал воду. Канат его напрягся, как струна, и едва не звенел. «Тиликум» плыл теперь себе потихоньку, влекомый течением, словно закупоренная пустая бутылка. Мы больше не воевали с океаном. Он вздымал и опускал нас на волнах, как на качелях, пенные гребни с шуршанием прокатывались под килем нашего утлого суденышка.

Изо всех сил я потянул на себя вытяжной линь. Якорь развернулся вершиной вперед и перестал работать. «Тиликум» рванулся к берегу как скаковая лошадь. Позади нас вздымался уже новый вал, еще больший, чем прежде. Отдаю вытяжной линь, судно теряет ход, взбирается на вершину волны. Все! Вал прошел!

В третий раз я проделал этот маневр уже шутя-играя. У Фрэнка от волнения — впервые за две недели — раскраснелись щеки.

Несколько минут — и мы проскочили полосу прибоя. Ветер был такой, что и в самой лагуне вода ходила ходуном. К тому же наступило время отлива, поэтому я, недолго размышляя, направил «Тиликум» к песчаной отмели, где он, наконец, и завяз.

Фрэнк сразу же занялся примусом и в один момент сготовил могучий ужин, едоков так на пять или шесть. Мое средство от морской болезни сработало безотказно!

На следующий день с попутным ветром и по высокой воде мы к полудню благополучно выбрались из лагуны, а затем на полном ходу проскочили сквозь прибой.

Безо всяких трудностей мы добрались до Мельбурна. Интерес к нам был потрясающий. Все газеты наперебой расписывали наши приключения, а на берегу стеной стояли любопытные. Я попробовал еще разок стать владельцем балагана. Место для устройства выставки отвели довольно далеко от гавани, и мне пришлось переправлять туда «Тиликум» с помощью транспортной фирмы.

Поднимали его из воды с помощью талей, закрепленных на деревянной треноге. И вот, как раз в тот самый момент, когда надо уже было подставлять под судно платформу, раздался треск. Лопнул крюк подъемного устройства, и «Тиликум» треснулся о камни набережной.

Мой отважный кораблик, стойко сопротивлявшийся всем штормам, лежал теперь на мостовой, как куча дров. Короткий, резкий удар о камни оказался для красного кедра губительным. Пять больших, длинных трещин протянулись от носа до кормы. А разного сорта мелким трещинкам и отколам не было числа.

От испуга у меня на лбу выступил пот. Я вытер его и почувствовал, что должен еще немного повозить носовым платком по глазам.

На набережной появился хозяин транспортной фирмы мистер Свенсон. Белый полотняный пиджачок, белые штаны. Он вежливо приподнял соломенную шляпу.
— Мне очень жаль, капитан Восс, но я думаю, мы могли бы возместить убытки.

У меня камень упал с сердца. Австралийцы — очень широкие люди в деловых отношениях, правда, лишь в тех случаях, когда это им на пользу.

Мы погрузили остатки «Тиликума» на повозку и повезли их к дому мистера Свенсона.

Он стоял там рядом с какой-то расхристанной личностью, которую и представил мне как корабельного плотника.
— Ничего страшного: парочку-троечку гвоздиков да шурупчиков, и все будет путем,— сказал тот, обдав нас сивушным перегаром.— Удовольствие будет стоить 22 фунта и бутылку виски.
— Идет,— сказал мистер Свенсон,— я согласен.
— Стоп! — вмешался я.— Этому кораблику предстоит плыть вокруг света, а не служить рыбачьим челном в Мельбурнской бухте. За 22 фунта стерлингов его не починить ни одному кудеснику, и тем более — с помощью пары гвоздей и шурупов.
— Моя фирма готова возместить убытки лишь на указанных условиях,— ледяным тоном изрек мистер Свенсон.— Если вас это не устраивает — извините!

Я отправился в маленький отель по соседству и снял там комнату. Идти мне было некуда. Я сидел в номере и клял свою горькую судьбину. Вдруг в дверь постучали:
— Мистер Восс, тут в холле несколько джентльменов. Они хотели бы поговорить с вами.

Я поплелся в холл. Там стояли трое мужчин. Едва я спустился на нижнюю ступеньку лестницы, как один из них вышел вперед, достал из нагрудного кармана записку и, заглядывая в нее, произнес небольшую речь.

Сначала я не очень-то понял, в чем, собственно, суть, а когда, наконец, до меня дошло, то я едва не поперхнулся. Мельбурнский парусный клуб избрал меня почетным членом с правом ходить по всему свету под его вымпелом.

Оратор кончил речь и протянул мне большой бумажный лист — диплом и шелковый вымпел. Через несколько минут мы уже сидели в прохладном баре, и я рассказывал о своем столкновении со Свенсоном. Президент клуба коротко переговорил со своими спутниками, отправил куда-то курьера с запиской, и через полчаса у стойки уже сидел вместе с нами еще один член клуба — мистер Уолкот, по профессии адвокат.
— Почему вы с такой уверенностью заявляете, что «Тиликум» нельзя отремонтировать за 22 фунта? — спросил мистер Уолкот.

Я рассказал, что я не только капитан, но еще и корабельный плотник, и описал особые свойства красного кедра, из которого построен «Тиликум».
— Я берусь за это дело. В возмещение ущерба мы вчиним Свенсону иск на 500 фунтов.

Вечером, когда мы покидали бар, мое положение уже не казалось мне столь мрачным.

Процесс длился целую неделю. В конце концов, суд удалился на совещание, а затем был зачитан приговор, который гласил, что фирме Свенсона надлежит выплатить мне 200 фунтов в возмещение ущерба, а также оплатить все судебные и адвокатские издержки.

После суда в парусном клубе состоялась небольшая, но шумная вечеринка. Не принимал в ней участия только мистер Уолкот — он отправился пообедать с адвокатом противной стороны.

На следующее утро Уолкот пригласил меня к себе в контору.
— Мистер Восс,— сказал он,— процесс мы выиграли, однако противная сторона будет подавать апелляцию.
— Но ведь они же все равно проиграют?!
— Безусловно. Тем не менее вся процедура будет тянуться еще около года. У вас так много свободного времени?

Я отрицательно покачал головой.
— Мы с адвокатом противной стороны выработали компромиссное соглашение.

По этому соглашению мистер Уолкот получал свое вознаграждение, а я — 100 фунтов. Зато я сам должен был ремонтировать «Тиликум». Конечно же, я согласился и сразу принялся за работу.

Сначала я стянул струбцинами мелкие трещины. Затем обмотал вокруг корпуса судна несколько колец троса и с помощью длинного рычага так скрутил их, что мой кораблик снова принял прежнюю форму, а все длинные трещины сомкнулись.

Из тонкого стального листа я выгнул шпангоуты и тщательно привинтил их шурупами к корпусу судна. И вот наступила великая минута. Я осторожно отдал тросы, скреплявшие корпус. Напряженно всматривался я в трещины, которые тонкими жилами разбегались по дереву. Они больше не расходились. Корпус «Тиликума» снова был прочным и жестким. Оставалось только хорошенько проконопатить трещины и заново покрасить судно. Теперь мой кораблик опять был таким же нарядным, как при выходе из Виктории.

После нескольких пробных плаваний в бухте я уже твердо знал, что путешествие можно продолжать.

Мне не хватало только нового спутника. Хозяин матросской гостиницы обещал прислать подходящего парня. И действительно, как-то наутро на пирсе появилась покачивающаяся фигура. Человек то и дело спотыкался о собственные ноги. Он был абсолютно пьян, но тем не менее производил неплохое впечатление.

Поглядев с высоты пирса на маленький «Тиликум», он крикнул мне:
— Привет, дружище, не перевезешь ли меня на мою коробку? — и показал на парусник, стоявший на рейде.
— А как называется твое судно?
— «Тиликум» вроде...
— Хорошо, двигай сюда.

Он поднялся на борт, показал мне бумагу, удостоверяющую, что он в самом деле нанялся на «Тиликум», и сразу же уснул.

Будить пьяного и препираться с ним не имело ни малейшего смысла. Я в одиночку поставил паруса, разобрал тросы и, покинув порт, взял курс на Аделаиду.

К вечеру мой новый спутник проснулся. Он изумленно протер глаза:
— Где это я?
— На «Тиликуме».

Матрос оторопело посмотрел на палубу размером 10 метров на 1,68 метра и тяжко вздохнул.
— Кэп, хлебнуть не найдется?
— Нет,— отрезал я.

Напарник вздохнул еще раз, а потом железно выполнял свои обязанности до самой Аделаиды — целых 500 миль. Но едва мы вошли в порт и я на секунду выпустил его из виду, как матрос подхватил свои пожитки и был таков. Правда, это не испортило мне настроения, меня угнетало другое: уже почти год я был в Австралии, а прошел за это время не более 1000 миль.

Рождественским днем 1902 года я сидел в рубке «Тиликума». Передо мной лежала карта мира, и я размышлял, как двигаться дальше. Думы мой нарушила тень, упавшая на кокпит. Я поднял глаза и испуганно вздрогнул. На берегу стоял здоровенный, с ног до головы татуированный канак. Однако это был все же не абориген Южных морей: волосы у него оказались темно-русые. Впрочем, для европейца он был татуирован тоже как-то не по правилам: никаких тебе якорей, сердец и русалок — одни спирали, кружки и линии. Свободными от татуировки остались лишь глаза, ноздри и уши. Но и они были весьма искусно вписаны в изумительный орнамент и выглядели неотъемлемой его частью.
— Меня зовут Эдвард Доннер, можно войти на судно?

Я убрал свои карты и лоции и предложил мистеру Доннеру присесть. Через несколько минут я уже полностью свыкся с его страшным обликом, ибо голосом он обладал чрезвычайно приятным.

Оказалось, что мистер Доннер — моряк, коллега! Он долгое время прожил на одном из южных островов и там подвергся татуировке. Теперь показывает на базаре за деньги фигуры на своем торсе.
— Я ищу оказию переправиться в Тасманию. А вы, как говорят, как раз туда и собираетесь? — спросил он.
— Мистер Доннер,— сказал я,— вы — мой человек. Четвертого января мы выходим.

И с попутным ветром, безо всяких приключений, мы прибыли в Хобарт, главный город Тасмании.

Окончание следует

Перевел с немецкого Л. Ф. Маковкин

Просмотров: 6195