Корни бамбука

01 сентября 1982 года, 00:00

Корни бамбука

На десятый день жизни в Маниле я понял, что страну, которую изучал по книгам больше двадцати лет, еще не видел: гостиница, стремительный бросок на машине, университет, встречи, беседы и снова гостиница.

И как только выдалось свободное время, я сел на маршрутку-«джипни» и отправился в пригород Калоокан. С трудом отыскал нужный маршрут.

Придя в себя — лихая езда местами напоминала авторалли,— я осознал, что стою на тихой улочке перед «панситерией». Этим словом называются закусочные, где подают «пансит» — тонкую лапшу, сваренную в крепком бульоне со свининой, крабами, креветками и множеством духовитых приправ при изрядном количестве чеснока. Кормят в такой лапшевне сытно, а цены умеренные.

— Пансит Малабон,— заказал я подскочившему хозяину. Это все равно что попросить не просто пельмени, а настоящие сибирские, показав, что понимаешь в них толк. Малабон — небольшой городок, а ныне один из районов Манилы рядом с Калооканом.

По соседству с моим столиком уминал пансит довольно рослый для филиппинца парень в дешевых шортах и майке не первой свежести. Услышав тагальскую речь в устах нефилиппинца, он буквально застыл, не донеся до рта палочки с навитой порцией пансита. Хозяин являл собой живую рекламу заведения: плотный, с лоснящейся физиономией, он искрился весельем и болтал без умолку. Узнав, откуда я приехал, он проявил недюжинную эрудицию, назвав Карпова «хорошим шахматистом».

Парень наконец закрыл рот и поспешил разделаться с панситом, но не торопился уходить, словно его что-то мучило. Я уже приготовился к обычным

вопросам относительно семьи и веры, жилья и зарплаты, но он решил поделиться собственными мыслями.

— Вот приехал в Манилу из провинции Лагуна. Ищу работу. В большом городе легче устроиться. Могу водить машину. Вам не нужен шофер? А сторож или уборщик? Я и готовить умею. Разве это пансит?

Поскольку я не располагал ни фирмой, ни даже машиной, он быстро потерял ко мне всякий интерес и направился к выходу.

— Провинсьяно,— кивнул ему вслед хозяин, выказав таким образом свое отношение к деревенщине, все больше заполняющей филиппинскую столицу в поисках лучшей доли.

«Умны, храбры и веселого нрава»

Лет двадцать тому назад, я купил в букинистическом магазине «Путешествия и новейшия наблюдения в Китае, Манилле и Индо-Китайском архипелаге бывшаго Российскаго Генеральнаго Консула на Филиппинских островах, Коллежскаго Советника Петра Добеля». Томик в кожаном переплете издан был в 1833 году. Цветные иллюстрации художника Брюллова изображали «манильца» и «манильскую женщину» в экзотических нарядах.

Первый российский консул писал: «Филиппинские острова, хотя и находятся в недальнем один от другого расстоянии, но имеют различные произведения, и жители говорят разными языками; один из употребительнейших есть так называемый Тагальский... Тагалийцы умны, храбры и веселого нрава... На Филиппинские острова испанское правительство никогда не обращало должного внимания, считая оные второстепенною колониею... и обратило выгоды испанского двора, получаемые от сих драгоценнейших островов, почти в ничтожество». Отправляясь в Манилу в университет, я все время вспоминал эту книгу: занятно и поучительно сравнить «век нынешний и век минувший».

Что и говорить, брюлловских одежд я ни на ком не увидел: в Маниле, Багио и других городах и городках люди одеты по-европейски. Если у Брюллова филиппинец и филиппинка больше смахивали на европейцев, то мне встречались по преимуществу небольшого роста крепко сбитые люди с приятным светло-коричневым или шоколадным цветом кожи. И сами себя они называют «каюмангги», что означает «коричневокожие».

Испанского языка я нигде не слышал, повсюду звучал американский вариант английского вперемешку с тагальским. Сохранились статуи испанских конкистадоров, но появились и скульптуры вождя Лапулапу, убившего Магеллана, и других национальных героев.

Найти себя

Пробыв на Филиппинах довольно долго, в беседах с разными людьми я неоднократно слышал выражение «найти себя». Филиппинцы очень заняты поисками самобытности, национальных корней.

Символика национального духа находит себе различное выражение. На монетах выбиты профили борцов за освобождение Филиппин от колониального ига. Официально, специальным декретом, национальным цветком признан филиппинский жасмин — сампагита. Государственный гимн исполняют на тагальском языке. В оригинале он был создан на испанском. Создан филиппинцем.

Так же символична и проблема национального языка. Тагальский, называющийся теперь филиппинским, и английский по конституции два официальных языка Республики Филиппины. Обычно островитянин, помимо своего родного языка — а на Филиппинском архипелаге говорят более чем на ста языках и диалектах,— знает тагальский, английский, а зачастую и испанский.

Однажды я похвалил известному филиппинскому языковеду многоязычие его соотечественников. Он с готовностью согласился со мной, но, немного помолчав, добавил:

— Правда, получается немало Хуанов, говорящих на многих языках, но толком не знающих ни одного. В том числе и своего собственного.

Его молодые коллеги, стоявшие вокруг, поспешили поддержать метра, хотя, как мне показалось, кое-что приняли и на свой счет. Но с учителями и родителями на Филиппинах не спорят. Превеликое уважение к старшим, соединенное с почтением к ученым и учености, у филиппинцев в крови. Даже если кто и не был согласен, спорить не стал. Да и народная пословица учит: «В закрытый рот муха не влетит».

Вошел декан, и молодые преподаватели церемонно приветствовали его. Каждый брал протянутую для пожатия руку и прикладывал ко лбу. Даже видный языковед смолк: пришло начальство. Теперь уже могло говорить только оно.

— Иностранный язык не может быть средством национального самовыражения,— вещал декан хорошим английским языком.— Парадоксально, но факт: даже название страны и народа у нас иностранные. Магеллан в 1521 году нарек архипелаг Островами Св. Лазаря, а в 1543-м еще один завоеватель— Руис де Вильялобос — Филиппинами, в честь наследного принца Филиппа Астурийского...

— Но ведь предлагали иные названия,— робко вставил один из присутствующих.

Он имел в виду планы минувшего десятилетия, когда неоднократно в печати поднимался вопрос об изменении наименования страны. Предлагались Тагалия, Рисалия, Махарлика, что по-древнетагальски — «Благородная».

— Они не выражают общенационального духа, да и понятны только тагалам,— отрезал декан. Он был илоканцем с севера Лусона.

— А как вы относитесь к испанскому языку? Ведь почти все, что создано Рисалем, написано по-испански,— поинтересовался я.

— Испанский уже почти сошел на нет. Правда, по последней переписи, его назвали родным около процента населения, а это полмиллиона человек, но ведь при переписи всякий говорит что хочет,— возразил декан.

Декан почему-то игнорировал тот факт, что, несмотря на все исторические перипетии, в стране осталось множество испанских семей. Их общественное положение и сегодня высоко. Памятники героям филиппинского освободительного движения соседствуют тут с монументами испанским завоевателям. И для того чтобы подчеркнуть благородство своего происхождения, филиппинец должен говорить по-испански.

И все-таки не случаен этот настойчивый среди филиппинцев вопрос: кто же мы? Бывшая испанская глухая провинция, недоучившаяся на американцев? Или народ самобытный и имеющий прошлое?

Не зря отметил Добель, что филиппинцы умны и понятливы. Я не раз убеждался в этом и в дальнейшем. Бросается в глаза их поразительная память. Студенты пересказывали мне почти без ошибок по две страницы печатного текста на английском или тагальском, прочтя всего один раз! Впрочем, это порой не мешает им забывать об обещаниях. А если свидание у вас назначено на пять, смело подходите к восьми — не ошибетесь.

Свое и чужое

Я отправился в большой книжный магазин в торговом центре «Харрисон пласа». Чего там только не было: целые стеллажи энциклопедий и разнообразных словарей английского и испанского языков, зарубежная классика, погонные метры детективов в карманных изданиях, лечебников и письмовников.

— А где же книги филиппинских авторов и книги о Филиппинах? — взмолился я наконец, заблудившись в книжном лабиринте.

Продавщица не без труда отыскала в закутке несколько полок, жидко уставленных школьными учебниками, случайными сборниками, порекомендовала примитивный туристский путеводитель и альбом с блеклыми фотографиями, к тому же давнишними. И все. Ни одной книги из составленного мною еще в Москве списка она никогда и в глаза не видела. То же повторилось и во втором магазине, в новом районе Кубао, и в третьем...

Пришлось обратиться к друзьям и знакомым.

— Валанг проблема! Никаких проблем! — ответил один из них, подтвердив тем самым мнение Добеля о веселом и легком нраве филиппинцев, и снял телефонную трубку.

— Говорит Гонсалес. Нет, не тот Гонсалес, что из университета Филиппин, а из Санто-Томас. Да, да, Ти. Ар. Гонсалес — мой дядя. Он живет в Параньяке,— кричал он кому-то на другом конце провода.— Манинг Гонсалес? Это мой крестный. Он был связан когда-то с издателями,— это уже мне.

И он принялся диктовать мой список книг по Филиппинам.

Рисовые террасы, созданные земледельцами-ифугао на севере острова Лусон,— одно из филиппинских «чудес света»К этому времени у меня уже было пятеро знакомых Гонсалесов, по четыре Лопеса, Сантоса, Санчеса, Эрнандеса, Круса, по два Переса, Хоакина и некто Валенсия. В 1849 году испанский губернатор Нарсисо Клаверия распорядился, чтобы городские власти присвоили каждой филиппинской семье испанские фамилии по утвержденному стандартному списку, не очень обширному, кстати. И теперь различить Гонсалесов и Лопесов можно только по инициалам да по весьма распространенным «домашним именам».

Помощь друзей и коллег, со многими из которых я был знаком заочно уже не менее десятка лет, была мне особенно необходима при поисках лингвистической литературы. Я завершал многолетнюю работу по составлению библиографии филиппинского языкознания. Полное понимание и доброжелательное сотрудничество, уважение к усилиям советских ученых-лингвистов выразилось и в том, что несколько лет тому назад филиппинские языковеды избрали меня членом Лингвистического общества Филиппин. Лингвистическое общество и университет Де Ла Саль издали эту библиографию в 1981 году в Маниле под редакцией известного лингвиста Эндрю Гонсалеса. В предисловии он пишет: «Опубликование библиографии является долгожданным символом филиппинско-советского сотрудничества, жестом культурного обмена и дружбы».

И филиппинские друзья достали книги — именно этот малоприятный термин приходится применить,— хотя и не все.

— Ты не представляешь, как это оказалось тяжело,— рассказывали мне.— Вроде бы все знают об этих книгах, некоторые даже когда-то читали их, но даже и новинки не отыщешь ни в одном магазине. У них небольшой тираж, зачастую знают про них только издатель и автор. А еще говорят про «все филиппинское». У нас есть «филиппинские чудеса света», «филиппинские спагетти», «филиппинский футбол» (не имеющий ничего общего с европейским и американским), «филиппинские кинозвезды». Все на словах за национальный язык, но предпочитают на людях говорить по-английски. Не будешь знать английского — какие у тебя перспективы? Мы независимая страна, но десятилетия американской колонизации даром не прошли. В культурном плане мы американская колония.

— А есть фамилии чисто филиппинские?

— Их немного. Бухаин — «Зависимый», Карунунган — «Мудрость», Дандан — «Жар», Магсайсай — «Рассказывать». А имен еще меньше: Баяни — «Герой», Ливайвай — «Рассвет», Паралюман — «Муза». У нас даже люди, испытывающие неприязнь к американскому, видят в испанских именах нечто родное.

Эта привязанность к двум культурам — исконной и иноземной — ощущается на каждом шагу.

Языковую проблему, пожалуй, лучше всего понимают дельцы; они ее ощущают на собственных доходах. Поэтому кинофильмы, ярлыки на товарах массового спроса, проспекты, реклама, многие радиопередачи, вывески — все это чаще всего на тагальском языке, да еще приправленное национальным колоритом. Большинство филиппинцев, если им предложить на выбор пластинки с записями национальной музыки и всемирно популярных ансамблей, предпочли бы свои. А вот «интеллектуальная элита» выбрала бы чужое.

Мне доводилось много раз читать и слышать гордое (хотя и не совсем справедливое) утверждение, что «Филиппины — единственная страна в мире, где в оригинале читают и Сервантеса, и Шекспира».

«Маленькая семья — хорошая семья»

Этот лозунг красовался на плакате при въезде в деревеньку километрах в сорока от Манилы в провинции Булакан. Под ним были изображены источающие довольство молодые родители и с ними рядом мальчик и девочка. Так «программа развития семьи» наглядно демонстрировала преимущества сокращения рождаемости. Ежегодный прирост населения в Республике Филиппины около трех процентов, один из самых высоких в мире. С начала века население выросло в семь раз!

Едва съехали с отличного шоссе, ведущего на север к Багио, как начались рытвины и ухабы. «Форд» моего спутника стал жалобно хрипеть. К счастью, навстречу нам спешил на вертлявом стареньком «джипе» догадливый хозяин — «баррио капитан», что означает «деревенский капитан» (некоторое время назад эта должность называлась «лейтенант»), а попросту — староста деревни. Мой знакомый привез меня в эту деревню не случайно. Нет, он родом не отсюда, а из далекой провинции — с острова Мариндуке. Но пробыл здесь, как положено всем государственным служащим, три месяца при проведении аграрной реформы. Жил, как живут крестьяне, ел, что едят крестьяне, знает теперь деревню не понаслышке, судит о ней не как горожанин; а ведь деревня — это две трети населения.

Капитан Манало возглавляет местный «барангай» — общинный совет, составе которого все взрослые — от пятнадцати лет — жители. «Демократия барангаев» по программе правительства предполагает максимальное вовлечение всех слоев населения в управление страной. Ликвидация безземелья — главная проблема аграрных преобразований на Филиппинах. Реформа еще не окончена, и конца ей пока не видно. Но что же она дала крестьянину! Капитан сначала старается говорить по-английски, но это получается у него с большим трудом. И, подбодряемый нашим общим знакомым, с удовольствием переходит на тагальский:

— Облегчение большое, конечно. Но свидетельства о собственности на землю получили пока немногие: еще платить и платить за нее государству в рассрочку. Помогают нам сбывать урожай, дают удобрения, но инструкции и контракты для барангая составлены на английском. Старшие люди понимают; плохо. Молодежь — врачи, учителя не хочет ехать в деревню, хоть ей и де лают послабления: тут ведь нет частной практики. Но все же многие крестьяне уже пользуются выкупленной у правительства новой землей. А для нас и это хорошо. Поэтому мы за реформу.

Дом капитана Манало не назовешь полной чашей, но обстановка в нем есть: и мебель, и посуда, и транзисторный приемник. С недавнего времени в: деревне есть электричество. Представив жену и взрослых детей, капитан напоил нас парным буйволиным молоком и повел по деревне, знакомя с односельчанами. Показывая бойцовых петухов, он улыбнулся:

— Случись пожар, филиппинец сначала спасет петуха, а уж потом станет выхватывать из огня жену и детей.

Пришли в одну крестьянскую хижину. Одна комната, обстановки никакой, если не считать стоявших в углу скатанных циновок, на которых спят. Зато против двери на подставке красовался японский цветной телевизор. Удивление, наверное, легко читалось на моем лице, потому что, не дожидаясь вопросов, знакомый стал пояснять:

— Ты еще плохо знаешь филиппинцев, хотя и давно изучаешь нашу страну. Ведь молва об этом Хуане разнеслась на многие мили вокруг, как только он, продав буйвола и урожай до зернышка, купил этот телевизор. Кроме того, по вечерам он за плату пускает соседей с их табуретками и скамьями, с циновками и ковриками подивиться на многокрасочное чудо. Так что буйвола он быстро окупит.

Программа «планирования семьи» на Филиппинах включает в себя широкую пропаганду в печати и на телевидении, инструктаж медицинских работников в деревне, помощь медикаментами. Манало говорил, что при вступлении в брак многие молодые на определенных условиях подписывают обязательство не иметь больше трех-четырех детей. Но программа вступает в противоречие по ряду пунктов с постулатами католицизма, а почти девяносто процентов филиппинцев, особенно в деревне, католики.

На обратном пути капитан Манало — мы взялись подкинуть его до Манилы, где у него были дела,— постарался углубить нашу осведомленность о положении в лусонской деревне:

— Техники пока никакой нет, да и карабао не у каждого. А без него много ли напашешь? И за аренду нужно платить. За все нужно платить. Нет хороших семян. Молодежь норовит улизнуть в Манилу.

Видно, это был крик души. А по обе стороны проселка, будто иллюстрируя невеселый его рассказ, тянулись рисовые поля, на которых в предзакатную пору, когда уже не так жарко, шли крестьяне, увязая по колено в жидком иле, следом за неприхотливыми водяными буйволами — карабао.

Простому «тао» — крестьянину, «Хуану де ла Крусу» — среднему филиппинцу, живется — ив этом мне не раз пришлось убедиться — пока еще ох как нелегко...

Бамбуковый орган

В одном из рекламных буклетов можно прочесть: «При въезде в Манилу с юга, со стороны Тагайтая, по левую сторону от шоссе, расположена церковь в Лас-Пиньясе с единственным в мире бамбуковым органом».

Мы поехали в Лас-Пиньяс по дороге на Тагайтай. Бонифасио, бывший студент и бывший певец, мастерски вел машину, развлекая пассажиров песенками и побасенками:

— Учился в университете, потом женился, родился ребенок. Подрабатывал по ночам в химчистке, но этого не хватало. Университет бросил. Пел на радио, но там тоже мало платят. Брат Викторио устроил шофером. Кручу баранку. Жить можно. А по воскресеньям играю на петушиных боях. Мне везет. Бахала на! Будь что будет!

Остановились поесть. Бонн сказал, не мудрствуя лукаво: «Валанг проблема!» И повел нас в деревенскую харчевню на берегу реки.

— Здесь вас накормят получше, чем в ресторане, к тому же раз в десять дешевле. А кое-чего там и вовсе не подают.— И он загадочно улыбнулся.

К столу спешил сам хозяин заведения, вращая на поднятой руке тарелку. Под салфеткой лежали три яйца. Яйца чуть крупнее куриных, но все внимание немногочисленных в это время посетителей — крестьян и лодочников — мигом сосредоточилось на нас. Они потихоньку наблюдали, как мы облупили макушку, присолили и принялись за еду. «Балют» — это утиное яйцо со сформировавшимся зародышем семнадцати дней от роду. Его варят всмятку. Филиппинцы убеждены, что этот эмбрион в собственном соку, деликатес местного простонародья, не может прийтись по вкусу европейцам.

Я спросил Бонн, играют ли они с братом на гитаре. Ведь филиппинцы так музыкальны.

— На гитаре бренчат у нас почти все. В деревне девочек с четырех-пяти лет учат играть на маленьких бамбуковых флейтах. В каждой деревне есть свой оркестр бамбуковых духовых инструментов. Хотите посмотреть гитары? Это недалеко. У нас самые лучшие в мире гитары. Есть даже с бамбуковыми струнами.

Однако нас ждал бамбуковый орган.

На ступенях старинной церкви стояла Чарито Кристобаль, первокурсница консерватории при Университете Филиппин, подрабатывающая здесь в свободное время. Профессиональным жестом она сдержала наш порыв сразу же ринуться к органу, предложив для начала небольшую лекцию.

— Отец Диего Гарсия Сера де ла Вирхен дель Кармен, первый приходский священник прихода Св. Иосифа в Лас-Пиньясе,— рассказывала она хорошо поставленным голосом,— с помощью прихожан нарезал несколько сот бамбуковых труб нужного размера — от двух с половиной метров до двенадцати сантиметров — и несколько лет выдерживал их в горячем песке. К 1821 году орган, который он спроектировал по образцу одного из арагонских, в основном был готов. Однако в 1850 году орган и церковь были сильно повреждены при землетрясении. С тех пор его неоднократно ремонтировали...

По шатким ступеням мы поднялись на деревянную антресоль и, стараясь не скрипеть, подошли к узенькому балкончику, на котором спиной к залу сидел настройщик. Рядом находилась дверь, ведущая во внутренность гигантского инструмента, с надписью: «Посторонним вход воспрещен!» Остановились поодаль. Чарито продолжала вполголоса:

— Ширина органа более четырех метров, он состоит из ста семидесяти четырех больших вертикальных труб; несколько небольших трубок наполнены водой, они имитируют птичьи голоса. Вот эти большие деревянные педали, на которые нажимает сейчас органист, указывают как раз на арагонский тип...

Мы прослушали магнитофонную запись «Аве Мария» и приобрели пластинку избранных произведений, исполненных на органе Лас-Пиньяса: сонаты Фелипе Родригеса, Иозефа Гайдна, импровизации на народные филиппинские темы.

Они звучали очень естественно и задушевно — на органе, таком европейском инструменте, сделанном здесь из филиппинского бамбука.

Владимир Макаренко, кандидат филологических наук

Манила — Москва

Просмотров: 6036