Встреча в проливе Найтингейл

01 августа 1982 года, 00:00

Встреча в проливе Найтингейл

Пасмурным апрельским утром 1981 года наш самолет шел над Карским морем курсом на Землю Франца-Иосифа, или ЗФИ, как ее называют для краткости. Нас ждала полярная пустыня — так обычно характеризуют этот самый северный архипелаг Евразии, и нам предстояло искать на ней жизнь. Мы — четыре человека с двумя сотнями килограммов груза — были передовым отрядом экспедиции Всесоюзного института охраны природы и заповедного дела. Программа работ предусматривала воздушное обследование архипелага с целью учета и изучения его малоисследованного животного мира и, по возможности, наземные наблюдения на «модельном участке», в одном из медвежьих уголков.

Белые медведи, моржи, тюлени, птицы — мы знали, что встретим их. Но была у нас еще надежда... По слухам и единичным сведениям, у берегов архипелага стали появляться полярные (гренландские) киты.

Надо сказать, шансы увидеть их были крайне ничтожны. Гренландский кит, имевший когда-то кругополярное распространение, считался полностью истребленным у берегов архипелага еще в прошлом веке. Наведя справки в специальных изданиях, я узнал, что последний гренландский кит был добыт здесь в 1897 году. Сейчас это животное занесено в Красную книгу, где значится как крайне редкий вид, находящийся на грани вымирания. По книге, архипелаг уже не входит в границы его ареала.

Однако летчики, из тех, кому нельзя не доверять, сообщали, что не раз встречали китов у берегов Земли Франца-Иосифа, только вот каких — не брались утверждать. И самое ценное: зоолог Станислав Беликов, начальник нашей экспедиции, пролетая в прошлом году севернее архипелага, видел двух китов, по всем признакам полярных. Правда об этих животных волновала не только нас. «Добудьте хоть какую-нибудь информацию о китах»,— говорили нам перед отлетом сотрудники института.

Час ночи. Мороз за тридцать. Метет поземка, подсвеченная размытым, мутным солнцем. Торчат из-под снега несколько антенн и полузанесенных крыш. Столб с указателями: «Москва — 2960 км, Канада— 1800 км, Северный полюс — 896 км». И никакого пейзажа, никакого горизонта — сплошная снежная пелена вокруг. Таким предстал перед нами Греэм-Белл — самый восточный остров архипелага, исходная точка и база наших работ. Но началась экспедиция не с медведей, не с птиц, не с китов, а с происшествия, не имеющего никакого отношения к зоологии. Пленка в моем фотоаппарате, заряженная на чудеса животного мира, пошла совсем на другое...

Было что-то около пяти утра, когда я проснулся: у постели, глядя на меня в упор, сидел доктор полярников Анатолий Шальное. За его выбритой до блеска головой, в окне, полуприкрытом одеялом — зимой от пурги, а теперь от нещадного круглосуточного света, клубилась все та же оранжевая снежная мгла.

— Ты что, Анатолий?

— Надо резать,— сказал он тихо.— Поможете?

Сон как рукой сняло. Накануне вечером у одного из зимовщиков, совсем еще мальчишки, начался острый приступ аппендицита. Доктор, возрастом ненамного старше больного, нашел положение весьма серьезным. Как ни старались радисты связаться с Большой землей и вызвать санрейс, пока это не удавалось — в эфире было частое в этих широтах «непрохождение».

— Парень доходит,— продолжал Шальнов.— Смирился, не разговаривает, не жалуется. Боюсь, уже и полета не выдержит... Станислав ведь биолог,— он кивнул на спящего Беликова.— Он сможет мне ассистировать?

— Какой разговор! — вдруг раздается голос Стаса. Он вскакивает и ищет очки.— Помогу, конечно...

Вскоре больной уже лежит на столе в тесной комнате санчасти. Над ним свисает наспех закрепленная яркая лампа с рефлектором...

Часа через три из «операционной» вышел Стас, красный, мокрый от пота, наскоро выпил стакан чая.

— Очень тяжелый и непонятный случай. Аппендицит... но как будто что-то еще. Пока полной ясности нет...

Еще два часа ожидания. Шальнов вызвал меня: нужно сфотографировать финал операции. В санчасти было нестерпимо жарко и душно от запахов крови и лекарств. Больной, с лицом деревенского мальчишки, тяжело дышал, но был в полном сознании.

— Представляешь,— сказал доктор,— курить попросил. Я тебе дам закурить! — прикрикнул он.— Помалкивай у меня!

Вечером к нам прорвался санитарный самолет, вывез больного на Диксон. А еще через несколько дней оттуда радировали: больной поправляется, шлет доктору привет.

— Слушай,— приставал к Беликову Шальнов.— Теперь мой черед ассистировать. Возьми меня к медведям, а?

Наш «модельный участок», на котором по наблюдениям прошлого года располагалось около десятка родовых медвежьих берлог, находился на том же Греэм-Белле, вблизи уходящей в небо громады ледника. Место называлось мыс Кользат. Под высокой скалой из бурого песчаника притулился деревянный балок с железной печкой — он и стал нашим убежищем. Маршрут за маршрутом тщательно обшаривали мы окружающие горы — ни единого живого существа! Все вокруг было сковано льдом — морским, ледниковым, даже камни и обнажения земли покрывала тонкая корка льда. Поистине пустыня! Другой арктический остров — Врангеля, место наших прежних экспедиций, казался отсюда настоящим оазисом. А погода, словно дразня, стояла отменная: незаходящее солнце, тишина, горизонт раздвинут в полную ширь, все сверкает празднично... Но мертво. Наткнулись только на несколько старых медвежьих следов и нашли три временные берлоги. Раскопали их и зарисовали в горизонтальном и вертикальном планах, определили также абсолютную и относительную высоту каждой берлоги, крутизну и экспозицию склона, глубину снега на нем, словом, сделали все, что требовалось. И все же это было не то — не хватало самого зверя, живого, во плоти. Должно быть, нам не повезло и нынешний год из-за ледовых условий оказался неурожайным в этом месте на берлоги. В поисках медвежьих следов уходили мы и на припай, туда, где высился одинокий айсберг. Я называл его про себя «пернатым» — голубая, гладкая поверхность льда обросла нежными перьями изморози, и по мере того как солнце катилось на небе, эти перья вспыхивали ему в ответ одно за другим...

Но поистине никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь! Медведь, которого мы так долго и безуспешно искали, сам пришел к нам. Это случилось в безмятежную солнечную полночь, когда мы, ожидая вертолет, уже упаковали снаряжение и чисто прибрали балок для будущих его обитателей. Примостившись у окна, я заряжал фотоаппарат (теперь уж непременно на кита!), как вдруг у самого уха по дощатой стенке кто-то царапнул. И тут же окошко закрыла большая тень: снаружи в него заглядывала мохнатая морда с двумя внимательными глазками и черной пуговицей носа...

Переполох — один ищет ракетницу, другой — очки, третий — валенки. Летит в небо ракета — надо сразу установить нужную дистанцию, дать знать, что с нами шутки плохи. Но не шибко-то испугался наш гость, чуть отбежал и застыл в выжидательной позе...

По всему видно, что это молодой зверь, возможно, он лишь начинал самостоятельную жизнь (медвежата отбиваются от матери поздно, в возрасте полутора-двух лет) и встретился с человеком впервые. Весил он на вид килограммов сто пятьдесят, круглый, ноги столбами; пушистый и чистый мех, подсвеченный низким солнцем, мерцал на нем, как сияние.

По нраву мишка оказался веселым, игривым и любопытным, ни агрессивности, ни страха не проявлял. Он почти весь день провел около избушки. Рыл у подножия скалы снег, скрываясь в нем по грудь. Попадались жесткие комья — разбивал, смешно падая и наваливаясь на них передними лапами. Ясно, что он искал: почва под скалой, удобренная отходами птичьего базара, давала богатые поросли мха — для него это корм. А в остальное время занимался гимнастикой: кружился, валялся, сползал на груди и на брюхе с откоса, разгребая снег лапами, будто плыл. Иногда скрывался ненадолго за склоном. Причина его отлучек скоро была разгадана — он вырыл там временную берложку, должно быть, на случай пурги.

Но больше всего ему нравились игры с незнакомыми предметами. Кружа вокруг балка, он подобрал какую-то тряпку и долго возился с ней: подбрасывал высоко и ловил или, опрокинувшись на спину, поднимал в вытянутых лапах и терзал зубами. Надоела тряпка, вытащил из-под снега бревнышко и поставил на попа, бревнышко падало, а он вновь и вновь его поднимал.

В полярной пустыне...

Попробовал было мишка познакомиться с нами покороче, получить что-нибудь более ощутимое, чем просто удовлетворенное любопытство. Не давал покоя запах пищи. Был момент — подошел совсем близко, метров на семь, покрутил носом — и отступил с явной неохотой: страшно все-таки. Нет, не стоит связываться!

«Что же вы, не могли его угостить?» — скажет какой-нибудь сердобольный любитель зверей. Не могли. Мода на прикармливание, погоня за зверем на вездеходе, тщеславное желание запечатлеть себя чуть ли не в обнимку с «владыкой Арктики» — все это явления, увы, нередкие. Довольно было примеров, когда человек переступал границу, установленную самой природой, нарушал необходимую дистанцию между диким зверем и собой, пробуя даже приручить его,— никогда это не кончалось добром. И чаще всего приводило к гибели зверя, более доверчивого и уязвимого. Да и незачем нам было устраивать потеху, забавляясь с медведем, вместо того чтобы понаблюдать за его поведением в естественном состоянии. Изучение поведенческих реакций тоже важно для науки, и не только с теоретической точки зрения. В последнее время сильно возросло количество контактов человека с белым медведем. Как вести себя при таких встречах? Насколько опасен медведь? С этими, отнюдь не праздными вопросами северяне все чаще обращаются к сотрудникам Всесоюзного института охраны природы и заповедного дела. И ответить, как обезопасить, с одной стороны, зверя от человека, а с другой — человека от зверя, дать правильные рекомендации без основательных знаний о поведении этих животных нельзя.

Увлекшись своими играми, мишка забывал обо всем. Это нас вполне устраивало. Мы могли видеть и снимать его, не выходя из избушки, в окошко или распахнутую дверь — идеальные условия для наблюдений.

На другой день, выглянув из избушки и отыскав глазами нашего приятеля, мы были поражены. Что с ним стряслось? Он стал куда больше, пожелтел, шерсть провисла до самой земли, и походка была иной — неторопливей, степеннее. Да это же совсем другой зверь! Новый гость явно осторожен — близко не подходит, видно, встречался с человеком. А наш, оказывается, пасется неподалеку. Не мамаша ли это его пожаловала? Что ж, тем интересней!

Мы уже приготовились к длительным наблюдениям, когда в небе раздался стрекот вертолета. Пришлось спешно собираться в дорогу — другого выхода не было. Но, признаться, без всякой охоты покинули мы мыс Кользат.

Экспедицию обслуживал самолет Ил-14 с опытным экипажем, работающим на ледовой разведке и проводке судов. Командир, Владимир Иванович Бродовой, знает весь Север — от Шпицбергена до Провидения. Человек он словоохотливый и неравнодушный, летать с ним интересно. Когда мы ближе познакомились, я спросил, какое место в Арктике ему больше всего по душе.

— Русская Гавань на Новой Земле,— ответил он не задумываясь.— Очень уж там красиво. Ну, и ЗФИ, конечно... когда есть погода. Но работать здесь не просто. Архипелаг огромный, почти двести островов, и погода в разных местах своя. И все время меняется. Есть и другие сложности. На подходе к ледникам образуется так называемый сброс — самолет резко бросает вниз, засасывает. А на другой стороне сильно мотает. Так что надо знать, когда набрать высоту и когда, наоборот, прижаться к земле. Еще. В некоторых проливах между островами страшный ветер, как в аэродинамической трубе. Однажды моего «Илью» при убранном газе просто вышвырнуло из пролива, словно мотылька. Чуть не кувырнулись. Так что здесь будь начеку и все время маневрируй. Тем более что с вами придется совсем низко ходить, иначе ничего не увидишь...

Поначалу просто цепенеешь от зрелища, которое открывается, когда паришь на высоте птичьего полета над большими и малыми островами архипелага, над его проливами, стянутыми ледяной штопкой торосов, над его грозными ледниковыми щитами.

Прикрытые шапками облаков, белые ледники стекают вниз сначала полого, а потом все круче и круче, обрываясь в море голубыми плоскостями. И намертво запечатывают своим многометровым панцирем все на пути. Лишь в немногих местах торчат из-подо льда столообразные вершины гор, острые черные гребни и ребра базальтовых скал, высовываются промороженные насквозь языки тундры. За эти островки и цепляется жизнь.

Крейсерская скорость Ил-14 — около 250 километров в час. Чтобы вести наблюдения в таких условиях, требуется немалое напряжение и, главное, опыт. Станислав с картой и журналом устроился у блистера — выпуклого большого иллюминатора, мне досталось место бортмеханика, еще одна, дублирующая, пара учетчиков наблюдала через иллюминаторы салона. Помогали и летчики — уж у них-то глаз наметан! «Мы на ледовой разведке даже иногда соревнования устраиваем — кто больше медведей насчитает»,— с улыбкой рассказывал Бродовой.

До боли в глазах, до ломоты в шее всматриваемся вниз. Первый медведь был встречен всеобщим ликованием, потом эмоции поубавились, работа вошла в спокойное русло. Карта под рукой Стаса начала заполняться надписями и значками. Треугольник — медведь, кружок — берлога... Заметив зверя, мы обычно делали круг, проходили над ним, чтобы лучше разглядеть. Засечь берлогу было трудней, но все-таки можно — вход в нее овальным темным пятнышком проступал на снегу.

Прибрежные ледяные поля проплывали под нами, словно белые листы огромной книги, в которой стерты все слова и лишь кое-где остались знаки препинания: многоточия медвежьих следов, запятые греющихся на солнце тюленей, жирные восклицательные знаки моржей. Ледовые страницы иногда разрывались трещинами и разводьями, там кружили и плавали первые стаи пернатых — чаек, чистиков, люриков. Пилоты в таких местах начинали нервничать: птицы мелькали совсем близко, грозя врезаться в ветровое стекло.

Порой самолет входил в полосу тумана или снегопада, видимость исчезала, начинало трясти. Такие минуты мы использовали для передышки: пили чай, курили, сверяли наблюдения. Но вот видимость улучшалась, и работа шла дальше, своим чередом. Еще кружки, треугольники, снова виражи, определение координат, выбор высоты, уточнение маршрута. Спокойно, даже буднично звучат в переговорах командира и штурмана географические названия. А в памяти невольно возникают овеянные легендами имена. Где бы ты ни шел, ты уже ступаешь по чьим-то следам...

Под крылом — Рудольф, самый суровый и неприютный остров архипелага. Ветер срывает снег с отвесной береговой кромки, развеивает его над хаосом торосов и айсбергов. Мелькнули силуэты домиков самой северной островной советской полярной станции. На мгновение хмурую мглу прорезал высокий крест — памятник Георгию Седову. Здесь обрел вечный покой путешественник, предпринявший отчаянный рывок к Северному полюсу. И отсюда же спустя двадцать три года стартовали самолеты, которые доставили на полюс папанинцев.

Летим к южной оконечности архипелага. Каменными челюстями грызет лед мыс Тегетхоф; две скалы, отпрянувшие от него, словно зубы, пронзают припай. Так же выглядел этот мыс сто восемь лет назад, когда его увидели участники австро-венгерской экспедиции Юлиуса Пайера. Это были первые люди, ступившие на берега архипелага, они и назвали его Землей Франца-Иосифа в честь своего императора. (Первым высказал предположение о существовании этой земли русский морской офицер Николай Шиллинг.) Пайер предсказывал открытой им земле незавидное будущее: «Годы пройдут, а эти негостеприимные берега останутся все теми же, и снова воцарится здесь нарушенное нами их великое одиночество... Мы повернулись спиной к этому пустынному миру. Посещенные нами страны едва ли когда-нибудь окажут материальную пользу человечеству».

Нет, мир не повернулся спиной к Северу! Шли годы, а берега архипелага продолжали притягивать к себе все новые корабли, под разными флагами. Был среди них и ледокол «Ермак» с экспедицией С. О. Макарова, который, как будто в ответ Пайеру, произнесет знаменитую фразу о том, что Россия смотрит своим фасадом в Арктику.

Мы приземлились на острове Хейса, в обсерватории «Дружная». Приземлились всего на несколько минут — взяли пассажира. Но даже при беглом взгляде поражает масштабами «столица» ЗФИ, недаром она считается научным центром всей Советской Арктики. Несколько десятков ярких, красивых домов расположились на берегу Космического озера. Много техники, свое подсобное хозяйство, налаженный быт, хорошее снабжение. Полярники проводят полный комплекс гидрометеорологических и аэрологических наблюдений, ведут работы на станциях земного магнетизма, космических лучей, ионосферной, северных сияний. С особым интересом рассматривали мы большой заснеженный ангар на краю поселка. В «Дружной» советские ученые совместно с французскими коллегами производят запуски ракет двух типов — метеорологических и для изучения верхних слоев атмосферы. Подобные исследования не ведутся больше нигде в Арктике.

И вот что еще запомнилось мне на острове Хейса. Какой-то корабль с очень знакомыми очертаниями был впаян в лед около берега.

— «Красин»,— сказал Бредовой, словно подслушав мои мысли.— Тот самый, что спасал Нобиле.

— Зачем же его здесь бросили?

— Его не бросили. Он хоть и почетный пенсионер, но работает. Там база геологов...

Работы на архипелаге заканчивались. Мы обследовали внешнее побережье по периметру, прочесали свободные от ледников зоны, слетали даже на маленькую Викторию — остров-сироту, заблудившуюся между Землей Франца-Иосифа и Шпицбергеном. И все, что обнаружили в пути, зафиксировали в журнале наблюдений и на своей рабочей карте. Авиаучет подтвердил, что ЗФИ — крупнейший в западном секторе Арктики медвежий «родильный дом». Каждый год здесь выводят потомство до 150 медведиц. Экспедиция выявила много и других уникальных объектов — биологических и ландшафтных. Если учесть всевозрастающую степень антропогенного воздействия на уязвимую природу архипелага в связи со стремительным проникновением человека в эти отдаленные края, становится ясным, что природа ЗФИ нуждается в незамедлительных особых мерах охраны. Сомнений нет — охранять надо, а как — это будет определено в самом близком будущем, после обстоятельных исследований экспедиции. Специалисты говорят о создании заповедника или заказника, первого в нашей стране в зоне полярных пустынь, или, возможно, комбинированной охранной зоны, включающей и заповедные участки, и районы, имеющие режим заказника.

Мы возвращались из последнего маршрута, наш «Илья», огибая южное побережье, шел курсом на базу. Сплошные ледяные поля сменились тонким блинчатым льдом, тот, в свою очередь, длинными, текучими прядями сала, дальше открылась чистая вода. Самолет держался кромки припая. Слева по борту тянулись голубыми лентами края ледников, кое-где обломанные; летом эти многотонные осколки отправятся в плаванье и станут айсбергами. Выходы ледников перемежались обрывистыми мысами и похожими на короны вершинами, за ними, в поднебесье, курились снегом белые купола. Справа, в южную сторону, и впереди уходила за горизонт иссиня-черная полынья. Здесь, на границе воды и льда, кипела жизнь, здесь собрались, кажется, все представители животного мира архипелага. Бесчисленные стаи птиц, срываясь единым махом, морщили воду. Прибавилось тюленей, грелось на солнце небольшое стадо моржей, медвежьи следы, пересекая припай вдоль и поперек, соединялись у воды в торные дорожки. А вот и сами медведи: матуха вывела своих малышей к морю, учит уму-ра
зуму, чуть поодаль прячется за торосом медведь-одиночка, должно быть, скрадывает нерпу.

Самолет был на полпути между Землей Георга и островом Белл, в том месте, где выходит к морю пролив Найтингейл, когда прямо перед нами всплыла из воды гигантская темно-бурая торпеда. Заметили ее сразу несколько человек и закричали в один голос:

— Кит!

Полынья туманилась серыми космами испарений, курчавилась острыми гребешками волн, вспыхивала перебегающими солнечными пятнами, и все же гладкое, округлое тело проступало в воде совершенно отчетливо. Это действительно был кит. Через мгновение невдалеке от него, пуская пенные волны, прорезали воду еще четыре темные торпеды, дальше еще... Киты всплывают всего на минуту-две, потом снова исчезают и появляются уже в другом месте. Успеваем все же сосчитать: одиннадцать. Целое стадо!

На втором круге самолет снижается, можно рассмотреть животных поближе. Ясно, что не белухи — те маленькие, а эти метров по двадцать. И не нарвалы, которых легко определить по длинным, торчащим вперед бивням...

— Следите внимательно за фонтаном, это визитная карточка кита,— советует Стас.

Еще вираж, еще ближе.

Один из китов показывается на поверхности целиком, на массивной голове его расцветает невысокий белый цветок и распадается на две стороны. Сомнений нет. Кит — гренландский.

Летчики торопили нас — горючее было на исходе. А как хотелось кружиться еще и еще вместе с птицами над проливом Найтингейл, где безмятежно ныряли в полынье эти полярные исполины!

Теперь мы могли привезти в Москву хорошую весть. И пусть наша встреча с китами была случайной и не позволяла делать какие-то обобщения, пусть мысль о возвращении их в свои исконные владения только рабочая гипотеза — это уже немало. В результате мер по охране арктических животных, предпринятых разными государствами, и в первую очередь нашей страной, выросла за последнее время численность моржа и белого медведя. Стало больше надежды, что и полярный кит уцелеет в природе. Наши наблюдения — тому доказательство. Право, стоило лететь на Землю Франца-Иосифа только ради этой встречи в проливе Найтингейл!

Виталий Шенталинский, наш спец. корр.

Земля Франца-Иосифа

Просмотров: 4501