Звездный егерь. Григорий Темкин

01 июля 1982 года, 00:00

С громким хлопком раскрылся тормозной парашют. Космобот, словно лошадь, которой на всем ходу вздернули поводья, задрал серебристый каплевидный нос, скрежетнул колесами по посадочной дорожке и остановился.

К космоботу неторопливо подполз огромный трейлер, присосался ребристым рукавом авторазгрузчика к люку под днищем.

Подали трап к носовой части корабля, открылась дверь пассажирского салона. Люди торопливо вставали на ступеньки эскалатора и замирали, чтобы вздохнуть полной грудью и убедиться, что наконец-то совершили посадку. Оказавшись на земле, они начинали безудержно улыбаться, притопывать, словно испытывая прочность бетонного аэродрома.

Молоденькая дежурная в голубом летном комбинезоне терпеливо ожидала их в тени под крылом космобота.
— Добро пожаловать на Анторг,— певуче произнесла она, когда последний пассажир сошел вниз, и улыбнулась. Восторженные от свежего, живого воздуха, упоительно синего неба над головой, настоящей травы, просунувшей озорные зеленые язычки в щели меж бетонных плит, пассажиры зааплодировали. Девушка смутилась, порозовела, отчего на ее лице еще заметнее выступили веснушки, с которыми не могла справиться никакая косметика. Призвав на помощь все свое самообладание, она скороговоркой докончила приготовленную речь:
— Прошу вас пройти за мной в здание аэропорта, оттуда после необходимых формальностей вы будете доставлены в отель «Турист», пока единственную гостиницу нашего пока единственного на Анторге города. В «Туристе» вас ознакомят с дальнейшей программой.

Девушка круто развернулась и, досадуя на себя за излишнюю застенчивость, зашагала в сторону приземистого прямоугольного здания с высокой башней. Согнувшись под тяжестью ручной клади, в которую, как водится испокон веков, были втиснуты самые тяжелые вещи, пассажиры суетливо устремились за ней.
— Гляди, вон те двое,— генеральный директор ткнул коротким пальцем в экран. Изображение вздрогнуло и подернулось серой пляшущей рябью помех. Директор раздраженно хлопнул по крышке монитора, и видимость восстановилась.—Вот так всегда, всем все делаешь, обо всех думаешь, а к себе вызвать мастера — руки не доходят.

Стас с деланным сочувствием хмыкнул. Вступление его насторожило. В колонии все знали про вечно разлаженный монитор в кабинете генерального директора и про его манеру начинать неприятный или щекотливый разговор с жалоб на «проклятый аппарат».

Сейчас экран директорского монитора показывал поле аэродрома, по которому нестройной толпой семенили за дежурной вновь прибывшие. На самом дальнем плане изображения виднелся краешек космобота, доставившего с рейсового корабля на орбите груз и пассажиров. Корабль по расписанию прилетал раз в полгода и задерживался всего на три дня, так что каждый прилет был для нескольких сот колонистов крупным событием. Начальники отделов ждали прибытия новых специалистов, исследователи надеялись, что придет давно заказанное оборудование, директор клуба несся со всех ног за долгожданным ящиком пусть не с последними-препоследними видеозаписями. Пока сновал туда-обратно космобот, спуская на планету контейнеры с грузом и поднимая на корабль добытую за шесть месяцев анторгитовую руду, пока колонисты разбирали посылки, зачитывались письмами от родных и знакомых и срочно готовили к отправке ответные послания, для транзитных пассажиров — специалистов, летевших на другие планеты,— устраивалась экскурсия по уникальному анторгскому заповеднику.

За организацию экскурсии отвечал Ларго, генеральный директор, он вообще отвечал за все на Анторге, кроме заповедника. За заповедник отвечал Стас. И потому ему, главному экологу планеты, приходилось откладывать все неотложные текущие дела и двое суток водить экскурсантов по окраине леса. Впрочем, на эту прогулку он мог отправить и своего заместителя, микробиолога Джима Горальски, но это все равно не избавляло его от самого неприятного: так называемой «беседы за «круглым столом». Правильнее было бы назвать эту беседу пыткой, пыткой вопросами. На большинство вопросов Стас не мог дать ответ, и слушатели понимающе переглядывались и сочувственно улыбались: мол, ясно, молодой парень, только из университета, все естественно... Стас внутренне закипал от их показного великодушия и никак не мог объяснить, что об Анторге он не знает почти ничего не потому, что только год назад окончил университет и прилетел сюда, а потому, что он первый эколог, когда-либо высаживавшийся на Анторг, и экологией Анторга никто — никто и никогда — до него не занимался.

Однако только из-за экскурсии Ларго вряд ли бы пригласил его к себе...
— Вот они,— снова, но уже осторожней жестикулируя, директор указал на экран,— здоровенный бородач и тот, лысый, толстый, рядом с ним. Видишь их?

Стас угрюмо кивнул. Он начал догадываться, к чему идет дело.

Директор заметил мрачное выражение его лица и решил не идти сразу в лобовую атаку. Он открыл холодильник, достал запотевшую банку с ананасовым соком, поставил перед Стасом.
— Пей. Хорошо в такую жару...— Словно желая показать, как ему душно, Ларго расстегнул вторую пуговицу на рубашке и гулко похлопал себя по широкой мохнатой груди. Стас особой жары не испытывал — стоял обычный теплый летний день — и потому подозрительно взглянул на директора.
— Да что ты в самом деле,— рассердился Ларго,— смотришь на меня, как на кого-то... Сам без году неделя на Анторге...

Ларго оборвал себя на полуслове, спохватившись.
— Нет, не подумай, претензий у меня к тебе нет. За дело ты взялся горячо, некоторым даже казалось, что слишком горячо... Но я тебя понял и поддержал. Народ тебя уважает, а кое-кто, говорят, и любит...

Директор игриво подмигнул, но Стас не отреагировал на намек и продолжал сидеть с каменным видом.
— Да, так вот. Обязанностей у тебя много: научная работа в лаборатории, изучение экологии заповедника плюс еще эти тургруппы...
— За тургруппы отвечаете вы, мы вам только помогаем. А главная моя задача — изучение и охрана окружающей среды, и не только заповедника, а всей планеты.
— Ну хорошо, хорошо. Не придирайся. Я сам требовал для Анторга статуса заповедника. И был очень доволен, когда узнал, что такое решение принято и к нам направляют эколога. Я прекрасно понимаю, как это непросто — изучать планету, ее природу почти с нуля. Поэтому, где могу, помогаю тебе. Но я хочу, чтоб и ты представлял, что значит быть генеральным директором.

Ларго запальчиво сунул руки в карманы брюк и принялся ходить по кабинету из угла в угол.
— У тебя забот — один заповедник, а у меня — вся колония. Растущая колония, молодая, развивающаяся. Через десять лет тут будут жить уже несколько тысяч человек. И это развитие я должен обеспечить всем необходимым: продуктами, материалами, энергией, аппаратурой. На меня наседают все — от моих же заместителей до рабочих-шахтеров и их жен. Нужно, нужно, нужно. Сегодня, вчера нужно. Собственные потребности мы пока обеспечиваем на тридцать процентов, и то уже хорошо, до ввода атомного реактора мы о таком и не мечтали. Ну ладно, прогресс прогрессом, сегодня самообеспечиваемся на треть, завтра — наполовину, а там, глядишь, и совсем заживем прекрасно. А где брать то, что требуется и чего у нас нет сейчас? Ага, с Земли, ты скажешь. Но рейс-то к нам ходит раз в полгода, и чаще ходить не станет — нет еще возможности чаще к нам ходить. И грузу нам положено только пятьсот тонн, поскольку корабль ждут как манны небесной не только на Анторге, но и еще на десятке планет в нашем секторе. Вот и покрутись тут! — Ларго достал из кармана платок и промокнул вспотевший лоб.

Стас с искренним на этот раз сочувствием хмыкнул.
— Улыбаешься? Тебе все нипочем.— Директор остановился, сел в кресло рядом со Стасом и доверительно положил ему руку на колено.— Давай поговорим серьезно. Люди, которых я тебе показал, чрезвычайно важные фигуры. Лысый, его зовут Виктор Бурлака, заведует грузоотправлениями с Земли в северо-западный сектор Галактики, где, как тебе известно, расположена некая планета Анторг. И от этого Бурлаки зависит, когда мы получим очередной груз: в срок или, если представится возможность, а такие возможности представляются, чуть раньше. Что для нас, сам понимаешь, небезразлично. Теперь второй, длинный, с бородой. Это Глен Грауфф, тоже с Земли. Он главврач Комитета по освоению новых планет. Все колонисты, вылетающие с Земли, проходят у него медкомиссию.— Заметив недоумение Стаса, Ларго встал и снова принялся ходить перед экраном монитора.— Ты думаешь, каждый, кто работает на Анторге, обладает богатырским здоровьем? Дудки! Добрую половину наших колонистов можно было не пропустить. И половину тех, кого забраковали, можно было отправить. У нашего главного энергетика искусственное легкое. Не бог весть что, но комиссия наверняка бы ему отказала. Если б не доктор Грауфф, который взял ответственность на себя. А убедил Грауффа я, доказал, что если энергетика, именно этого, а не какого-нибудь другого, не пришлют на Анторг, нам сидеть еще на голодном энергетическом пайке три года. Рамки физического здоровья можно слегка растянуть и в одну, и в другую сторону. Доктор Грауфф понял меня и пошел нам навстречу. И, я надеюсь, снова пойдет, если возникнет необходимость. Мой долг сделать так, чтобы эти двое остались довольны поездкой на Анторг. Мы им, в конце концов, просто многим обязаны...
— Что требуется от меня? — сухо прервал генерального директора Стас.
— Охота, Стас. Наши гости — страстные охотники. Я хочу, чтобы ты сводил их на охоту.
— Сожалею, но это невозможно. Пока у нас не будет хотя бы приблизительного представления о здешней экологии, я не могу дать разрешение на отстрел животных.

Ларго придвинулся к Стасу и взглянул ему прямо в глаза.
— Давай-ка вспомним, когда тебя прислали сюда...
— Уже вспоминали.
— Ах, да. Год назад. А сколько лет существует колония? Правильно, восемнадцать. А когда началась разработка анторгита? Снова верно, шесть лет назад. Нам тогда привезли две партии колонистов по сто тридцать человек, и население планеты сразу выросло вдвое. Полтыщи населения, из них четыре сотни молодых, здоровых, энергичных мужиков. Ты не догадываешься, дорогой главный эколог, какое у них было любимое развлечение?

Директор еще пристальнее вгляделся в Стаса и театрально отступил на шаг.
— Молчишь! Хорошо, я сам скажу. Они охотились, мой друг, охотились. Били и птицу и зверя. И сам я тоже грешен — постреливал иной раз в свободное время. А что прикажешь делать? Выпадет тебе редкий выходной, и до того хочется отдохнуть от всей этой беготни, лиц, которые постоянно вокруг и утром и вечером... Хватаешь рюкзачок, ружьишко — ив лес. А там красота, покой, зелень... Отдохнешь в лесу денек-другой, пару уточек подстрелишь — совсем по-другому себя чувствуешь.
— А как же Устав внеземных колоний? — механически, без особого энтузиазма спросил Стас. То, о чем говорил сейчас Ларго, было ему давно известно.
— Так и знал, что ты это скажешь.— Директор, словно гордясь своей проницательностью, торжествующе воздел к потолку палец, затем схватил со столика банку с соком, которую поставил для Стаса, откупорил ее и в два глотка осушил.— Да, ты прав. Устав запрещает охоту без согласования с экологом. Но эколога-то у нас до тебя не было. А я разве в состоянии уследить за всем, разобраться, что можно и что нельзя в этом чертовом лесу? Кажется, все почти как на Земле, а приглядишься повнимательней: так, да не совсем так. И не смотри на меня как на злодея, для того и требовал на Анторг эколога, чтобы в лесу навести порядок. Вот ты теперь его и наводи.
— Вот я его и навожу. Ларго устало поморщился.
— Стас, за эти годы на Анторге были убиты сотни животных, это печальный факт, но я не поверю, что еще несколько подстреленных уток повлияют на экологическое равновесие. Зато людям, живущим здесь, и тебе в их числе, это пустяковое нарушение может принести ощутимую пользу.
— Это все, что вы хотели мне сказать? — спросил Стас.
— Пока все.
— Тогда мне пора. Простите, Ларго, я не могу выполнить вашу просьбу. Всего доброго.

Стас резко поднялся из кресла, кивнул в спину отвернувшемуся к окну директору и вышел из кабинета.

От беседы с генеральным директором у Стаса остался какой-то странный и неприятный осадок. Чтобы отвлечься, Стас принялся разбираться у себя в рабочем столе, затем сходил пообедал в столовую, потом вернулся в лабораторию и попробовал читать, но мысли его по-прежнему вились вокруг утреннего разговора с Ларго. Он чувствовал свою правоту и в то же время не мог избавиться от непонятного ощущения, словно он был виноват в чем-то перед директором.

В дверь лаборатории негромко постучали.
— Да-да, войдите,— рассеянно пригласил Стас.

Дверь открылась, и Стас увидел, что на пороге лаборатории стоит незнакомая черноглазая девушка с короткой темной косой.
— Мне нужен главный эколог Кирсанов,— сказала она, улыбаясь.
— Я — Кирсанов.
— Тогда здравствуйте. Наташа Сергиенко.— Девушка решительно протянула ему руку.
— Стас. Здравствуйте, Наташа,— он не без удовольствия пожал мягкую теплую ладонь.— Чем могу быть вам полезен?
— Нет, это я чем могу быть вам полезна?
— То есть как...— оторопело пробормотал Стас.
— А очень просто,— довольная произведенным эффектом, объявила Наташа.— Я биохимик, прилетела сегодня утром, думала, буду работать в хим-лаборатории при шахте, а в отделе кадров мне говорят: идите в лабораторию экологии, там вас давно ждут. Ждали?
— Да, ждали, конечно,— совсем растерялся Стас,— нам очень нужен биохимик...
— Тогда вводите меня в курс дела,— потребовала Наташа.

...Через час Стас знал о новой сотруднице все, был очарован ею и благодарил судьбу за такой неожиданный и приятный подарок: он действительно подавал заявку на биохимика плюс еще трех специалистов, однако в ближайшие год-два ни одного человека получить не рассчитывал: слишком велик был в колонии голод на людей. И в первую очередь специалистами обеспечивали шахту, поскольку экономическое развитие их городка зависело прежде всего от добычи анторгита.

Показав Наташе лабораторию, Стас предложил девушке посмотреть их сад.
— У вас есть сад? — удивилась она.
— Собственно, это не совсем сад. Просто наша лаборатория стоит на южной окраине города, лес начинается километрах в трех отсюда, зато кустарники, подлесок подходят буквально к нашим стенам. Опасного для человека в здешней природе пока ничего, слава богу, не обнаружено, и мы против такого близкого соседства не возражаем. Так даже удобней вести исследования.

Они вышли через двери с обратной стороны сборного домика, служившего помещением для лаборатории и часто жильем для ее сотрудников. Повсюду тянулись заросли густо переплетенных кустов, похожих на сибирский стланик.

Кое-где среди зелени листьев проглядывали некрупные белые и бледно-розовые соцветия.
— Сейчас я вас кое с кем познакомлю. Ксют, пойди сюда, Ксют! — позвал Стас.

В кустах что-то гукнуло, шумно заворочалось, треща ветками, и на дворик перед эколабораторией выскочила обезьяна.
— Иди сюда, мой хороший, давай, давай! — Стас вынул из кармана припасенное яблоко и протянул животному.
— Ой! — воскликнула Наташа.— Да это же настоящий шимпанзе!

Ловко перебирая короткими задними и непомерно длинными и мощными передними лапами, существо подскочило к Стасу и уж совсем по-обезьяньи выхватило у него угощение.

И только когда животное открыло рот, чтобы съесть лакомство, стало видно, что это вовсе не земной шимпанзе. В продолговатой пасти не было ни клыков, ни вообще каких-либо зубов. Вместо них под мясистыми губами открылись четыре челюсти, две верхние и две нижние; они напоминали костяной конус, продольно распиленный на четыре равные части. Взяв на всякий случай Стаса за рукав, Наташа завороженно наблюдала, как челюсти раскрылись, словно раздвинулись губки тисков, существо сунуло в образовавшуюся щель яблоко и принялось энергично жевать, двигая челюстями вперед-назад, причем все четыре челюсти двигались относительно одна другой совершенно асинхронно.
— Вы его не бойтесь, Наташа. Ксют у нас хороший, правда, Ксют? — Стас погладил животное, оно довольно хрюкнуло, сомкнуло губы и вновь стало почти неотличимо от обычной земной обезьяны.— Если хотите, можете его погладить.

Наташа робко протянула ладонь, провела по длинной шерсти. Шерсть оказалась жесткой, свалявшейся. Наташа отдернула руку и украдкой от Стаса обтерла ее о брюки.
— Нет, все же он какой-то...
— Ну вот, почему мы так устроены? — огорчился Стас.— Хотим, чтобы все было «по образу и подобию». Какой тут, к черту, контакт! Этот противный, этот скользкий, этот мерзкий... Даже Ксют — вроде совсем по виду обезьяна — все ему сначала: «Ах, какой милый! Ах, какой забавный!» А как увидят, что жует он не поперек, а вдоль — все, конец восторгам.
— Не сердитесь, Стас.— Наташа виновато заглянула ему в глаза.— Он мне нравится.

Девушка, очаровательно сморщив носик, уже смелее погладила обезьяну по голове.
— Я рада, Стас, что буду работать у вас, а не на шахте, хоть и потратила полгода на курс по анторгиту.
— Как, вы приехали по целевому запросу с шахты?
— Ну да, конечно. Но теперь очень довольна, что обстоятельства распорядились по-другому...

До Стаса вдруг дошло, что по-другому распорядились не обстоятельства. Приказать начальнику шахты отдать кому-то специально выписанного с Земли биохимика мог только Ларго. Стас понял, что попался в ловушку: он должен был либо выполнить просьбу Ларго, либо отослать девушку назад. Если бы он догадался обо всем в первый момент, возможно, он бы и решился отказаться от биохимика. Но не теперь. Стас подумал, насколько генеральный директор хитрее и опытнее его...
— А, Стас! — Генеральный директор изобразил голосом приятное изумление.— Какие новости?
— Мои условия,— Стас разъяренно задышал в трубку,— охота по всем правилам, безоговорочная дисциплина, оружие гладкоствольное, по две утки на человека.
— Конечно, Стас, как скажешь,— поспешил согласиться Ларго.
— Пусть ждут меня к шести утра внизу, в гостинице. Все.

Шелестя по сочной луговой траве, рафт — вездеход на воздушной подушке — пересек поляну и мягко опустился у самых деревьев. Распахнулась дверца, оттуда один за другим вылетели три объемистых рюкзака. Следом из кабины выпрыгнул Стас, в высоких шнурованных ботинках, комбинезоне цвета хаки, с узкой плоской кобурой на правом бедре.

За Стасом на поляну колобком выкатился лысый грузоотправитель.
— Виктор, ружья принимай,— раздался из кабины гулкий бас главврача. Передав Бурлаке потертые кожаные чехлы, он перебросил через подножку длинные ноги и упруго соскочил на землю. Огляделся.— Да, красиво. А тебе как, Виктор?
— Благодать! — восторженно хлопнул себя по ляжкам Бурлака.— В точности, как у нас под Рязанью: и трава та же, и лес почти такой. И зверье все, говорят, похоже, верно, Стас?
— Похоже,— угрюмо кивнул Стас. Он сунул руку в кабину рафта, нащупал на панели нужный тумблер, включил.— Радиомаяк. Проверьте, ничего не забыли?

Его спутники отрицательно покачали головами, удрученные сухим тоном эколога. Стасу стало неловко за свою мрачность, и он решил их приободрить.
— Что ж, раз так...— он с силой захлопнул дверцу,— то с началом сафари вас. Отсюда пойдем пешком. До реки неблизко, километров двадцать пять, выдержите?

«Важные фигуры» обрадовались как школьники, к которым впервые по-дружески обратился строгий учитель.
— Выдержим! Мы народ бывалый!
— Ну, раз бывалый, то в путь! — Стас подмигнул им, забросил за плечи рюкзак и шагнул в лес.

Лес действительно был поразительно похож на земной. Тянули наперегонки к солнцу свои зеленые кроны деревья; узлами и морщинами колдобилась на стволах потресканная шершавая кора; выглядывали из грунта толстые упругие пальцы корневищ. Пахло то ли сырой древесиной, то ли грибами. А под ногами похрустывал лесной мусор.

Идти было нетрудно, лес оказался не слишком густым, почва — достаточно сухой и твердой, и большую половину пути они прошли без остановок, время от времени перебрасываясь шутками, короткими замечаниями. Потом стало жарко, и разговоры прекратились. Рюкзаки, до сих пор почти не ощущавшиеся, заметно потяжелели.

Стас подумал, что пока его экскурсанты держатся хорошо. Похоже, оба были действительно неплохими ходоками, умели и пошутить и помолчать когда надо. Ни один из них не спросил, далеко ли еще,— значит, умеют, хоть и начальники, быть ведомыми. Неплохие ребята. Если б не эти обстоятельства, он мог бы с ними, пожалуй, подружиться. Черт, и зачем он только согласился. Ну, не лежит сердце к этой вынужденной охоте, и все тут. Как себя убеждал: мол, ничего страшного, парой уток меньше станет — их до него десятками отстреливали. И, несмотря на все самоуговоры, все же чувствовал себя отвратительно. Почему, он знал: он нарушил свой служебный долг — вместо того чтобы охранять, вел убивать.

Когда за очередной, наверное стомиллионной, на их пути поляной блеснуло голубое лезвие реки, Стас не то прохрипел, не то прокашлял: «Пришли...»

Не изображая больше неутомимых, Грауфф и Бурлака сбросили рюкзаки и тут же растянулись где стояли. Стас улегся под дерево, ноги закинул на свой рюкзак, а голову пристроил на корневище. Все трое лежали и молчали, наслаждаясь ощущением удивительной легкости в теле, сравнимой разве что с ощущением невесомости.

Полностью расслабившись, Стас каждой клеточкой впитывал благодатный кислород, который весело и горячо разносила по телу кровь, до этого стиснутая в сосудах перенапряженными мышцами. Его подопечные лежали с закрытыми глазами и блаженно сопели. Лица заострились, осунулись. У Грауффа борода начала расползаться по щекам седоватой щетиной. На лбу у Бурлаки чернели потеки — видно, размазал грязными руками пот.

Стас встал на ноги, и по спине прокатилась волна болезненной и в то же время истомно приятной усталости.

Он рывком распустил узел на рюкзаке, запустил в него руку, извлек пакет с палаткой. Достал из кармашка короткий шланг. Надувать палатку в одиночку было неудобно, но Стас, поколебавшись секунду, решил дать своим подопечным отдохнуть. Вскоре на небольшом пригорке, за которым анторгский лес обрывался, галантно пропуская гибкую, а тугих округлостях излучин речку, заколыхал оранжевыми стенами пятигранный шатер.

Откинув клапан двери, Стас опустился коленями на край надувного пола и с удовольствием огляделся. В палатке было не слишком просторно, она еще не успела проветриться, и внутри слегка пахло сыростью и пластмассой, однако Стас чувствовал, что на душе стало легче. Нет, не потому, что теперь можно было укрыться от непогоды или опасности: прогноз на ближайшую неделю превосходный, а крупных хищников в лесу никто никогда не встречал. Стас подумал, что то скорее инстинктивная, от далеких предков унаследованная тяга к жилищу — пусть самому маленькому, самому утлому,— но все же со стенами и крышей над головой.

— Вам помочь, Стас? — просунув в палатку лысую голову, осведомился Бурлака.— Ага. Сейчас я затащу вещи. А Глен тем временем приготовит поужинать.

Солнце окунуло в реку темно-красный бок, в лесу уже наступала ночь, но на поляне перед палаткой было светло и уютно. На расстеленном листе бумаги лежала горка бутербродов, фрукты, стояла захваченная предусмотрительным Бурлакой плоская бутылочка аль-дебаранского ликера. Бутерброды были свежими, ликер — ароматным, а Стас продолжал испытывать скованность, мысль о запретной охоте подтачивала настроение въедливым червячком.
— На Фарголе мне однажды довелось охотиться на трекаба,— вспоминал, удобно облокотившись на полупустой рюкзак, Бурлака.— Вы видели трекаба, Стас?
— Только в учебных фильмах.— Перед глазами у Стаса всплыло жуткое существо, похожее на сросшихся по всей длине трех питонов, на коротких когтистых лапах и с тигриными клыками в пастях. От отвращения Стаса передернуло.
— Вот-вот. Меня так же передернуло, и первый выстрел я промазал. И второй тоже.
— Далеко бил? — поинтересовался Грауфф.
— Да не то чтобы очень. Метров с шестидесяти. Из гладкоствольной дальше бесполезно. Вы знаете, Стас, у нас с Гленом принцип — охотиться только с охотничьими ружьями.
— Ас другими и нельзя,— буркнул Стас.
— Ну, тоже скажете, «нельзя»,— Бурлака махнул рукой.— Сплошь и рядом палят из карабинов. Да что там карабинов, из станнеров стреляют. Чтоб шкуру не попортить. Так вот, отдуплетился я, перезаряжаю, а трекаб на меня на своих крокодильих ножках как конь хороший несется. Едва успел я еще выстрелить, а он уже в пяти шагах. Конституция у меня, сами видите, не гимнастическая, но на дерево я взлетел как молодой павиан. Уселся на ветку покрепче, вниз поглядел: там она, тварь эта трехглавая, стоит под деревом и на меня смотрит. А взгляд такой, что обнял я дерево, а в голове только одна мысль, как жилочка, бьется: умеют трекабы по деревьям лазить или нет...
— А что ж не стреляли? — с любопытством спросил Стас.
— Так выронил я ружье со страху,— весело пояснил Бурлака.— И сумку, где рация была, тоже на земле бросил. Оно, пожалуй, и к лучшему, а то мог не успеть на дерево залезть.— Он снова замолчал, выбрал себе бутерброд и с преувеличенным аппетитом вгрызся в него зубами, явно добиваясь от слушателей вопроса.

Грауфф, чтобы поддразнить приятеля, молчал, забавляясь его ораторскими хитростями. Но Стас клюнул, ему хотелось узнать, чем кончилось необычное приключение. К великому удовольствию Бурлаки, он спросил:
— Ну, а что же потом?
— Потом, молодой человек,— Бурлака выкатил на Стаса глаза,— я двое суток провел на дереве, а трекаб под деревом. А когда я уже созрел, чтобы падать вниз, трекаб испустил дух. Оказалось, последним выстрелом я его все-таки зацепил...

Он убрал вдруг с лица драматическое выражение и расхохотался. Вместе с ним рассмеялись Стас и Глен Грауфф.
— Давайте выпьем, Стас,— предложил врач. Стас кивнул. Грауфф разлил ликер в круглые колпачки от фляг.— Виктор сам не представляет, каким сокровищем владеет. Этот напиток настаивается на знаменитой альдебаранской улитке. Считается, нервные клетки не восстанавливаются. Но этот ликер восстанавливает решительно все.

Стас снова рассмеялся.
— Ну, слава богу,— похлопал его по плечу Бурлака.— А я уж боялся, вы нас возненавидели навеки.

Стас почувствовал, что краснеет.
— Да что вы, право. При чем тут...
— Не надо, не надо, молодой человек. Я все понимаю. У вас свое дело, вы преданы ему. И правильно. Каждый должен любить свою работу, иначе он бесполезен, а часто и вреден. В молодости, когда позволяло здоровье, Глен был хирургом, а я штурманом фотонных кораблей, и мы не верили, что сможем когда-либо полюбить другую работу. Но изменились обстоятельства, и сегодня любимое дело Глена — обеспечивать внеземные колонии необходимыми людьми, мое — необходимыми грузами. А ваше любимое дело, Стас,— природа, окружающая среда, ее охрана, экология... Так?
— Так...
— И вот появляются два каких-то типа, перед которыми заискивает начальство, и требуют, чтобы их — без путевки, в нарушение всех правил — вели в заповедный лес убивать животных. Так?
— Так...
— Нет, не так! Во-первых, мы ничего не требовали, ваш Ларго сам пригласил нас на охоту. По-вашему, нам надо было отказаться? Фыркнуть негодующе? Да вы знаете, что такое охота? Охота — это страсть, это болезнь, если хотите, но болезнь полезная, оздоравливающая организм, восстанавливающая его, как воздух свежий, как настой женьшеня, как этот ликер. Тот, кто болен охотой, чувствует себя уверенным, жизнеспособным, сильным. Он чувствует себя мужчиной. Я занимаюсь охотой с восемнадцати лет и могу сказать, что лучшие минуты моей жизни — за пультом фотонного корабля и на охоте. Я побывал на десятках планет и почти всюду, где есть дикие звери, охотился. Иногда по путевке, чаще — нет, просто по договоренности с местным начальством. И никогда не считал себя варваром, убийцей, врагом живого. Я люблю природу не меньше вас и понимаю ее, смею думать, не хуже. Ни в земных лесах, ни в джунглях других планет я не чувствую себя чуждым, посторонним элементом, а это значит, я сливаюсь с природой и становлюсь ее неотъемлемой частью. В масштабе вселенной. Вот что дает мне охота...
— Но ведь можно и не убивать...

— Э-э, нет! Хотим мы или нет, но природа — это круговорот смертей, который регулирует и качество и количество. Конечно, человек в состоянии нанести природе непоправимый урон, но хищничества сейчас никто не допустит. А подстрелить зайца или оленя — смешно говорить об этом. Их с таким же успехом мог завтра задрать леопард. Зато, когда я вхожу в лес с ружьем, я сам погружаюсь в этот круговорот и знаю, что ищу свою добычу или, может быть, стану добычей более умелого зверя. Так и только так можно достичь полного соединения с природой. А у вас-то, Стас, на кого мы идем охотиться? Всего-навсего на уток. Мне рассказывали, их тут тучи. Каждый сезон они гибнут тысячами и возрождаются десятками тысяч. Неужели вы как эколог можете предположить, что несколько водоплавающих скажутся на природном равновесии планеты?

— Нет, Виктор, ты не совсем прав,— вступил в разговор Грауфф.— Если все так будут рассуждать, один убьет десяток уток, другой — десяток, и неизвестно, что останется через несколько лет. Потому и объявили тут заповедник. И вовремя: народу в колонии уже под тысячу. Но, молодой человек,— он ткнул пальцем в сторону Стаса,— бывают в жизни ситуации, когда правила приходится нарушать. И разрешить сделать из хорошего правила хорошее исключение может нам только наша совесть. Впрочем, иногда роль совести берет на себя начальство. Вам, Стас, не хотелось делать для нас исключение, но все же вы послушали начальника...

— Эколог не подчинен генеральному директору,— счел нужным вставить Стас.
— И тем не менее вы сделали, как он хотел. Потому что понимаете: Ларго лучше вас может судить о целесообразности некоторых моментов. Стас, вам еще много лет работать на Анторге, и поверьте мне, вам еще не раз придется водить в этот лес гостей с ружьями. Но будет это нечасто, и потому впишется в экологические рамки...

Стас слушал добродушное рокотание Грауффа, веселый бойкий говорок Бурлаки, и то ли сказывалась усталость после долгого перехода, то ли вкусный, сытный ужин, но эта их незаконная охота виделась ему не в столь уж неприглядном свете. Вторя доводам собеседников, он убеждал себя, что и впрямь десяток уток для заповедника ничего не значат, а Ларго думает об интересах всей колонии, и маленькое нарушение правил вовсе не нарушение, а своего рода дипломатия... Мысль понравилась Стасу: конечно, он повел их на охоту из дипломатических соображений.

Было еще совсем темно, когда охотники покинули палатку и двинулись к берегу. Ночь стояла черная и теплая. Слабо шелестели листья, откликаясь на едва колышущий воздух ветерок. Пахло сонным предрассветным лесом, рекой и еще чем-то, казавшимся Бурлаке таким знакомым, земным. Однако вспомнить, что это был за запах, никак не удавалось.

Дойдя до воды, Грауфф и Бурлака надули каждый сам себе легкие, почти круглой формы лодочки. Шепотом пожелав друг другу удачи, они разъехались. Заранее было условлено, что Бурлака поедет налево, к кустистому островку, а Грауфф встанет в заросшем тиной заливе справа. Стас охотиться и не думал, он сказал, что будет собирать образцы водорослей неподалеку от лагеря.

Сделав несколько гребков веслами, похожими на теннисные ракетки, Бурлака обернулся, но темнота уже растворила и его спутников, и берега, и саму реку...

Ночь никак не хотела уходить, отдавать слившиеся в тугую черную бесконечность небо, воду, лес, и словно слышалось в воздухе, как перекатываются могучие, невидимые мышцы тьмы, изо всех сил тщащиеся удержать солнце за горизонтом. Но вот ночь начала уставать, и стали таять, как снежинки на теплой земле, в посветлевшем небе звезды, осторожно легли на воду первые, едва заметные блики; расплывчато, словно проявляясь на фотобумаге, из ниоткуда возникли контуры леса. В зарослях надсадно закрякала утка, ей тут же отозвалась другая, побасовитей, потом в разговор включился третий голос, и вдруг весь берег, вся река взорвались тысячеголосым хором, поющим, щелкающим, квакающим...

Ошеломленный этим неожиданным концертом, Бурлака замер, сжав в руках ружье, и до рези напряг глаза, силясь разглядеть на воде хоть одного из невидимых участников. Что-то со свистом пронеслось над лодкой. Он быстро перевел взгляд вверх, но было еще слишком темно. Тени, почти призрачные силуэты появлялись и исчезали прежде, чем он успевал вскинуть ружье. Рано, уговаривал он себя, еще слишком рано. Бесполезно пока стрелять. Вдалеке будто стукнул кто-то обухом по дуплистому стволу. «Ну вот,— подумал Бурлака,— Глен уже стреляет. Убил, наверное. Всегда ему везет!» Прямо над головой у него зашелестели крылья. Не пытаясь целиться, Бурлака выстрелил навскидку и прислушался, не раздастся ли всплеск падающей птицы. Но только эхо прокатилось по воде, ударилось о лесную стену и вернулось обратно слабым отзвуком. Промазал!

Неудача несколько охладила Бурлаку. Он решил больше не стрелять, пока не развиднеется как следует.

Светало теперь уже быстро, день неудержимо теснил ночь, заставляя ее бледнеть. Птиц по-прежнему летало много, но Бурлака уже мог разглядеть, что в большинстве своем это мелкота: длинноклювые птахи, похожие на куликов. Тратить свою «квоту» на этих мух он не собирался. Другое дело — знаменитая анторгская утка. Прославили ее два замечательных качества. Во-первых, она была бесценным охотничьим трофеем благодаря своему оперению. Пестрое, яркое, долго не теряющее своей окраски, оно обладает свойством при инфракрасной подсветке светиться в темноте всеми цветами радуги. Считанные охотники могут похвастаться тем, что в гостиной у них висит чучело анторгской утки. Во-вторых, по рассказам знатоков, мясо анторгской утки — сказочный деликатес, оно сочетает в себе сочность и белизну курицы, нежность и аромат тропических фруктов и ни с чем не сравнимый, пьянящий вкус лесной дичи.

Бурлака вспомнил свою коллекцию, собранную с тщательностью и любовью за три десятка лет.

Мысли его прервал свист крыльев. Было уже совсем светло, и Бурлака отчетливо увидел, как прямо на него, шумно рассекая воздух, углом летят четыре крупных анторгских утки. Он затаил дыхание, палец лег на спусковой крючок: еще немного, и они будут над ним. Однако утки заметили лодку и в последний момент повернули к правому берегу. Не перестраиваясь, все так же — одна позади и несколько левей предыдущей — птицы выполнили разворот быстро и плавно, с синхронностью спортивных космояхт. Однако та, что летела последней, в результате маневра оказалась от охотника на расстоянии выстрела. Бурлака вновь ощутил в груди знакомый холодок — на этот раз, в предчувствии удачи, не спеша поднял ружье.

Утка словно ударилась с разгона о невидимую преграду. Завалившись на бок, она стала падать. Хищно чавкнула река, принимая сбитую птицу, и заплескала под здоровым крылом, которым утка судорожно пыталась отгрести к ближайшему кусту. Бурлака было прицелился, чтобы добить ее, но тут утка обмякла, уронила голову в воду, хлопанье крыла перешло в слабое подрагивание.

Бурлака удовлетворенно опустил ружье, отвязал лодку и неторопливо поплыл к добыче. «Хороша,— думал Бурлака, глядя на зелено-фиолетовый комок на воде.— Больше нашего гуся будет. А крылья, крылья-то какие!» Ему уже виделось переливающееся внеземной палитрой чучело, радостные восторги жены, уважительные поздравления гостей.

Неожиданно, когда до утки оставалось всего несколько метров, рядом с ней из воды вынырнула чуть приплюснутая крысиная мордочка с маленькими мохнатыми ушками. Головка огляделась и сразу же скрылась, на ее месте проструился лоснящийся иссиня-черный бок, махнул, будто разметая за собой рябь, окладистый пушистый хвост. Зверек показался и исчез, и только тут до Бурлаки дошло, что вместе с хищником исчезла с поверхности убитая утка.
— Стой, куда! Да что же это? — забормотал Бурлака, растерянно вглядываясь в разбегающиеся по воде круги.— Это же надо, из-под носа... Так провести! — Растерянность сменилась веселостью.— Ну, негодник. В жизни не видел такого нахальства. Поохотились...

Вдалеке глухо кашлянуло ружье Грауффа. Бурлака прислушался, но второго выстрела не последовало. Значит, убил. Второй раз обычно стреляют вдогонку после первого промаха и снова мажут. Он поймал себя на том, что испытывает легкую досаду — у Глена, судя по всему, уже пара уток есть, а у него ни одной. Бурлака представил себе, как доволен будет мальчишка-эколог, если он вернется пустой. А Глен, с его первобытным юмором, обязательно ляпнет что-нибудь вроде «стрелять надо уметь»...

Бурлака застыл, различив в утреннем, уже подкрашенном рассветом воздухе знакомый посвист.

Над островком показалась стайка уток. Они летели с большой скоростью на предельной для охотничьего ружья высоте. Бурлака поймал на мушку первую, дал упреждение в два корпуса и спустил курок. Как подстегнутая кнутом, стая резко взмыла вверх, а та утка, в которую стрелял Бурлака, застыла на миг в воздухе, потом вдруг, словно лишившись опоры под крыльями, закувыркалась и камнем рухнула в воду.

На этот раз Бурлака решил поспешить и погнал лодку к добыче резкими, энергичными гребками.

Раздался всплеск. На поверхности снова появилась та же черная меховая спина и устремилась к его утке. Состязаться утлой надувной лодчонке с речным хищником было бесполезно.

— Кыш, проклятая! — заорал Бурлака, изо всех сил хлопая по воде весла-

Спина быстро приближалась к убитой им утке.

— Ах, ты так! — Бурлака в отчаянии бросил весла и схватил ружье.— Тогда получай!

По воде вокруг плывущего зверька туго хлестнула дробь. Зверек крутанулся волчком, словно пытаясь ухватить себя за длинный хвост, и перевернулся вверх нежно-желтым брюхом.

Грауфф уже давно взял двух положенных ему уток и вернулся к Стасу. Они молча сидели рядом, отложив ружья, и с наслаждением глядели на реку, вбирая в себя ее непрозрачную, зеркальную чистоту так же, как и река вобрала в себя деревья и кусты по берегам, розово-голубое небо и их самих. Отражение все время подрагивало, то хмурясь непрошено набежавшему ветерку, то закручиваясь в веселых, из ниоткуда возникающих водоворотиках, то рябью разбегаясь в разные стороны под ударом тяжелого рыбьего хвоста и серебристым дождиком выплеснувших из воды мальков. Время от времени на реку серыми планерами ложились скользящие тени, и тогда они поднимали головы и глядели на стаи длинношеих птиц. В некоторых Грауфф узнавал анторгских уток, но большинство других, хотя и удивительно напоминавших земных птиц, были ему незнакомы.
— Вы знаете, что это за птицы, Стас? — поинтересовался он.
— В основном водоплавающие. Больше всего здесь уток, но водятся и фламинго, пеликаны, цапли, журавли. То есть не настоящие, конечно, а их, если так можно выразиться, анторгские аналоги.
— Это невероятно,— покачал головой Грауфф,— за сотни световых лет от Земли встретить ее почти что близнеца. Невероятно.
— Что ж такого невероятного? — возразил Стас.— Органическая жизнь развивается в миллиардах миров, и пути ее развития бесконечно разнообразны. А в бесконечности вероятны и очень схожие модели эволюции. Может быть, даже идентичные. Но если Анторг и брат Земли, то не родной, а много-многоюродный.
— И все же я должен признаться, что ни на одной еще планете не чувствовал себя так уверенно, по-домашнему, как здесь...
— Сходство, Глен, в основном внешнее. Возьмите тех же уток. Нам известно, что они водоплавающие, пернатые, держатся стаями. Еще, что они съедобны и что из них выходят роскошные чучела. Это я вам затем сказал, Глен, чтоб вы поняли, что мы почти ничего не знаем об экологии Анторга. Хотя уже активно в нее включились. Так почему-то получается всегда. Сначала мы проникаем в среду, ломая при этом какие-то устоявшиеся связи и создавая новые, а уж потом начинаем изучать ее. К счастью, экологические системы достаточно гибки и выдерживают в большинстве случаев разумное вмешательство. Точнее, вмешательство до определенных разумных пределов. Но где эти пределы? Кто определит их для конкретного экоцентра, который, кстати, никогда не бывает замкнутым полностью?
— Да, я понимаю вас,— задумчиво произнес Грауфф, провожая взглядом стаю белых длинноклювых птиц.— На родной планете нам потребовались сотни лет, чтобы перестать пилить под собой сук...
— И еще сотни лет,— подхватил Стас,— чтобы осторожно вернуть к жизни то, что еще можно было спасти, и установить наконец с природой долгожданные «разумные отношения». Понадобилась для этого ни много ни мало вся научная и техническая мощь Земли. А чем располагаем мы в малых колониях? Что есть у нас? Полевая лаборатория, пять-шесть специалистов и право выписывать на экологические нужды полтонны оборудования в год.
— Но человечество обживает и исследует сотни планет. Вы же понимаете, что сразу всюду создать полноценные научные центры невозможно.

— Объективно мне это ясно. Но на практике получается, что, пока колония на планете не станет достаточно развитой и автономной, экология вынуждена тянуться позади экономики. Первобытные люди брали от природы все, что могли, чтобы выжить, приспособиться. Мы тоже сейчас на положении первобытных, мы тоже первые, и, чтобы приспособиться, нам тоже надо брать у природы. Однако между нами есть существенная разница: те первобытные были слабее природы, они отщипывали от нее по крохам, пока не осмелели; мы же — смелые, вооружены опытом и знаниями тысяч поколений и можем сделать с анторгской природой все, что угодно. Да, я понимаю, чем скорей будет создана на Анторге экономическая база, тем больше средств и сил колония позволит отдать экологическим исследованиям. Но поймите, каково мне сейчас: вырубают дерево, а я не знаю, какие птицы и насекомые питаются его плодами или листьями; выкорчевывается кустарник, а я не знаю, какие животные лишились укрытия; бульдозер срезает слой почвы, а я не знаю, чьи норы заваливает его нож...

— Стас, будьте справедливы.— Грауфф успокаивающе хлопнул Стаса по колену.— Работы ведутся на ничтожной площади. Живую природу не изгоняют, а только просят слегка потесниться.
— Вот она и «потесняется». Раньше, говорят, пятнистые лоси выходили прямо к строительным площадкам, обезьяны брали корм из рук. А теперь? Даже утки, завидев человека, облетают его стороной.
— Ох, и дались вам эти утки. Ну, скажите, вот убили мы четыре утки, я две и Виктор две, если он, конечно, не мазал все утро...
— И не надейтесь, он не мазал! — с торжественным возгласом появился из-за кустов Бурлака. В одной руке он держал за ложу ружье и роскошную анторгскую утку. Другой рукой, поднятой с усилием на уровень розовых, расплывшихся в улыбке щек, Бурлака сжимал задние лапы похожего на выдру речного зверька. Упругий жесткий мех еще поблескивал непросохшими капельками воды и крови, маленькие глазки тускло застыли за полупрозрачной пленкой век.

— Вот как надо охотиться! — радостно повторил Бурлака и осекся, увидев выражение лица эколога. Улыбка медленно сползла с его губ. Он перевел взгляд на Грауффа, но и у того лицо точно окаменело.
— Что это, Виктор? — глухим голосом спросил доктор.
— Да черт ее знает, тварь какая-то. Уток... Она у меня уток таскала... Прямо из-под носа... Вы что, ребята?

Стас поднялся с земли, медленно отряхнул комбинезон и сделал шаг в сторону Бурлаки. Тот невольно попятился.
— Стас, поверьте, он сам лез... Утку сбитую утащил...
— Кто вам позволил? — раздельно, почти по слогам, произнес Стас.

Бурлака уже справился с первым замешательством и попытался перехватить инициативу.
— Да что вы, в самом-то деле,— деланно оскорбился он.— Что ж мне, по-вашему, смотреть, как моих уток жрет какая-то крыса? И потом, она вам может пригодиться, возьмите ее в лабораторию, сами говорили, образцов не хватает...
— Отдайте ружье,— тихо потребовал Стас.

Бурлака изумленно вытаращил глаза.
— Вы в своем уме, юноша? Вы понимаете, что говорите?
— Стас, может быть, так не надо? — попробовал вмешаться Грауфф.— Конечно, Виктор виноват, когда мы вернемся, я с ним поговорю. Обещаю...

Стас резко повернулся лицом к доктору.
— Обещаете?! Я наслушался ваших обещаний: «по правилам», «не больше нормы», «только уток»... С меня хватит. Вы были штурманом в свое время, Бурлака. Надеюсь, еще не совсем забыли, что такое дисциплина. Как главный эколог Анторга приказываю отдать оружие.

Нехотя, со скорбно-мученическим видом Бурлака протянул двухстволку.

Стас переломил стволы, убедился, что патронники пустые, и, закинув ружье за плечо, быстро зашагал в сторону лагеря.

У самой палатки его нагнал Грауфф. Вдвоем они быстро выдавили из полостей газ, сложили ткань в аккуратный прямоугольный тючок, упаковали рюкзаки. У Бурлаки рюкзак получился самым объемистым, ему пришлось запихнуть туда и контейнер с убитым зверем. Почти не разговаривая, сели поесть перед дорогой. На душе у всех троих было тягостно.
— Послушайте, друзья,— сказал Грауфф,— неужели мы вот так закончим нашу охоту? Из-за одного-единственного зверька...

— Да поймите вы, наконец,— взорвался Стас,— что он, может, и вправду был один-единственный. Я никогда не встречал таких, не слышал о них. Об этом животном я ничего — вы слышите,— ни-че-го не знаю. Зато знаю, что никто не знает, как часто и каким образом анторгские животные размножаются. Мы восемнадцать лет на этой планете, и никто еще ни разу не видел беременной самки, и самки вообще, поскольку у них нет самок и самцов, а есть одинаковые стерильные взрослые особи, и никто не видел новорожденных детенышей, или птенцов, или яиц, или куколок, а это значит, они размножаются очень редко, и потому не исключено, что целый вид может состоять всего из нескольких особей, а может только из одной, и что, если именно такую особь вы сегодня, развлекаясь, убили?

Стас перевел дух после своей тирады, обвел взглядом притихших охотников.
— Все, двинулись,— скомандовал он и взялся за лямку рюкзака.

Некоторое время они шли молча, держась друг от друга на расстоянии, и только треск ветвей позади говорил Стасу, что его «экскурсанты» не отстали.

Злость в нем уже поостыла, и теперь, отмеряя шаг за шагом по зеленому редколесью, Стас размышлял, как быть дальше с Бурлакой. Конечно, писать жалобу в Общество охотников он не станет, но припугнуть его будет не лишним. А за компанию с ним и Ларго. Чтобы раз и навсегда покончить со «спецпрогулками»...

Ход его мыслей прервал возглас Бурлаки, в котором явственно слышалось смешанное с ужасом изумление.
— Стас, Глен! Что это? Быстрее сюда!

Когда Стас подбежал, Бурлака и Грауфф плечо к плечу стояли на небольшой травянистой поляне и, застыв на месте, смотрели на что-то, скрытое их спинами. Стас нетерпеливо протиснулся между ними и замер, пораженный увиденным.

На поляне, поперек высокого корневища, словно переломившись о него, мордой вверх лежал большой, той же породы, что и Ксют, шимпанзе. Грудь его от диафрагмы до горла была вскрыта, будто ее пропахал какой-то плуг. Из раны торчали белесые концы ребер, трава вокруг была забрызгана уже запекшейся кровью. Над мертвым животным озабоченно гудел рой крупных, как пчелы, мух.

Окончание следует

Просмотров: 4148