Работа для Ананда

01 июля 1982 года, 00:00

Работа для АнандаПервого маврикийца, которого я встретил, звали Ананд. В Москве, в Шереметьеве, в пасмурный зимний день мела метель, и не было уверенности, что самолет вылетит по расписанию.

— Вы летите до Маврикия? — спросил меня смуглый молодой человек с правильными чертами лица. Я заметил, что он после меня сдавал свои чемоданы.

— Да.

— Я тоже... Обычно ваши специалисты этим рейсом летят до Адена или до Мадагаскара...

Маврикий и соседний с ним остров Реюньон не помещаются на карте Африки, и обычно их изображают в Индийском океане за рамкой, почти у самой кромки листа.

Формальность? Да, но она имеет символическое значение: Маврикий, как я потом убедился, трудно с определенностью отнести к какой-либо части света. Но прямого пути по океану от Мадагаскара 1100 километров, и так как от Азии и, уж конечно, от Европы гораздо дальше, географически остров справедливо относят к Африке.

Над Африкой приходится преодолевать и большую — до Мадагаскара — часть пути между Москвой и Маврикием.

Ананд только что закончил Университет дружбы народов имени Патриса Лумумбы, досрочно защитил диплом и сейчас спешил на Маврикий. В одной из фирм открывалась вакансия, и он стремился ее занять.

Готовясь к работе на Маврикии, я, конечно, собрал информацию о стране. Маврикий открыли португальцы, владели голландцы, потом — с 1715 по 1810 год — французы, а затем он стал английской колонией. В период французского управления на Маврикий были завезены рабы с Мадагаскара и восточного побережья Африки; их потомки составляют чуть более четверти населения страны, называют их на острове креолами. Больше половины маврикийцев индийского происхождения, есть выходцы из Китая, есть и белые. Остров стал независимым 12 марта 1968 года. Основа маврикийской экономики — сахарная промышленность.

Ананд писал дипломную работу по «экспортной зоне» Маврикия. Дело в том, что вместе с независимостью страна получила в наследство от колониальных времен и пятьдесят тысяч безработных, а это почти каждый четвертый трудоспособный человек. Поэтому правительство призвало иностранные и местные фирмы создавать предприятия, на которых можно было бы занять хотя бы часть людей. Продукция таких предприятий предназначалась почти исключительно для экспорта. Кое-что, правда, шло на внутренний рынок, и тем сокращался импорт, экономилась иностранная валюта. В экспортной зоне сейчас 102 предприятия.

— Помогло это хоть как-то стране? — спросил я.

— Все-таки двадцать две тысячи человек получили работу. Вы купите в Париже свитер или джинсы, на них может быть прикреплена этикетка с замысловатой торговой маркой, и знать не узнаете, что это все было изготовлено на далеком Маврикии. Владельцы фабрик — французы, англичане, китайцы из Гонконга и Сингапура, часть капиталов принадлежит и местным фирмам. Моя сестра поступила на швейную фабрику. Она единственная, кто работает в нашей семье. Я получил тревожное письмо из деревни от матери... Видно, им там трудно... Это заставило меня поторопиться с дипломом.

Торговый Порт-Луи

Я поселился в Кюрпипе, городке, расположенном на Центральном плато острова. Первые недели самые напряженные: нужно было освоить работу, и я не мог воспользоваться приглашением Ананда съездить к нему в деревню. Но спустя несколько недель стало полегче, и мы договорились встретиться.

От Кюрпипа до Порт-Луи двадцать минут езды по широкой магистрали, разделительная полоса которой усажена кустами бугенвилей, сливающихся в сплошной то розовый, то оранжевый, то ярко-красный цветник. Примерно на середине пути внизу открываются океан, порт и пригороды столицы Маврикия, отделенной от Центрального плато острова горной грядой Мока-Лонг-Монтань; на пологих склонах этой гряды, обращенных к океану, и расположена столица Маврикия.

Слева от магистрали, недалеко от сахарного причала порта, высится длинный ряд промышленных зданий с вывесками: названиями фирм и рекламой. Это и есть предприятия экспортной зоны Маврикия. У самого въезда на площадь Армии движение замедляется, образуется пробка, машина продвигается вперед черепашьим темпом. Я еще не привык к маврикийскому левостороннему движению, поэтому решил остановить машину здесь, на площади, прилегающей к порту, и пройтись пешком через рынок.

Удивительный это рынок! Он построен в 1868 году, плотно окружен, буквально сжат, городом, но и сам проникает на прилегающие к нему улицы.

Овощами и фруктами торгуют индусы, их предков привозили для работы на сахарных плантациях, потом они приобретали клочки земли; сельское хозяйство и сейчас их специализация. Крик здесь отчаянный: просят посторониться — несут корзины с товарами, приглашают покупать, о чем-то переговариваются. О ценах здесь спорят, но на многие товары их твердо устанавливает министерство цен, поэтому главное — зазвать покупателя и продать. Фруктов множество: бананы, ананасы, манго, еще какие-то совсем мне неизвестные. Но все они, кроме винограда, продаются поштучно, поскольку весьма недешевы.

Левые ряды, разделенные на секции, торгуют специями, плетеными изделиями, ракушками всех цветов и размеров, одеждой: платьями, сари, рубашками. Торговля в этих рядах принадлежит мусульманам; тканями на Маврикии всегда торговали именно они. Мусульмане тоже потомки выходцев из Индии.

Рынок стар. Муниципалитет города годами обсуждает, как улучшить, модернизировать рынок. Принимали даже решение снести торговые ряды и построить новое, современное здание в несколько этажей. Но этому воспротивились и сами торговцы, и туристические компании: посещение старого одноэтажного рынка — такого восточного и экзотического! — входит в программы туристических маршрутов острова.

Торгуют и на тротуарах, занимая часто две трети их ширины. Что это — врожденная страсть к коммерции? В маврикийских газетах иногда появляются статьи против незарегистрированных «купцов». Но что можно сделать? Если почти у каждого четвертого маврикийца нет ни клочка земли, ни работы, то надо ли его беспокоить, если он за пару сот рупий, занятых у родственников или друзей, купил десяток сандалий и стоит, пытаясь их продать и заработать несколько рупий? Пусть лучше будет у него иллюзия, что он занят делом.

У здания муниципалитета прогуливался Ананд.

Мы встретились как старые друзья.

— Ну как у тебя с работой? — спросил я.

— Пока никак,— ответил Ананд.— Место занял другой — двоюродный брат торгового директора. Фирма «белая», как туда пробиться мне? Я сейчас подал документы на освободившееся место в министерство экономики и планирования, но не знаю... Претендентов несколько...

Мы спускались вновь к порту, где я оставил машину.

Деви и Мита

История родной деревни Ананда типична для многих маврикийских селений. После отмены рабства в прошлом веке африканцы-рабы покинули плантации и переселились к морю, в города. Властям пришлось вербовать безземельных крестьян в Индии — тогда тоже английской колонии.

Индийцы-рабочие, много лет отказывая себе во всем, приобретали небольшие клочки земли и селились вблизи сахарных поместий. Так появились на Маврикии деревни, жители которых старались сохранить образ жизни, который их предки вели в Индии. Крестьяне не могли прокормиться плодами своего труда и вынуждены были подрабатывать на плантациях, принадлежащих сахарным заводам. С течением времени участки делили между сыновьями, а это увеличивало количество малоземельных. Крупные сахарные поместья по сей день разрастаются за счет мелких собственников. И многие крестьяне остаются без земли. Часто бывает так: скупают примыкающие к плантациям земли, а трудная для машинной обработки холмистая земля остается в крестьянских руках.

Деревня, куда мы приехали, протянулась с севера на юг двумя параллельными улицами. С одной стороны ее ограничивает шоссе, идущее на Магебур, с другой — холм, склоны которого покрыты сахарным тростником, а вершина зеленела остатками леса и кустарника. У подножия холма поблескивало водохранилище. На ровной улице глаз не мог остановиться ни на индуистском храме, ни на мечети, ни даже на здании базара — здесь ни того, ни другого, ни третьего в отличие от большинства маврикийских деревень не оказалось.

Тем не менее деревня имела привлекательный вид: совсем крошечные, но тщательно ухоженные сады. У колонки терпеливо дожидались очереди женщины и дети с ведрами.

Только что прошел дождь, листва деревьев блестела яркой зеленью. Влага не принесла прохлады, с асфальта поднимались тонкие струйки пара, было душно.

Нас встретили мать Ананда и его дядя — преподаватель языка хинди в здешней начальной школе, невысокий худощавый человек лет за пятьдесят. Он серьезно, по-учительски смотрел на меня и Ананда сквозь очки с толстыми выпуклыми стеклами.

— Дядя знает немного русский,— сказал Ананд, когда мы сели на веранде.

Видно, поняв, о чем идет речь, дядя сказал по-английски:

— Да, я когда-то начинал учить русский, но забыл много слов... Мой сын учит русский язык на курсах в Обществе дружбы «Маврикий—СССР», он хочет учиться в Москве, как Ананд...

Я заметил, что большинство индо-маврикийцев, владея разговорным французским и английским, знают язык своих отцов; это может быть хинди, маратхи или тамильский. И все, конечно, говорят по-креольски.

— Это так... В начальной школе обязательны английский и французский, а хинди и другие восточные языки изучают факультативно, после основных уроков. Но многие ребята бросают учебу очень рано, так что их знания поверхностны. Даже по-французски умеет читать только сорок процентов населения... Знаете, на улице все говорят по-креольски, этот язык очень сильно отличается от литературного французского, дома, скажем, на хинди, а пришли в класс — все предметы по-французски. Дети далеко не все понимают, родители им тоже не очень могут помочь, а потом нужно зарабатывать — так и бросают школу, мало чему научившись.

Беседа касалась то одной, то другой темы. Речь зашла о деревне.

— Здесь живут представители всех общин острова,— сказал Ананд,— креолы большей частью ремесленники: каменщики, плотники. Индийцы — большинство мелкие крестьяне — выращивают сахарный тростник и фрукты на своих или арендованных участках. В нашей деревне еще есть две автомастерские, где занимаются мелким и средним ремонтом автомобилей. Потом еще десяток огородников: они выращивают и продают овощи на рынке в городе. Когда поворачивали с шоссе, то на углу вы, наверное, видели магазин, принадлежащий китайцу Чану. Он и вся его семья с утра до вечера стоят у прилавка. Хуже всего то, что молодым людям почти невозможно получить работу, но уж кто ее имеет, тот соглашается на самые тяжелые условия, за низкую плату ездит на работу километров за пятнадцать.

У нас,— продолжал Ананд,— легче получить работу подростку или женщине. Им платят меньше, они не могут постоять за себя, и это выгодно нанимателю. За два дома от нас одна автомастерская, там ремонтом занимаются четырнадцатилетние мальчишки. Они ушли из школы, чтобы работать почти бесплатно. Формально считаются учениками слесарей. Им еще повезло: они приобретают профессию и приносят домой полсотни рупий в месяц.

К веранде подошел высокий молодой человек в пестрой тенниске и неопределенного цвета джинсах — друг Ананда. Через несколько минут дядя-учитель простился — ему нужно было идти на занятия. Парни предложили посмотреть на водохранилище — гордость деревни.

Друг Ананда — его звали Деви,— видно, не был уверен в своем английском, он не вступал в разговор и только, когда мы шли к водохранилищу, сказал, тщательно подбирая и медленно выговаривая английские слова:

— Я видел по телевидению Олимпиаду в Москве, мне очень понравилось. Я член молодежного спортивного клуба. Мне Ананд рассказывал о спорте в Советском Союзе. Я хотел бы почитать об этом...

— Какими видами спорта вы занимаетесь?

— У нас есть футбольная команда, проводим соревнования по волейболу.

По счастью, в Кюрпипе у меня была олимпийская литература, и я обещал ее завтра же послать.

Мы вышли на окраину деревни и по дороге, обсаженной сахарным тростником, направились к водохранилищу.

— Видите, развалины виднеются среди эвкалиптов? Это бывший сахарный завод. Давным-давно он прекратил свое существование. Только моя мать помнит, как он работал. Вокруг были не только сахарные плантации, но и земли, непригодные для тростника. Там росли алоэ, акации и фруктовые деревья — сливы, а также гуайява, хлебное дерево и манго. Непригодные для посадок тростника земли разделили на участки. Так в начале столетия родилась наша деревня,— объяснял Ананд.

Мы подходили к водохранилищу. Дорога уперлась в железные ворота, возле которых был небольшой домик. После коротких переговоров со сторожем — он вышел к нам в сопровождении рыжей собаки — открылись ворота, и мы прошли к дамбе.

— Обратите внимание на эти деревья с гигантскими листьями,— Ананд показал на рощу между дамбой и холмом.— Это равенала, ее родина — Мадагаскар. Она называется «дерево путешественников». Видите, как листья расходятся веером от ствола. В основании каждого листа долго сохраняется дождевая вода. Если нет поблизости ручья, всегда можно напиться.

Мы поднялись по небольшой тропинке к подножию холма, полюбовались гладью воды и раскинувшейся вдали деревней, утопающей в зелени.

Возвращались мы в деревню, когда солнце садилось за холм. Было еще жарко. У магазина Чана в тени манговых деревьев сидели на камнях ровесники Ананда и Деви. Они смотрели на нас, и я уловил в их взглядах любопытство. Нечасто, видать, появляется гость в их деревне, далекой от обычных туристских маршрутов острова.

Во дворе дома Ананда нас ждала очень бледная девушка в сари. То была Мита — единственная опора семьи. Она трудилась на швейной фабрике в десяти километрах от деревни и только что вернулась. Субботний день был, как обычно, для нее рабочим.

Я стал было прощаться, но мне сказали, что приготовлен чай.

Чувствовалось, что в семье о Мите заботятся все, и не только потому, что она единственный человек, имеющий постоянную работу. Видно было, что к ее словам прислушиваются. Деви был явно неравнодушен к Мите и, естественно, сидел с нею рядом, первой наливая ей чай, передавая сахар.

После чая Ананд пошел проводить меня до машины.

— Они, наверное, скоро поженятся? — спросил я.— Мита и твой друг?

— Не знаю... Деви тоже ищет работу... Все это очень сложно. Я приехал и не узнал Миту, она очень сильно изменилась. Знаете, работа ей не под силу. Она встает в половине шестого, очень трудно добраться до фабрики, работа начинается в семь тридцать. Ритм совершенно ее изматывает. У них на обеденный перерыв отводится всего пятнадцать минут, чтобы здесь же, за швейной машиной, съесть бутерброд и выпить бутылку кока-колы. Девушек все время погоняют: нужна большая выработка, мол, иначе фабрика не выдержит конкуренции и начнутся увольнения. После окончания официального рабочего дня в четыре швеи остаются сверхурочно: это обязательно. После двух-трех часов сверхурочной работы девушки хотят есть, но на. фабрике нет даже буфета. Понимаете, как ей трудно? Утром она выпивает чашку чая, в обед съедает бутерброд, и так до вечера. Она заговорила было с подругами об организации профсоюза на фабрике, но оказалось, что в цехе есть доносчица. Вчера Миту предупредили, что, если она не прекратит агитацию, с будущего месяца ее могут уволить. Сестренка очень похудела, ее нужно показать врачу. Со стороны кажется, что у Миты мягкий характер, но она упрямая и сильная девушка. Она легко не сдается, и я боюсь — сгорит или от болезни, или от неравной борьбы. Понимаете теперь, почему я так спешил домой? Мне как воздух нужна работа...

Юрий Степанчук

Порт-Луи — Москва

Просмотров: 6983