Астурия встает с зарей

01 июля 1982 года, 00:00

Астурия встает с зарейНочная беседа

— Итак, мы идем к «Тито». Это наш второй дом. Тебе там понравится, вот увидишь.— С Висенте Родригесом, ветераном партии и профсоюзов, заместителем мэра шахтерского городка Сама-де-Лангрео, мы шагаем по узким кривым улочкам. Деревянные вышки, словно часовые, окружают Саму (так называют город его жители). Ветер слепит глаза клубами пыли и мелкой угольной крошки. Густая копоть покрывает листья редких деревьев, окна домов. Минуем мостик через быструю речку, вода которой черна от промываемого в ней угля, и вступаем в центральную часть города, чуть по-опрятнее, чем окраины. Перед низкими дверями старых домиков хлопочут хозяйки в черных платьях, моющие темные от копоти тротуары мыльным порошком. Кое-где небольшими группами расположились старики в черных беретах, ведя бесконечные беседы о былых годах. И только один из них сидит в стороне, возле своего дома. Издали его поза кажется какой-то странной, неестественной. Подойдя ближе, замечаю, что через раскрытое окно из комнаты тянутся резиновые трубочки. Глаза старика закрыты, дышит тяжело, так что в груди все хрипит.

— Ола, дон Аурелио! — приветствует его Висенте.

Старик приоткрывает глаза. Узнав моего спутника, пытается улыбнуться, кивнуть головой. Но улыбка выходит болезненно вымученной. Ему тяжело не только дышать, но и говорить, жить.

— Скоро конец нашему Аурелио,— с грустью говорит Висенте, когда мы прошли квартал.— Думаешь, он старик? Всего 54 года. Просто шахта съела у него легкие. Видишь, даже на улице он не может обойтись без кислородных подушек. Умирает мучительно, на глазах всего города, и никто не в силах помочь. Такова судьба астурийского горняка: над каждым из нас витает страшный призрак силикоза.

Прежде чем войти в скромную таверну, Висенте украдкой оглядывается, внимательно всматриваясь в редких прохожих. В ответ на мой удивленный взгляд усмехается:

— Никак не могу избавиться от этой привычки. Ведь именно здесь, «У Тито», на протяжении многих лет мы проводили нелегальные собрания. Хозяин таверны — наш человек. Чтобы не попасться, приходили сюда со всеми мерами предосторожности, хотя Тито на всякий случай сделал второй выход. В первом зальчике все как обычно: стойка, игральные автоматы. Висенте, не останавливаясь, проводит меня в боковое помещение, скрытое плотной портьерой. Там нас уже ждет группа местных профсоюзных активистов — в Испании другие времена, но они предпочитают по-прежнему собираться только здесь. Рукопожатия, улыбки. Я внимательно оглядываю комнату. На стене портреты В. И. Ленина, Хосе Диаса, Долорес Ибаррури, Фиделя Кастро, лозунги и плакаты компартии. — Если бы ты знал, русский товарищ, сколько важных вопросов здесь было решено в прошлые годы. Нас, астурийцев, франкисты всегда особенно боялись. Если диктатор узнавал, что где-то вспыхнула забастовка, то всегда искал ее начало в Астурии. Жандармы следили за нами вовсю и здесь, в таверне, не раз пытались устраивать облавы, чтобы застукать с поличным,— говорит пожилой горняк по имени Маноло, с черными от въевшейся угольной пыли руками, которые уже никогда не отмыть никаким мылом.

— Да, тебя застукаешь,— смеется его сосед.— Однажды они примчались сюда по чьему-то доносу, хотели захватить Маноло врасплох, когда он будет держать речь. Влетели словно угорелые — и что увидели?

Все присутствующие, видимо, хорошо знают эту историю и дружно смеются.

— А что мне оставалось делать? — явно подыгрывает им Маноло.— Увидел в дверях черные пластмассовые шапки-трикорнио, тут же сунул в рот литровую бутыль с вином, а когда осушил, затянул «Астуриас, патриа керида...». У нас в Испании почему-то все подвыпившие именно эту песню поют. Ну, жандармы, ясное дело, выругались и убрались ни с чем...

До глубокой ночи сижу я среди этих сильных, мужественных людей, слушаю их рассказы. На протяжении многих лет астурийских горняков нещадно эксплуатировали, обсчитывали, запугивали. Они погибали при обвалах в штреках, от пуль солдат, от пыток профессиональных палачей. И все-таки столько лет, сколько существуют шахты в этих краях, астурийцы всегда выступали против произвола хозяев, против гнета монархов и диктаторов. А уголь здесь начали добывать еще в начале XVIII века.

— По сути дела, из наших мест ведет свое начало испанский пролетариат,— говорит все тот же Маноло, лихо подкручивая седые усы.— Именно тут когда-то произошла самая первая в стране забастовка...

— И рабочие комиссии, наш боевой профсоюз, зародились тоже в Астурии, на шахте «Камоча»,— добавляет Висенте.

Постепенно разговор заходит об антифашистском восстании в Астурии в октябре 1934 года. Тогда две недели реяли над шахтерским краем красные знамена. В который раз слышу рассказ о героизме и верности рабочих и крестьян, о жестокости и подлости карателей, которые, одолев восставших, не жалели ни мужчин, ни женщин, ни детей. Руководил расправой будущий каудильо. Потом, с 19 июля 1936-го по 21 октября 1937 года, пылала астурийская земля в гражданской войне. Целых 15 месяцев отчаянно сражались жители горного края против ненавистных франкистов. Силы в боях им давал пример братьев из далекой России. Корреспондент «Правды» Михаил Кольцов, побывавший в Астурии, в том числе в Саме, в то тревожное время писал: «Москву здесь любят как вторую родину». В этом убеждаешься и сегодня, много лет спустя. Для моих новых друзей Советская страна — вечный пример, символ величайшей социальной справедливости. В два часа ночи Висенте говорит:

— Ну что же, пора и честь знать. Завтра всем на работу в шахты. Наш гость спустится вместе с нами.— Уловив мой удивленный взгляд, он добавил: — С администрацией я договорился. Ты что думаешь, мы напрасно боремся все эти годы? Хозяевам, дирекции приходится с нами считаться. Сегодня в девяти населенных пунктах Астурии мэры коммунисты. Это что-нибудь да значит...

Вернувшись в гостиницу, долго не могу заснуть под впечатлением всего услышанного. Ведь я сидел рядом с теми, кто в годы гражданской войны сражался против франкистов и итальянских фашистов на улицах Овьедо и Хихона, крупнейших промышленных центров края. Рабочие-горняки, металлурги, строители отстаивали каждый квартал, каждую улицу, каждый дом. Ветераны слишком скромны, чтобы говорить о своих подвигах.

Подземный ад

На шахте «Самуньо» мне дают синий комбинезон, резиновые сапоги, белую каску и традиционную шахтерскую лампочку. Вместе с группой горняков мы с Висенте выходим из каптерки и направляемся к просторной клети. Бьет колокол, и она стремительно проваливается вниз. После спуска минут двадцать идем по узкому туннелю. Лица начинает заливать пот. Под ногами хлюпает грязь, словно осенью на проселочной дороге. Дышать с непривычки тяжело. Время от времени мимо нас с грохотом проезжают груженные углем вагонетки. Сворачиваем в сторону и по очень крутому штреку, цепляясь за жиденькие деревянные крепления, метров на семьдесят буквально сползаем вниз. По пути встречаем полуголых забойщиков и отвальщиков. Их спины блестят то ли от пота, то ли от воды, которая сочится по антрацитовым стенам. Лица шахтеров, черные от угольной пыли, совершенно неразличимы.

— Салюд! — Я с трудом узнаю Фаустино, молодого горняка, что сидел вчера с нами «У Тито».— Это наша обычная дорога на работу. Как видишь, не курорт. Вот так и вкалываем по семь часов в день с перерывом на 15—20 минут, чтобы проглотить бутерброд. Больше нельзя — «капатас» у нас хуже некуда.

«Капатас» имеет два значения — «надсмотрщик» и «учетчик». Я несколько раз обращал внимание на злые глаза маленького человечка, который следовал за нами по пятам. После слов Фаустино стало ясно, что это он и есть «хуже некуда».

...Когда через три часа снова поднимаемся в клети на поверхность, стараюсь поглубже вдохнуть свежего воздуха. Эти мгновения кажутся праздником. Шахтеры выходят молча, усталые, мокрые, грязные. Возле шахтоуправления ко мне подходит высокий красивый человек, по-русски произносит: «Здравствуй, товарищ!» Это генеральный секретарь профсоюза горняков Испании Мануэль Невадо. Бывший горняк, уроженец Астурии, он, как и большинство местных активистов, прошел школу подполья, изведал аресты, допросы, тюрьмы. Но испытания его только закалили. Теперь каждый день своей до предела заполненной работой жизни он посвящает борьбе за права шахтеров, чтобы добиться для них мало-мальски сносных условий жизни и труда.

— Забой, сами видели, почти ад. Но главная наша беда — растущая безработица. Ее уровень в этом регионе значительно выше общенационального. Под предлогом нерентабельности закрываются старые шахты, принадлежащие как государственному сектору, так и частным владельцам. И это в то время, когда Испания ощущает острую нехватку энергоресурсов,— говорит товарищ Невадо.— Нужно срочно открывать новые шахты, модернизировать старые, тогда у страны будет достаточно угля, а у людей — работы. За это мы и боремся.

К нашему разговору внимательно прислушивается совсем молодой паренек, еще не успевший переодеться после выхода на поверхность.

— Да, насчет работы сейчас трудновато,— вступает он неожиданно в разговор.— Раньше в нашем поселке матери крестились: не дай бог, сыну доведется уголь добывать, здоровье гробить. А сейчас, как только парню исполняется восемнадцать, женщины сами спешат записать его в очередь на работу в шахту. Жить-то надо. Но я, например, долго не выдержу, уеду к родственникам в деревню. Там горы, лес, луга, а воздух такой, какого во всей Испании не сыщешь. Здесь, в подземном аду, чувствую, как быстро теряю силы. Вот и кашель появился подозрительный...

Мануэль с пониманием и сочувствием слушает молодого горняка, а когда тот отходит, тихо говорит:

— В деревне, конечно, воздух хороший, но только жить там тоже трудно. Больше того, часто крестьянин не может прокормить семью работой в поле. И если возле поселка есть какая-то старая шахта, он с радостью готов наняться туда хотя бы на несколько дней в месяц...

Наш обратный путь пролегает по той улице, где сидит, доживая последние дни, дон Аурелио, живое обвинение существующей системе: ведь он всю жизнь проработал на шахте «Самуньо».

Душа Мануэля Невадо болит за всех горняков Испании и за каждого в отдельности, где бы ни спускался он под землю — в Астурии или Леоне, Андалузии или Кастилии. Бывшего забойщика не может не радовать то, что и в других регионах набирает силу борьба шахтерских масс в защиту своих прав и интересов. Они берут пример с Астурии, учатся у своих братьев по классу стойкости, выдержке, единству.

От Мануэля я услышал рассказ о том, что произошло в поселке Сересо-де-Рио-Тирон. Подобных селений в стране тысячи, но об этом знает вся Испания.

...На вид Сересо мало чем отличается от других населенных пунктов Старой Кастилии. Тысяча двести жителей. Крохотная главная площадь, где по вечерам и в воскресные дни собираются мужчины, чтобы сообща обсудить последние местные новости. Школа. Собор. Словом, типичный провинциальный поселок, за исключением одного: совсем рядом находится сульфатный рудник «Кримидеса», на котором постоянно занято 120 жителей Сересо.

Рудник старый, условия труда невероятно тяжелые. Только за последние два года здесь погибло четыре человека. А платят жалкие гроши: за 42-часовую неделю каторжной работы под землей горняк едва может заработать, чтобы семья не умерла от голода.

Весной 1980-го шахтеры «Кримидесы» потребовали от хозяев повышения заработной платы и улучшения условий труда. Те ответили отказом. Тогда была объявлена забастовка, которой руководил астуриец Альберто Бустос. Администрация пошла на крайний шаг, уволив всех бастующих. Так начался поединок, который длился 300 дней. Семьи шахтеров голодали, а инженеры и служащие и в ус не дули. Катались на лыжах, ходили на охоту — для этого в Сересо завели даже псарню с волкодавами. Поговаривали, правда, что собаки нужны начальству для личной безопасности. Уж очень боялись «белые воротнички»: вдруг поднимутся на них рабочие по-астурийски...

Шло время. На текущий счет владельцев перестали поступать прибыли, и они решили прибегнуть к старым, давно испытанным методам. Попытались внести раскол в ряды забастовщиков — не вышло. Начали искать, кого можно подкупить. И нашли одного предателя, некоего Висенте Лопеса. Официально он считался уволенным вместе со всеми, однако вдруг начал получать полное жалованье механика. Говорил односельчанам, будто деньги идут ему за то, что обучает спускаться с гор на лыжах жену и детей управляющего шахтой. А сам постоянно доносил, о чем говорят рабочие на своих еженедельных ассамблеях, какие планы строят на будущее. Позже тот же Висенте подрядился вести самосвал, груженный добытой еще до начала забастовки рудой. Ему помогали несколько штрейкбрехеров, набранных в окрестных селах. Случилось это уже летом. Большинство горняков работало в поле, убирая урожай для местного помещика. Однако их жены, услышав в привычной тишине рев мощных моторов, бросились к собору и зазвонили в колокола: мужчины подоспели вовремя...

А уже новой зимой, когда Сересо почти до самых крыш был засыпан небывалым снегопадом, новый отряд штрейкбрехеров попытался прорваться к руднику. Тогда женщины с детьми стали бросаться под колеса тяжелых машин, чтобы не пропустить их к шахте. Мужчины тем временем возводили баррикады. Вызванные хозяевами наряды жандармов открыли огонь — Альберто Бустос получил тяжелое ранение.

— И что же ты думаешь? — Мануэль Невадо не может сдержать волнения.— Владельцы «Кримидесы» в конце концов пошли на уступки. Потом сами жители Сересо мне говорили, что им помогла астурийская закалка вожака, вся история борьбы нашего края. Вот что значит Астурия для Испании.

Пиратский берег

В поселок Кудильеро нужно ехать через город Авилес. К сожалению, в последние годы за ним закрепилась слава самого загрязненного города Испании. Трубы его металлургического, алюминиевого и стекольного заводов, предприятий по выработке удобрений, рыбной муки, консервов выбрасывают ежедневно в воздух многие тонны ядовитых веществ, превышая все допустимые санитарные нормы. Жители Мадрида, Барселоны, Бильбао, когда над их городами висит тяжелый смог, невесело шутят: «Это что! В Авилесе еще хуже». Причем находится этот городок в области, которая славится живописными горами, цветущими долинами, лесами, реками и в туристических проспектах именуется «испанской Швейцарией».

Но вот дымный, грохочущий даже ночью Авилес остался позади. В открытое окно машины полился запах трав и цветов. Птицы на все голоса приветствовали наступление утра. Впереди показался Кудильеро, уникальный в своем роде поселок. Его считают одним из самых красивых на побережье Бискайского залива. По крутым террасам взбегают в горы его домики-картинки, чтобы с высоты взглянуть на беспредельную голубую даль. И волны в здешней бухте шумят как-то по-особому. И жители говорят на языке, который уже не употребляется больше нигде в Испании,— на «писуэто», диалекте древнего кастильского.

...Шесть часов утра. Небо еще усыпано звездами. Но Кудильеро давно проснулся. В маленькой бухточке царит обычная для этого времени суета, неизменно сопровождающая выход в море местной рыбацкой флотилии — около сотни небольших суденышек, команда которых, как правило, состоит из трех человек. Последний раз опробованы моторы, рыбаки потихоньку отчаливают от берега.

Бискайский залив сегодня почти спокоен, а его простор кажется необозримым. Не случайно, видимо, сами испанцы называют залив «мар Кантабрико» — «Кантабрийским морем». Я обосновался на судне с громким названием — «Планета Марс», куда меня любезно взяли совершенно незнакомые люди. Кстати, это типичная черта астурийцев — готовность оказать услугу ближнему, искренняя благожелательность к другим, хотя порой эти качества скрыты от постороннего взгляда суровостью, неразговорчивостью. Главный человек на судне — я это понял сразу — Мануэль, крепкий мужчина лет шестидесяти. Сейчас он стоит за штурвалом, хмурый, безмолвный, осторожно проводя «Планету Марс» через прибрежные мели. Спокойствие Бискайского залива оказалось, если можно так сказать, напускным. Уже через полчаса нас начинает так бросать из стороны в сторону, что я ловлю на себе сочувственные взгляды трех рыбаков.

— В молодости я совершенно не переносил качку, да и в море, по правде говоря, меня совсем не тянуло,— как бы в утешение говорит Валериане Фернандес, пожилой рыбак, с выгоревшими от солнца не по-испански русыми волосами. Он дальний родственник Мануэля. Вдвоем они несколько лет тяжким трудом копили деньги, чтобы приобрести в кредит это судно.— Честное слово, мне всегда больше нравилось на твердой земле. Но отец приказал — и с двенадцати лет я стал рыбаком. Впрочем, иного выхода просто не было: у нас в Кудильеро все мужчины рыбачат, других профессий никто не знает. Вот и Амадор тоже заправский рыбак.

Валериано кивает головой на третьего члена команды, парня лет восемнадцати, который старательно перебирает снасти, готовит наживку. Через час десятки больших крючков будут опущены на полукилометровую глубину возле банки Пудре. Там обычно хорошо ловится мерлуза, которую охотно скупают владельцы магазинов и ресторанов. В нужном нам месте уже покачиваются на волнах около 30 суденышек, близнецов нашей «Планеты». По унылому выражению лиц соседей чувствуется, что клев сегодня плохой, особой удачи ждать не приходится.

— В это время лета рыба всегда берет неважно,— жалуется Валериано. Судя по всему, в этой компании молчальников он самый разговорчивый.— Вот по осени пойдет рыба, сразу за все неудачи рассчитаемся...
По вечерам о грядущих уловах мечтают в каждой семье Кудильеро. Оживленные разговоры об этом ведутся обычно за ужином, когда все в сборе. И люди с надеждой посматривают сверху, из окошек, на лежащий внизу залив, где приветливо подмигивает огонек старого маяка. А в море рыбак молчалив. Да и о чем говорить? Здесь каждый знает свои обязанности и старательно их выполняет. К тому же само «мер Кантабрико» чаще всего суровое, неласковое, с юных лет учит астурийца не только смелости, выдержке, но и известной замкнутости. Поэтому на нашем судне после того, как перемолвились словечком с неожиданным гостем, воцаряется тишина. Только не простая, умиротворяющая, а полная напряженного ожидания. Однако больше часа качаемся понапрасну: на палубе ни одной выловленной рыбы. Вдруг Амадор быстро заработал ручной лебедкой, и через три минуты из воды наконец появляется первая добыча — бесуго, крупный морской окунь. Эту рыбу испанцы традиционно подают к рождественскому столу. Впрочем, и сегодня, в знойный летний день, она не помешает.

А потом снова наступает долгое томительное ожидание. Во второй половине дня, после того как было поймано еще пять-шесть рыбин, Мануэль решает попытать счастья в другом месте. Короче, за двенадцать часов, что мы провели в море, с крючков снято не больше двух десятков окуней. Деловой Валериано тут же вслух подсчитал, что выручка от улова только-только покроет затраты на горючее. Ну, еще мелочь, которая пойдет семьям на уху. Я интересуюсь, как производится расчет и сколько будут просить рыбаки за улов на берегу.

— А мы сами ничего не просим, за нас все заранее просчитали другие,— неожиданно говорит Мануэль.— Сейчас русский сеньор может своими глазами увидеть, как все происходит.

Действительно, когда, усталые, опаленные солнцем, мы ступили на берег, навстречу вышли не только жены и дети рыбаков, не только праздные туристы, которые считают Кудильеро идеальным местом для летнего отдыха. На крохотной площади возле причала какие-то сноровистые люди уже распахнули двери небольшого помещения, окрашенного в розовый цвет,— рыбный аукцион. Они ловко подхватывали рыбины, которые подвозили на тележках или тащили на себе в ящиках рыбаки, бросали на весы и тут же, не говоря ни слова, выписывали квитанции. Никто из вернувшихся с лова даже и не пытался торговаться с этими очень спешащими мужчинами в белых куртках. Из многолетнего опыта рыбаки знали, что спорить с оптовиками — дело совершенно бесполезное. У торгашей-спекулянтов все: склады, холодильники, транспорт, обширные связи с владельцами магазинов, лавок, кафе, ресторанов. У рыбаков — ничего. Поэтому вид у оптовых покупателей вызывающий: «Не нравятся наши цены, вези сам в город, продавай. Посмотрим, кто у тебя купит, скорее протухнет весь улов». При мне ящик мелкой рыбы весом 12 килограммов оценивался в 50 песет. За сто километров отсюда в городе каждый килограмм будет продан посредником за те же 50 песет. Как видите, задача для первоклассника: 11 килограммов свежей вкусной рыбы достается оптовику практически бесплатно.

Почему-то в этот момент мне вспомнилось, что лет двести назад именно Кудильеро был прибежищем морских пиратов. Здесь, на этой же площади, они делили добычу, закатывали веселые пиры. Но моим спутникам было явно не до гулянок. Усталость и очевидная несправедливость отнюдь не способствовали хорошему настроению. Правда, каждый любезно пригласил меня на ужин, выпить по стаканчику сидра. Но я, чувствуя, что они не в духе, пообещал зайти в следующий раз, после более удачного лова. Мы крепко пожали друг другу руки.

— Проклятая жизнь! Работаешь, работаешь, а все без толку! — зло выдавил из себя Мануэль.

— А что мы можем сделать? Сколько помню, всегда здесь так было,— грустно пожал плечами робкий Валериано.

— Бороться надо! Да не в одиночку, а всем вместе! — кажется, за весь день я впервые услышал голос Амадора. Судя по решительному выражению его лица, парень имел вполне определенные планы на будущее.

О Сидре и Фабаде

Столицей Астурии является Овьедо, город тихий и спокойный. По утрам жителей будят звуки колоколов центрального собора. На улицах и площадях не чувствуется той суеты и толчеи, что присущи большим городам, тому же Хихону, второму по значению центру области. Кстати, между этими городами идет постоянное соперничество: никак не могут решить, какой лучше.

— У нас за плечами сама история,— петушатся жители столицы, намекая на то, что она существует с VIII века.

— Зато мы современнее, у нас крупная индустрия,— отвечают хихонцы.

— Мы — средоточие астурийской национальной культуры, в Овьедо старинный университет, один из красивейших театров страны — «Кампоамор», где выступают лучшие певцы мира,— не сдаются овьедцы.

— А в Хихоне проводится традиционная международная ярмарка, здесь самый большой в Испании пляж. И не забывайте — это особенно важно— одна из сильнейших футбольных команд Европы — «Спортинг»...

Я не берусь судить, кто прав в затянувшемся споре. Каждый из двух городов имеет свои преимущества и недостатки, плюсы и минусы. Честно признаться, мне больше по душе архитектура Овьедо, его размеренная жизнь, таинственная тишина, поселившаяся в переплетении средневековых улочек; чинно-торжественный вечерний выход семей горожан на аллеи парка Сан-Франсиско; сосредоточенность мужчин в «сидрериях» — питейных заведениях, где посетителям подается исключительно местный сидр. Астурийцы гордятся им так же, как жители Риохи и Вальдепеньяса своим «тинто» — красным вином. Приготовляется сидр из специального сорта мелких кисловатых яблок, которые выращивают в здешних селах, а также в соседней Галисии.

Итак, астуриец угощает вас деревенским сидром. С шумом вылетает тугая пробка из запотевшей, покрытой паутиной бутылки. Хозяин тут же высоко поднимает ее правой рукой над головой. Левая рука со специальным широким стаканом в это время опущена вниз. Незаметным движением он льет жидкость с метровой высоты. Причем струя обязательно должна с силой упасть на грань стакана. Таким образом, часть напитка попадает по назначению, а часть выливается на землю. Считается, что только при таком разливе сидр сохраняет свой особый привкус. Налить его иначе — значит для астурийца испортить удовольствие. К тому же стакан наполняется примерно на одну пятую.

В поселке Навиа, считающемся родиной астурийского сидра, раз в два года проводятся специальные чемпионаты по разливу напитка, на которые со всех концов Астурии съезжаются мастера этого своеобразного вида «спорта».

Сидр не только утоляет жажду, но и возбуждает аппетит. Если ты особенно голоден, то ничего не может быть лучше на обед, чем знаменитая астурийская «фабада» — густая фасолевая похлебка. Чем ее заправляют хозяйки? Это зависит чаще не столько от кулинарного искусства, сколько от достатка той или иной семьи. Фасоль можно варить со свининой, говядиной, бараниной, с кровяными или копчеными колбасками, с окороком. В доме победней в фасоль добавляют оливковое масло и едят с белым хлебом. В шикарном ресторане типа «Каса Херардо», что находится между Овьедо и Хихоном, в фабаду кладут понемногу все виды мяса и сорта колбас, что я перечислил.

Однажды на прилавке книжного магазина я увидел любопытное издание под названием «Все о фабаде». И это была не брошюра из серии «О вкусной и здоровой пище». И написал ее не искусный кулинар, а известный писатель Пако Игнасио Тайбо, взявшийся за этот труд исключительно из любви к своему родному краю. Представляя свою книгу, построенную на любопытных историях, легендах, сказаниях, дон Пако то ли в шутку, то ли всерьез сказал: «Без фабады, как без наших гор, как без наших шахт, для меня Астурия не существует».

Перед отъездом в Мадрид я зашел проститься с моими друзьями в Сама-де-Лангрео. Висенте рассказывает мне последние новости о положении на шахтах, о забастовках, которые вновь начинают лихорадить этот неспокойный край. Одна за другой закрываются шахты, горняки остаются на улице. Мой собеседник явно озабочен. Только сейчас я замечаю на его красивом лице глубокие шрамы, а в густых волосах седину. Да, тяжелая была рука у франкистского палача.

— Привет Москве! — говорит Висенте.— Скажи, что здесь, в Астурии, борьба еще далеко не закончена и мы никогда не отступим.

Уже далеко позади остались огоньки небольшого горняцкого городка. По сторонам петляющей дороги тесно сдвинулись темные горы. Где-то недалеко шумит стремительная горная речка. Воздух напоен запахом только что скошенной травы. Но почему-то после всех встреч на этой поразительно красивой земле меньше всего хочется называть ее «испанской Швейцарией». Пусть уж лучше подобное сравнение остается только в рекламных проспектах и путеводителях для туристов. Потому что шахтерская Астурия — это сама Испания, трудолюбивая, сильная, гордая, не ведающая страха, постоянно готовая к борьбе за справедливость.

И. Кудрин, корр. Гостелерадио специально для «Вокруг света»

Сама-де-Лангрео-Кудильеро — Овьедо — Мадрид

Просмотров: 4748