Время коротких встреч

01 июля 1982 года, 00:00

Время коротких встреч

Туманным осенним утром машина мчалась к Халактырскому аэропорту. Густая белесая пелена скрывала весь Петропавловск, его улицы, дома и сопки, окружающие город; тяжелые грузовики шли цепью, с зажженными фарами. Они спешили на уборку картофеля.

— Однако, смотрите,— заметил шофер и показал на бледный серпик луны, мелькнувший в сумеречном свете утра.— Развиднеется.
И все-таки мы понимали, что торопимся напрасно...

В аэропорту было пустынно. Туман полз по дорожкам, усыпанным узкими желтыми листьями, шапкой накрывал летное поле. В диспетчерской девушка сочувственно посмотрела на нас:
— Ждите...

Ждите! Конечно, мы будем ждать, ежеминутно поглядывая на небо, потому как дела Льва Викторовича Гусева, главного лесничего Кроноцкого государственного заповедника, не терпят отлагательств. Ему необходимо облететь большую часть своих земель — проверить, готовы ли лесничества к зиме, и завезти стройматериалы на один из кордонов. Этим полетом надеюсь воспользоваться и я.

В томительном ожидании погоды коротаем время в разговорах. Гусев рассказывает о себе: родился после войны здесь, на Камчатке, сейчас уже сын растет — тоже «камчадал». Институт окончил в Красноярске, но, конечно, потянуло домой, в свои каменноберезовые леса. Вот уже четвертый год работает в заповеднике, исходил его вдоль и поперек...

Гусев достал из планшета карту, развернул ее.
— Вот смотрите,— карандаш уткнулся в Тихоокеанское побережье Камчатки,— наш заповедник. Вытянут вдоль берегов Кроноцкого и Камчатского заливов километров на двести пятьдесят. И в глубь полуострова вдается километров на семьдесят. С севера ограничен многоводной рекой Чажмой, с юга — рекой Семячиком. «Знатная речка Шемечь» — как называл ее Крашенинников. А с запада закрыт Валагинским хребтом. Всего около миллиона гектаров, один из самых больших заповедников в стране...
— Выходит, океан, горный хребет и горные реки — его естественные границы. Да еще, говорят, там сосредоточено десятка два вулканов... Такая неприступность, наверное, на пользу заповеднику?

— Именно так. Он надежно изолирован, труднодоступен, и угодья его жесткие, неблагоприятные для хозяйствования. Ну а главная его удача в уникалькой и разнообразной природе. Впрочем, вы в этом убедитесь сами, если... если мы все-таки полетим. Видите,— Гусев взволновался,— сначала ждем «борт» в порядке общей очереди — а ведь здесь столько экспедиций! Потом неделями ждем погоды...— Он решительно поднялся со скамейки.— Пойду узнаю прогноз. Тает туман-то... Еще в Москве, в Главохоте, я встречалась с Анатолием Михайловичем Шалыбковым, начальником отдела заповедников, а потом в Елизове, в конторе заповедника, с Анатолием Тихоновичем Науменко, заместителем директора по научной работе, и оба они говорили о проблеме транспорта, связи с заповедником как одной из важнейших.
— Но неужели нет к этим землям морской и сухопутной дорог? — спросила я тогда.
— О морских поговорим, когда вы вернетесь,— улыбнулся Шалыбков.— Ждем мы тут одну бумагу...

От Науменко же я узнала, как искали они дорогу — выход к большой трассе. Шли с побережья, через кроноцкие земли. Пройдя Синий дол — это как бы ворота в заповедник на западной его границе, отыскали перевал. Пробирались сквозь заросли стланика, переправлялись через болота, пересекали ручьи, пока не вышли на заброшенную, проложенную некогда золотоискателями дорогу-тропу. Держались за нее как за путеводную нить, но она неожиданно оборвалась у реки. Исчезла. Пошли по реке. Шли и до боли в глазах всматривались то в зеленый, то в каменистый берег, боясь упустить тропу. Не проглядели. Она и привела их к поселку, стоявшему недалеко от трассы Мильково — Петропавловск-Камчатский. Потом разведывали эту дорогу в мороз и пургу. «Теперь попробуем ее как зимник,— сказал Науменко.— Это примерно километров сто тридцать. Похоже, вход-выход найден. Но пока путь один — вертолет...»

Мои размышления прервало появление Гусева. Он шел быстро, и по его бодрому шагу я поняла — летим.

Через какие-нибудь полчаса под нами уже неслась желто-зеленая, четко разграфленная земля. По обочинам полей стояли груженые машины. Потом замелькали золотые островки лесов, взобравшиеся на невысокие хребты. Хребты тяжелели, росли, черные высокие вершины торчали из прядей тумана...

Где-то здесь расположена знаменитая кальдера древнего вулкана Узон. Вот она, за хребтом, гигантская овальная котловина. Вертолет кружит над Узоном, и можно хорошо рассмотреть круглое озеро со скалистым островком, а дальше еще озеро и еще — синие живые мазки среди безжизненных пепельно-серых красок. Темная цепь хребта полукольцом охватывала, словно огораживала кальдеру. И может быть, от этого казалось, что она живет какой-то своей особой, замкнутой жизнью...

Промелькнул маленький домик — он на мгновение приковал к себе внимание. Это был домик вулканологов. И неудивительно, что я вспомнила Институт вулканологии, Петропавловск, свою встречу с Геннадием Александровичем Карповым, руководителем научных работ на Узоне.

...В кабинете Карпова все говорило об Узоне. Образцы минералов. Пробирки с зеленой и белой жидкостью — оказалось, даже нефть есть на Узоне, не похожая ни на какую другую. Развешанные по стенам фотографии. На них кипели грязевые котлы, извергались грязевые вулканчики, из проколов — крошечных отверстий в грунте — били струи пара...

— Наш Узон уже прошел стадию Долины гейзеров,— говорил Карпов.— Его активность проявляется в спокойном постоянном выделении паров, газов и горячих растворов из недр земли. Но от этого он не стал менее интересным. Напротив. Здесь, как оказалось, протекают процессы современного рудообразования. Некоторое время назад это обнаружила руководительница нашей лаборатории Софья Ивановна Набоко. Вы понимаете, что это значит?

И Карпов принялся рассказывать, что в молодой тектонической зоне, к которой относится и кальдера Узона, на очень ограниченном пространстве горячие растворы выносят на поверхность мышьяк, сурьму, ртуть, золото, серебро; такие редкие элементы, как рубидий, стронций, содержание которых в растворах довольно велико, имеют, по-видимому, очень глубокие, мантийные, источники питания. Геологи по комплексу признаков выявляют определенные типы месторождений и пытаются расшифровать условия их образования. На Узоне для этого есть все возможности: процессы минералообразования происходят буквально на глазах, в очень короткое время. Но зачем это нужно, для чего? Чтобы, как сказал Карпов, геологи забыли свою всегдашнюю шутку: «Как образуется месторождение, мы узнаем с последним граммом добытого металла...» А знать происхождение месторождения — значит целенаправленно вести его разведку и эксплуатацию.

Слушая Карпова, я думала о том, что свои исследования геологи ведут на заповедной земле, и не могла не спросить, как они совмещают свою работу с этим фактом.
— Мы об этом не забываем ни на минуту,— не задумываясь ответил Геннадий Александрович.— Один лишь пример. В заповеднике дров много — каменная береза растет повсюду, а рубить нельзя... И мы поставили там маленькую электростанцию — термоэлектрический генератор, запатентованный Московским институтом источников тока. Если говорить упрощенно: два электрода и вода, холодная и горячая,— вот все, что требуется для ее работы. Эта станция экологически чиста, компактна и технически безопасна. Для заповедника идеальный вариант. Помню, пришли как-то к нам его работники — и глазам своим не поверили: лампочка горит! А на сотни километров вокруг ни души, ни жилья...

Карпов откинулся на спинку стула и в ожидании нового вопроса повернул ко мне обветренное лицо.
— И давно вы на Камчатке?
— Как окончил МГУ в 61-м, так здесь и работаю. Помню, академик Смирнов, провожая меня, сказал: «Вы уж постарайтесь, чтобы вулканы там не очень-то...» А мы, молодые геологи, честно говоря, немногое тогда знали об этих самых вулканах. Встретил меня на Камчатке Борис Иванович Пийп, основатель нашего института, прекрасный петрограф, прекрасный человек. Он обычно с каждым молодым специалистом подолгу беседовал: что привело вас на Камчатку? Чем увлекаетесь? И так незаметно-незаметно направлял в нужное русло. И со мной говорил. Отправился я поначалу на Паужетку...

Это теперь все знают, что на Паужетке первая в стране геотермальная электростанция. А тогда только шла разведка термальных источников, и молодой ученый документировал керны, вел научную работу по близкой ему, руднику, теме, словно приближаясь к Узону.

— И все-таки, скажу вам, Узон уникален,— в который раз за нашу короткую беседу повторил Карпов.— Природная живая система минералообразования! И мы ее вместе с работниками заповедника бережем пуще глаза...

...Я заглянула в кабину летчиков, чтобы напоследок взглянуть на Узон. Показалось, что пилот, окруженный прозрачной полусферой, словно повис в этом бесконечном пространстве набегающих друг на друга гор. Где-то здесь проходят маршруты группы Карпова.

Внизу змеится река. И вдруг со дна каньона ударил в небо белый столб! Словно кто-то среди полного безлюдья разложил гигантский костер, но огня не видно, а только султан светлого дыма взметнулся в вышину. Вертолет приближается к обрывам каньона, разворачивается, кружит — и теперь отчетливо видно, что по всей узкой долине то здесь, то там поднимаются белые столбы...

Долина гейзеров. Еще один уникум заповедника, Камчатки и, если хотите, природы всего земного шара, потому что совсем немного мест на планете, где работают гейзеры.

Гусев с застывшей улыбкой смотрит — нет, не на Долину гейзеров, он видел ее тысячу раз и сверху и вблизи, а на то, как мы приникли к иллюминаторам. Грохот, стоящий в вертолете, не располагает к беседе, и Гусев только коротко бросил мне: «Национальный парк!», словно хотел перекинуть мостик от того, что я вижу сейчас, к разговору, который состоялся у нас с ним и с Науменко в конторе заповедника. А разговор шел о вулканах и термальных источниках, порожистых реках, которые представляют собой сложившуюся за тысячелетия систему больших и малых естественных инкубаторов лосося, редкой фауне — камчатском крабе, каланах, бурых медведях неправдоподобного веса и еще о многом другом, что вмещает в себя понятие «богатства Камчатки». И Науменко и Гусев поддерживали идею, высказанную учеными десятилетие назад, о создании на Камчатке крупнейшего в мире национального парка, ибо, по подсчетам специалистов, сохранив природу полуострова, можно в конечном счете получить большую выгоду, чем изменяя, преобразовывая ее. Парк явится и буферной зоной для заповедника: в ту же Долину гейзеров до кратера Узона можно и нужно проложить лишь экскурсионную тропу для людей, которые рвутся сюда и которых сейчас не пускают...

Вертолет завис над Долиной гейзеров. Зелено-желтые склоны гор, снежная скальная стена за ними — и одинокий домик, стационар Института вулканологии. Я знаю, здесь живет с семьей и помощник лесничего Виталий Александрович Николаенко. Мы познакомились за несколько дней до этого полета на том же Халактырском аэродроме. Ко мне подошел коренастый молодой человек в красно-черной куртке и такой же яркой шапочке с козырьком. Светлые глаза его смотрели пристально.

— Я Николаенко,— сказал молодой человек так, словно фамилию его не знать было невозможно...

И правда, с кем потом ни разговаривала — все знали Виталия, называли его «хозяином Долины гейзеров». Он работает там уже десять лет, и, наверно, нет человека, который бы лучше его помнил каждый гейзер, каждое зимовье птиц у теплых источников или дорогу в «Долину смерти». Тогда же Виталий «дежурил» на аэродроме, чтобы прорваться домой, и, зная от Науменко, что я тоже собираюсь в заповедник, решил мне помочь. Но в тот день я летела в другую сторону, по другим делам — и у меня в памяти остался только этот мгновенный, как на фотографии, пристальный взгляд светлых глаз. Потом уже, улетая с Камчатки, осознала, что здесь эти мгновения и есть встречи — и другого времени в эту пору года для знакомства с людьми нет.
— Николаенко на месте? — обернулась я к Гусеву, оторвавшись от иллюминатора.

Гусев покачал головой. Значит, сегодня в этом одиноком домике дежурит лишь кто-то из группы Сугробова. Снимает показания прибора, что записывает уровень воды, и по полученным данным определяет пики-выбросы этих бьющих из глубины горячих источников. Измеряет температуру, отбирает пробы воды — и все это делается, чтобы понять режим работы гейзеров.
— А что дает знание режима? — спросила я у Виктора Михайловича Сугробова, руководителя работ в Долине гейзеров, когда мы разговаривали у него в кабинете, в здании Института вулканологии.

Виктор Михайлович украдкой посмотрел на часы, вздохнул, но тем не менее ответил подробно, и не только на этот вопрос.
— Видите ли,— сказал Сугробов,— гейзеры — это внешние показатели существования на глубине гидротермальных систем. Следовательно, изучая их, мы пытаемся познать поведение этих систем, которые, кстати, очень широко распространены на Камчатке. Конечно, еще далеко до того, чтобы можно было сказать: «Да, мы знаем поведение термальных аномалий». Но тем не менее ученые уже рекомендовали геологам для разведки ряд новых гидротермальных месторождений. Мечтаем о большем — о создании крупных систем геотермального теплоэнергоснабжения. Сколько топлива можно было бы сэкономить! А дальний наш прицел — извлечь и использовать тепло горных пород. Ведь у нас здесь кругом вулканы...

Вертолет летит так низко над долиной, что отчетливо видны на склонах струи пара, бьющие из земли, озерца, грязевые котлы, пенистые водопады. Кажется, вот-вот приземлимся. И вдруг с плоскогорья в долину начал медленно вползать густой туман. Путь к посадке был отрезан.

— А как на Кроноцком? — Гусев протиснулся в кабину пилотов.
— Пока тумана нет.

Но он ползет за нами, цепляясь за черные вершины гор, наполняя желто-палевые перепады между сопками. Неужели не успеем? Наконец блеснуло синевой Кроноцкое озеро в зеленых берегах. Видим, как на гул вертолета из домика, стоящего на берегу, выбегают люди. Их четверо. Они встали рядом со щитом, на котором уже можно прочесть: «Кроноцкое озерное лесничество». Женщина в штормовке придерживает рыже-белую колли.

Летчик даже не выключил мотора. Предупредил, что через три минуты взлетаем. Значит, всего три минуты, чтобы познакомиться мне со всеми обитателями домика. Снова встреча словно мгновенная фотография... Хорошо, что я уже слышала о каждом из этих четверых, знала, кто чем занимается.

— Ольга Андреевна Чернягина? Не ошибаюсь?
— Да, Чернягина,— ответила высокая женщина в штормовке.

Присаживаемся на бревна.
— Лер, сюда,— строго говорит Ольга, и лохматый Лер послушно устраивается у ее ног.— Вот завела шотландскую овчарку, знаете, в маршрутах часто медведи встречаются...

Ольга Чернягина — фенолог, окончила Дальневосточный университет и здесь, в заповеднике, работает уже четыре года. Она ведет постоянные наблюдения за растениями от весны и до осени, ее маршруты пролегают от побережья до высокогорья.
— Сколько же километров вы проходите за сезон?
— В прошлом году тысячу. Да дело не только в километрах: Дело в точности наблюдений — они ложатся потом в «Летопись природы», заповедник составляет их ежегодно.
— А для себя научный дневник ведете?
— Конечно.
— Дадите мне с собой? Я его оставлю в конторе заповедника.
— Нет.

Мне почему-то понравилось это решительное «нет»...

Три минуты истекли. Вертолетчики грозят захлопнуть дверь и оставить меня на Кроноцком озере на неделю, а может, на месяц — как позволит погода. Успеваю только пожать руку молодому бородатому человеку (догадываюсь — это Свет Игоревич Куренков, ихтиолог, сын Игоря Ивановича Куренкова, тоже ихтиолога, с которым я встречалась в Петропавловске) и помахать на прощание молодому леснику Алексею Заболотному, его жене Галине — с ними судьба тоже уже сводила меня в Елизове.

В конторе заповедника я даже просматривала дневники Алексея, он вел их, работая в Жупанове, на побережье, и сделала кое-какие выписки:

«3/VIII. Пасмурно, дождь, в море шторм. На берегу много мертвых чаек, всего по ходу насчитал 28 штук. В реке Столбовой отмечено 2 косяка горбуши, примерно 300—400 штук в каждом. Рыба уже в наряде, некоторые с пятнами на теле».

И такие записи Алексей делал каждый день.

Об этих повседневных заботах лесников, живущих уединенной жизнью в затерянных среди сопок и гор избушках, о работе всей заповедной службы мы долго беседовали в Елизове с Анатолием Тихоновичем Науменко.
— За последние пять-семь лет,— говорил он,— мы досконально изучили всю территорию заповедника, составили необходимые карты — геологическую, геоботаническую, зоологическую и так далее. Построили десятки стационарных избушек: не для постоянной жизни — для ночлега на маршруте. Но это, так сказать, внешняя сторона деятельности заповедника, хотя и очень, очень нужная. А вот результаты по существу...

И Анатолий Тихонович рассказал, что в заповеднике обитает большое стадо дикого оленя. Пожалуй, только здесь идет активное расселение снежного барана — вытесненный когда-то человеком, он возвращается сейчас в свои угодья. Соболь проложил десяток миграционных маршрутов с кроноцкой земли на незаповедную территорию — и именно в районе этих маршрутов охотники наиболее добычливы; а в самом заповеднике количество соболя вот уже много лет остается постоянным. Калан недавно появился у берегов Кроноцкого залива, а сейчас там около сотни зверьков, и самое важное — подрастает молодняк. 14 видов птиц, редких и исчезающих, занесенных в Красную книгу, здесь вне опасности...

Летим над рекой Кроноцкой, с каждой минутой приближаясь к океану. Река становится шире, ветвится на протоки, все чаще мелькают зеленые острова. Но белые пенистые пороги по-прежнему перечеркивают темную ленту реки.

Вертолет приземляется возле брошенной избушки на берегу Кроноцкой. Пока мужчины таскают доски — их надо забрать отсюда для строительства домика на речке Тихой, я брожу по берегу. Осенним огнем полыхают заросли голубики. Раздвинешь низкие кустики — и откроются черно-синие крупные ягоды. В густой, уже пожухшей траве торчат коричневые шляпки грибов. Сколько их! Вода у самого берега прозрачна до дна, а на середине реки темная, почти черная. Вдруг, слышу, какая-то тяжелая возня, плеск... Что-то похожее на полено выскочило из воды и с шумом плюхнулось обратно. Всматриваюсь пристальнее в черноту омута — да ведь это же рыба! Рыбины стоят вплотную одна к другой, и от их спин вода кажется черной. Вдруг ряд раздвигается, снова огромное полено несется в воздухе, с шумом плюхается в воду. А перед перекатом в прозрачных струях замерли темные торпеды...

Рыба шла на нерест. Эта картина (вот когда я почувствовала буквальный смысл выражения «кишмя кишит») заставила припомнить долгие разговоры со специалистами об одной из самых острых проблем заповедника.

...В давние времена река Кроноцкая и Кроноцкое озеро были излюбленным нерестилищем лососевых. Но двадцать тысяч лет назад в результате «перепалки» двух вулканов речку Кроноцкую перегородило порогами, среди которых есть и довольно высокие — до двух метров. Путь лососевым из океана в озеро был отрезан. Отрезанной от океана оказалась и та рыба, что осталась в озере. Но она не погибла, а приспособилась к жизни в замкнутом водоеме, превратившись в новый вид лосося — кокань. «Жилая красная», «жилая нерка» — так еще называют специалисты эту форму лосося.

Долгое время изучая жизнь кокани, ихтиологи Е. М. Крохин, И. И. Куренков и С. И. Куренков пришли к интересному решению: а что, если снова открыть путь рыбе в океан, разбив пороги, непроходимые для нее, на ступени или построив рыбоводы в обход порогов? Помочь, так сказать, образованию стада проходной нерки, то есть такой, которая, как и все лососевые, скатывалась бы в океан, нагуливалась и возвращалась в озеро на нерест. Кроноцкое озеро большое, площадь его двадцать четыре тысячи гектаров. Значит, стадо ценной красной рыбы может быть огромным...

Проекту уже много лет, но он вызывает стойкое сопротивление со стороны в первую очередь специалистов заповедного дела. Их возражения: где гарантия, что образование формы проходной нерки не растянется на очень длительный срок — и, по существу, сведет на нет весь эффект проекта? Само образование этой формы еще под вопросом — в борьбе за существование возможна победа местной формы. Если же все-таки стадо проходной нерки образуется, то неизбежно нарушится экологическое равновесие в бассейне озера и вполне реальным станет исчезновение местной жилой формы нерки. А между тем сейчас думают о включении кокани в Красные книги СССР и РСФСР, о сохранении ее в качестве исходного генетического материала. Думают о возможной акклиматизации и расселении ее не только в Сибири и на Дальнем Востоке, но и в европейской части страны (к слову, опыты по расселению кокани по озерам Камчатской области уже давно проводит Свет Игоревич Куренков). И результаты этого могут оказаться много важнее, чем создание обычной проходной популяции... Ну и конечно, одно из серьезных возражений — осуществление гидротехнических работ на территории заповедника противоречит закону, по которому все земли и воды его навечно изъяты из хозяйственной деятельности.

Следующая наша посадка на берегу Тихой, недалеко от кромки океана. Опять вертолетчики не глушат мотор: теперь торопит Петропавловск, надвигается непогода...

Из домика, окруженного зарослями высоких трав, выскакивает... Николаенко! Вот так встреча! Он приглашает в дом, и я осматриваю нехитрое временное жилье лесников. Три крошечные комнатки, кровать, стол, посуда, полки с книгами. И главное — тепло. Тепло разливается по комнатам от печи, уютно поет чайник. Виталий знакомит меня с женой и семилетним сыном. Мальчик протягивает тарелку ярко-красной рябины...

— Выбрался сюда на денек-другой,— говорит Виталий.—Немного ягод на зиму заготовить. Попробуй!

Как-то незаметно переходим на «ты» — видимо, сблизила неожиданность встречи, гостеприимство хозяев. Хочется расположиться, поговорить, но... летим дальше. В Жупаново.

Под нами желто-коричневая земля, волнистые сопки, голубые озера, густая зелень болот. А впереди бескрайняя синь океана и белая полоса прибоя...

Жупаново — центр Семячинского лесничества, самая близкая точка заповедника, всего 150 километров от Петропавловска. Когда-то здесь был большой поселок, порт. В поселке жили рыбаки, добывали знаменитую жупановскую сельдь, но со временем Кроноцкий залив обеднел, и ему дали отдых.

Гусев повернулся ко мне и, сложив руки рупором, прокричал, перекрывая шум мотора:

— Пихта!

Я глянула в иллюминатор — в какие-то считанные секунды проплыло темно-зеленое пятно с пиками верхушек; светлые стволы берез окружали его, разбавляя по краям густую хвойную зелень. Это была знаменитая пихтовая роща. Она-то, в частности, и привела на Камчатку Анатолия Тихоновича Науменко. Как лесовод, он всегда интересовался эталонными нетронутыми участками.

— Приехал я в заповедник в 1973 году,— рассказывал Науменко.— Как добрался до Жупанова, так сразу в рощу ушел. Палатку невдалеке поставил и целую неделю из рощи не выходил. Смотрел — насмотреться не мог. Стоят, не шелохнутся деревья — невысокие, с толстыми стволами, пушистыми ветками. Уверенно так стоят, прочно. Древостой густой. Много растений, как в соседнем каменноберезовом лесочке, но, вижу, есть и типично таежные — тайник, линнея, брусника. Соболя заприметил, белку, ястреба, синицу-московку, кедровку... В общем, подышал для начала смолистым духом и с головой окунулся в изучение этого редкостного эталона.

Долина гейзеров. Грязевое озеро. Малахитовый грот — сколько уникальных природных объектов в Кроноцком заповеднике... Здесь есть что изучать исследователям и есть что охранять работникам заповедника. Черно-белые фотографии сделаны сотрудниками заповедника на маршрутах.

Присматривала тогда за этой рощей лесник Прасковья Александровна Киселева. Немолодая уже женщина, но о лучшем помощнике я и мечтать не мог. Каждый день, из года в год, она выходила в маршрут в пихтовую рощу — заряжала самописцы, измеряла температуру почвы, воды, записывала все изменения в жизни деревьев. Зимой Прасковья Александровна ходила на лыжах, а потом, когда ноги стали болеть, освоила мотоцикл...

Пришло время, и мы уже знали о пихтовой роще все. Ну, по крайней мере, многое. Знали, что в роще на двадцати гектарах тридцать тысяч пихт; знали, сколько пихт проникло в каменный березняк и сколько каменной березы приняла роща; знали, когда пихта пылит и когда созревают семена, и во сколько лет у дерева начинается семяношение... Установили, что самым старым деревьям двести двадцать пять лет, а средний возраст рощи — сто тридцать, с точки зрения биологии — оптимальный.

Здесь уже кое-что стало проясняться и в вопросе о происхождении рощи. Отпала гипотеза, что пихту привезли и посадили (ближайшие ее родственники — за 2500 километров, на южных Курильских островах и в Приморье). Посаженную пихту подавила бы каменная береза. Да и опыты с сахалинской пихтой, которую попробовали переселить в Жупаново, тоже кончились неудачей. Вымерзла. К тому же вулканологи из группы Ольги Александровны Брайцевой на основании споро-пыльцевого анализа пришли к выводу, что когда-то, в доледниковое время, пихта была распространена на Камчатке, но ледник и похолодание вытеснили хвойные, оставив только фрагменты их. Когда создались благоприятные условия, хвойные снова стали расселяться на полуострове. Тогда-то и появились пихтовая роща и другой уникум заповедника — елово-лиственничный остров на берегу Кроноцкого озера. Анализ сложного биогеоценоза рощи тоже подводил к выводу, что пихта эта — абориген Камчатки, переживший оледенение. Правда, с вулканологами у нас пока расхождения: сколькими тысячелетиями мерить возраст рощи?

Когда мы уже хорошо знали рощу, позволили себе небольшой эксперимент. Перевезли вертолетом семнадцать деревьев в Елизово, и — представьте! — прижились. Стоят на улице бодрые, зеленые. Вот что значит абориген. Подрастают и экспериментальные посевы...

Мне очень хотелось увидеть в Жупанове ту самую Прасковью Александровну, о которой так ясно и хорошо говорил Науменко. Да не только он один. Увы, не повезло: Киселева была на маршруте.

...Мы шли с Гусевым по плотному влажному береговому песку, шли вдоль бесконечной пенистой линии прибоя. Говорили о том, что заповедник вроде бы считается сухопутным, а выходит к океану. Здесь и популяцию каланов охраняют, и птиц морских, и лосося, что на нерест идет. Естественно было бы не разрывать сушу с водой, прирезать заповеднику полоску акватории. От этого и природа бы выиграла, и исследования можно было бы вести комплексно, да и заповедник, получив свой малый флот, решил бы немало проблем — снабжения, строительства, надежной водной дороги к заповедным берегам.

Через несколько дней после нашего полета я узнала, что в контору заповедника пришла бумага, в которой говорилось, что облисполком решил просить Совет Министров РСФСР объявить трехмильную экваториальную зону вдоль тихоокеанской границы Кроноцкого государственного заповедника его территорией для охраны природы и изучения фауны моря. Это была та самая бумага, которую ждал в Москве Анатолий Михайлович Шалыбков, начальник отдела заповедников Главохоты.

...На подходе к Петропавловску вертолетчики получили сообщение: приближается циклон. И действительно, через час, когда мы уже были на земле, страшный ливень обрушился на город. Так штормовым ветром и звоном оконных стекол завершился день коротких встреч. И это завершение вернуло мне состояние, которое я испытала утром в ожидании летной погоды: кроноцкая земля — как нечто прекрасное — снова стала недосягаемой.

Л. Чешкова, наш спец. корр.

п-ов Камчатка

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 5567