Поле человека

01 мая 1982 года, 00:00

Поле человека

Матерая зима стояла в пустых полях. Она прибавила света, раздвинула горизонт, раззолотила снега. Иногда вялый порыв ветра вздымал с сугробов блескучую пыль, относя ее в сторону перелесков, и тогда можно было разглядеть каждую блестку-снежинку в отдельности, эдакую серебряную шестеренку, словно выточенную на миниатюрном станке...

Корченков шел впереди, по запущенной колее, можно сказать, не шел, а летел, вкладывая в каждый шаг всю страсть соскучившегося по работе тела. «Выбери меня, выбери меня, птица счастья завтрашнего дня»,— выпевал он вполголоса. С этой песней сегодня утром делегаты областной комсомольской конференции разъезжались по домам, и вереницы автобусов, словно музыкальные шкатулки, несли мелодию по улицам Орла.

На конференции Корченков выступал так, словно у себя в совхозном Доме культуры,— горячо, складно, убедительно. Парню долго и охотно аплодировали, но он-то хорошо понимал, что это не столько за его речи и показатели в работе, сколько аванс за отца, механизатора высшей квалификации, кавалера орденов Ленина и Октябрьской Революции, который вырастил из него классного комбайнера и тракториста...

И вот сейчас, в этот солнечный февральский день, Виктор вел меня в деревню Затишье, к себе на родину, где живут Корченковы — отец Николай Степанович и мать Александра Ивановна. Вообще-то он собирался пригласить к себе домой, что на центральной усадьбе совхоза «Ржавецкий», в современную, по-городскому обставленную квартиру, которую ему выделили как молодожену. Но я настоял именно на Затишье: подумаешь, три километра проселочной дороги! Зато увижу всех Корченковых сразу...

Смешливые синицы, прыгая с ветки на ветку, сопровождали нас как почетный эскорт, иногда подлетали даже к самому лицу. А когда Виктор остановился, устроили такой шабаш, что мы невольно закрыли уши.

Через полчаса мы уже открывали дверь в избу. Весь запорошенный снегом, в пальто нараспашку, Виктор крикнул прямо с порога:

— Батя, поздравь, меня делегатом съезда избрали и членом обкома комсомола тоже. Товарищ корреспондент может подтвердить...

Из глубины комнат тут же появились мать и отец Корченковы. С завидным для ее лет проворством Александра Ивановна засуетилась, побежала ставить чайник и разогревать ужин, а Николай Степанович, не мигая, смотрел на сына, пытаясь справиться с неожиданно подступившей радостью.

— Ты чего тут раскричался! — с напускным равнодушием сказал Корченков-старший, доставая с печи сухие валенки для меня и для Виктора.— Знаем, по радио слышали. Не в лесу живем. Тоже мне — удивил! — Он недовольно хмурил брови, пряча под ними глаза, чтобы не выдать своих чувств.

Честно говоря, приятно было смотреть на этих крепких, жилистых, по-крестьянски красивых людей, которые чуточку хорохорились друг перед другом, и в этом шутливом гоноре, который они напускали на себя, приоткрывались постороннему взгляду пласты сообща прожитой жизни. И можно было догадываться, что жизнь эта удалась им сполна.

Судьбу Николая Степановича можно уложить в нехитрую крестьянскую формулу: «Где родился — там и пригодился». И если он куда-нибудь уезжал, то через несколько месяцев возвращался обратно. Таких отлучек за последние тридцать лет было всего три: два раза — на курсы механизаторов и один раз — в Болгарию, где помогал готовить хлеборобские кадры. Правда, был еще 43-й год, когда 16-летний Корченков вернулся с семьей на родное пепелище... Развороченное снарядами Затишье пугало мертвящей пустотой, в глазах стариков и детей метался пережитый страх. На месте отчей избы он увидел тлеющие головешки, на огороде — большой немецкий блиндаж, оплетенный травами. Земля одичала, просила помощи. Все кругом было усеяно грудами оплавленного металла, зияло воронками разорвавшихся снарядов, а кое-где людей еще подстерегала смерть. Саперы в течение многих лет находили то здесь, то там искусно замаскированные мины.

И так же, как бревна блиндажа стали фундаментом новой корченковской избы, так же старая крестьянская наука, унаследованная от прадедов, стала для него опорой в восстановлении полей и лугов, в постижении трактора и комбайна. Он знал, эта земля навек ему дана, навек за ним записана, и он держал ее мотором, бензином, оборотом колеса. Он жил только работой, и потому, что работал,— жил всем. Успехи и награды пришли значительно позже...

Я вспомнил: выступая на конференции, Виктор приводил примеры ярких человеческих судеб. Таким примером в его личной судьбе стал комбайнер-отец. Он бегал к нему в поле, едва научившись ходить, и в прокаленной от зноя кабине нажимал рычаги переключения, крутил штурвал, воображая себя лихим водителем. Отец не гнал его, но и не пытался учить, зная наперед, как легко наскучить мальцу преждевременным наставничеством. Он хотел, чтобы тот сам почувствовал душу машины, и медленно, исподволь готовил его к этому моменту. Собственно говоря, не только он, но и сама жизнь готовила Виктора: ведь детство его прошло между домом и машинно-тракторной мастерской, где отец подолгу задерживался за ремонтом. Усаживаясь на корточки, мальчик следил за осторожными и точными руками отца, собиравшими узлы и механизмы. Гул моторов, душные запахи перегретых от работы машин стали для него так же необходимы, как ароматы скошенных трав, лопнувших по весне почек, как скрип колодезного журавля и звон холодной прозрачной воды, льющейся в оцинкованные ведра.

Виктор еще учился в школе, когда отец сказал: «Будешь штурвальным»,— и он воспринял это как должное. В его памяти хорошо сохранилось то раннее утро, все в млечном парном дыму, когда он с отцом шел в поле — и издали, сквозь желтую щетину ржи, увидел длинную шеренгу комбайнов. И среди них его «Ниву», которая отныне будет принадлежать только ему... и никому больше. Комбайнеры, протирая ветошью запыленные бока машин, переговаривались вполголоса: «Глянь, как Степаныч-то волнуется, как за сынка переживает. Первая жатва — она ведь как праздник». Виктор ловил на себе эти внимательные придирчивые взгляды и чувствовал, как у него потеют ладони и горит лицо. Отец, весь бледный, неестественно прямой, сказал какие-то слова и отошел к своей машине. Но Виктор не помнил этих слов, не помнил, как запустил двигатель, как сдвинул с места комбайн,— перед глазами плыла желтая вызревшая нива, и высоченные стебли с тугими колосьями падали перед ним, схваченные лопастями барабана. Мимо проплывали знакомые овраги и перелески, исхоженные вдоль и поперек босыми ногами, и ему казалось, что это детство проплывает перед ним в знойном августовском мареве. Кабина комбайна, вознесенная над полем, стала как бы барьером, разделившим то, что было, от того, что будет...

Вскоре Александра Ивановна позвала нас ужинать, и мы перешли в другую комнату, пошире и посветлее окнами, где сиял празднично накрытый стол. Чего тут только не было: и рыжики соленые, и капуста под маринадом, и моченые яблоки, и свинина тушеная, и гусятина, и поданная с пылу, с жару картошка в сметане... Усаживаясь за стол, Александра Ивановна заметила между прочим, что деревня любит людей прочных, основательных и нельзя жить в ней на скорую руку, шаляй-валяй. Надо, чтобы всего было вдосталь и чтобы все было свое: и овощи, и ягоды садовые, и молоко, и мясо, и шерсть — носки вязать. И хотя все они, Корченковы, работают в совхозе и общий заработок в иные месяцы за тысячу рублей выскакивает, однако личное хозяйство всегда в порядке содержат. Все можно успеть, если захочешь,— только не ленись да работай.

— Я тут передачу одну смотрел,— перехватил разговор Корченков-старший.— Про художника итальянского Микеланджело Буонарроти. Вот был человек! Буквально изнурял себя работой! И ни о чем другом, говорит, я не помышляю, кроме как работать... Крути на ус, товарищ «заседатель»! — поддел он сына незлобивой репликой.— Так вот... гулял однажды папа римский по ватиканским дворцам. Смотрит, какой-то старик настенную живопись и скульптуры изучает — то так подойдет, то эдак. Удивительно стало папе. «Ты кто?» — говорит. «Я — художник, звать Микеланджело».— «А что тут делаешь?» — «Я,— говорит,— учусь». Николай Степанович выпрямился на стуле, выдержал паузу. — Во как сказанул-то — «учусь»! А ведь художнику за семьдесят было, и с большим гаком. Понял, Витька?..

— Понял,— пробубнил Корченков-младший, склоняясь над тарелкой и украдкой подмигивая мне: во как, мол, батя разошелся, сейчас снова честить меня станет.

— Ну а Виктор...— спросил я, приходя ему на помощь.— Что вы скажете о нем как об ученике?

— Да какой он ученик?! — махнул рукой Николай Степанович и строго посмотрел мне в глаза.— Он сын мой, Корченков,— и этим все сказано. У меня ведь их четверо в звене, четыре комбайнера на четырех «Колосах» работают, комсомольско-молодежный коллектив называется. Так вот... если одному-другому что и простится, то с этого соответственно и взыщется.— Виктор при этом усмехнулся.— Если один-другой что и недоработает, заболеет или прогуляет, то мы оба навалимся и сделаем. А как же иначе? Иначе нам нельзя. Фамилия не позволяет...

После ужина мы вышли на улицу. Февральское полнолуние легло на белые снега и, отражаясь от них, излучало голубоватый таинственный свет. Деревья стояли в задумчивой отрешенности, как бы вознесенные над снегами, прислушиваясь к звездам и впитывая в себя их стылое серебристое свечение.

Николай Степанович подвел меня к дереву, издали похожему на гигантский букет.

— Вот... ракита наша фамильная.— Он похлопал ствол по сморщенной, в глубоких бороздках коре, очистил ее от инея.— Единственное дерево в Затишье, которое старше меня. И как оно уцелело в сорок третьем, ума не приложу. А ведь его дед мой сажал, Иван Кузьмич. Воткнул прут в землю — выросла ракита. Ей уж, поди, лет восемьдесят, не меньше...

Дерево и в самом деле было необыкновенное. Короткий, в два обхвата, ствол напоминал правильной формы вазу, из которой тянулись три мощных древесных побега. И каждый из них выбрасывал к небу целую поросль больших и малых веток. Окутанная синим туманом, вся в лунном серебре, ракита была словно генеалогическое древо корченковского рода, и я сказал об этом Николаю Степановичу.

— А что? Так оно и есть,— загорелся он и, обернувшись к Виктору, спросил: — Ты когда нас внуком порадуешь?..

Ранним утром Корченков-младший провожал меня к автобусной остановке. И хотя было воскресенье, он не удержался и предложил заглянуть в машинно-тракторную мастерскую.

В ремонтном цехе было просторно и тихо, пахло солидолом, отработанными маслами. Каждый наш шаг гулко отдавался под сводами тесного помещения. Кругом стояли и висели изношенные механизмы. Вот Виктор открыл капот трактора, включил зажигание — и мотор заревел, зачадил бензиновой гарью. Приставив ухо, Корченков вслушивался в его болезненные перебои. Потом вдруг полез под машину; взмахом ножа рассек изоляционную ленту, обмотал ею гибкие плети проводки. Его руки, осторожные и точные руки, кончиками каждого пальца словно слушали утробный, глухой рев двигателя и, казалось, чувствовали его насквозь...

Поднялся он довольно скоро, злой и взъерошенный, совсем непохожий на того Виктора Корченкова, который два дня назад выступал на конференции, вчера лазил со мной по сугробам, а сегодня утром беспечно насвистывал бодрые маршевые мелодии. Оказалось, что специалисты Кромского отделения Сельхозтехники, которые курируют мастерскую, поставили не до конца отрегулированные узлы моторов, а задний мост для трактора ДТ-75 вообще придется перебирать заново...

— Завтра ругаться пойду,— твердо пообещал Виктор, закрывая на ключ дверь ремонтного цеха.— Ругаться — и никаких гвоздей. Надо же совесть иметь — на носу весенне-полевые работы! — И вдруг рассмеялся, подняв на меня глаза: — А чего, собственно, ругаться? Чего нервы зря трепать, а? Отремонтируем своими силами — и баста. Надо будет только ребят предупредить...

И эта простая мысль успокоила его, вернула прежнее настроение.

— Неудачное время вы выбрали,— на ходу рассуждал Виктор, убыстряя темп: мы торопились на остановку.— Вы летом к нам лучше приезжайте, в августе, в самую жатву. На комбайне вас покатаю, на «Ниве» или на «Колосе». Шестнадцать часиков по полям отпрыгаем — и на боковую. Вот будет работенка-то!.. Летом, летом приезжайте.— Он прощался у дверей автобуса, крепко встряхивал мою руку.

Дорога шла лугом, полем, оврагом, мимо тихих деревень и округлых холмов. Подсвеченная туманом, качалась полоска леса на горизонте, и разлетались по сторонам деревья, кусты, грузовики, пешеходы, заводы, реки, автостанции. Все это с ходу, все с разбегу — навечно схваченное глазом и тут же исчезающее, чтобы уступить место новым полям, деревням и перелескам.

Орловская земля, корневая Русь. Направо бунинские места, налево — лесковские. До Спасского-Лутовинова рукой подать.

Олег Ларин, наш спец. корр. Фото автора

Орловская область, деревня Затишье

Просмотров: 4339