Начало большого плавания

01 мая 1982 года, 00:00

Начало большого плавания

Изучение Мирового океана, включая шельф, с целью рационального использования его ресурсов — одна из задач советской науки, записанная в «Основных направлениях экономического и социального развития СССР на 1981— 1985 годы и на период до 1990 года». О том, как экипаж «Профессора Курен-цова», на борту которого работало немало молодых геофизиков, студентов-комсомольцев, вел исследования в Баренцевом море, рассказывает наш специальный корреспондент.

— Ложимся на курс к профилю,— объявил по судовому радио старпом Судорогин.— Возможно, и положит,— предупредил он с шутливой грубоватостью.— Так что прошу попридержать стаканчики.

Слова его были обращены прежде всего к тем, кто сидел в уютной кают-компании «Профессора Куренцова», попивая чаек. Тут были мотористы и электронщики, программисты и геофизики, матросы и гидрографы. И всех их сообщение старпома заставило оживиться, заулыбаться, враз заговорить. А Люба Ковтун — молодая официантка — на радостях крутанулась с подносом меж столов и исчезла на кухне, во всеуслышание повторяя: «Ложимся на курс к профилю, значит, идем дальше...»

— Вот вам и Головин Саша,— заметил многозначительно третий механик Федор Иванович Абакумов и выжидательно посмотрел на меня.

Я хотел было сказать, что Саша и в самом деле оказался на высоте, отличный специалист, как вдруг вспомнил, что в каюте у меня, на столе остались лежать фотоаппараты. В два прыжка выскочил из кают-компании, взлетел по лестнице, успел отворить дверь в каюту... и пол ушел из-под ног. Положило... Наконец со страшным треском встала на место дверь. Медленно опали шторы, оказавшиеся у потолка. Судно выпрямилось. Стало так тихо, что без труда можно было разобрать проклятия Володи Бурбо, который возмущался у себя в вычислительном центре «фокусами» старпома. С разворотом судна будто что-то перевернулось и у меня в душе: полным ходом мы шли к профилю.

Желание увидеть Баренцево море с борта научно-исследовательского судна, честно признаться, родилось у меня после чтения книги Всеволода Васнецова «Под звездным флагом «Персея». Васнецов, сам участник событий, рассказал, как строился «Персей», и описал первые его плавания по Баренцеву морю. «Персей» — это первое научно-исследовательское судно нашей страны, созданное для изучения северных морей в ныне далеком 1923 году.
А все началось» с декрета Совета Народных Комиссаров, постановившего «в целях всестороннего и планомерного исследования Северных морей, их островов, побережий» учредить Плавучий Морской Научный Институт — Плавморнин. Декрет подписал Владимир Ильич Ленин, и теперь, спустя шестьдесят с лишним лет, нельзя не подивиться прозорливости Владимира Ильича, разглядевшего в те годы голода и разрухи настоятельную необходимость освоения необъятных просторов Севера Советской России.

В том же, 1921 году состоялась первая экспедиция Плавморнина в северные моря — в ней наряду с биологами и гидрологами участвовали и метеорологи и геологи. Плыли на пароходе «Соловей Будимирович», у которого была еще задача помочь каравану Первой Карской экспедиции, доставлявшей хлеб из Сибири. Сделано во время этого плавания было немного, но начало положено, ибо к Новой Земле и другим островам уже протянули руки правительства соседних стран.

«Персей» строили сами сотрудники института, месяцами не получая зарплаты, отыскивая детали для судна на кладбище кораблей. Зато сколь ценны и увлекательны были первые плавания! Не знаю, может быть, потому, что я зимовал и на мысе Желания, и на острове Виктория, бывал на ЗФИ и видел остров Белый, описания экспедиций на «Персее» не могли не растревожить меня.

«Персей» погиб в 1941 году от вражеских снарядов; к тому времени он успел совершить 84 рейса. Подумалось: а как сейчас, какие ходят по Баренцеву морю научно-исследовательские суда, какие ставят перед собой цели? Я обратился в Севморгео — организацию морских северных геологов, и там мне сказали, что есть такое судно «Профессор Куренцов», которое теперь ходит маршрутами легендарного «Персея». Позволили на нем побывать. Назначили дату прибытия в Мурманск, объяснив, что судно это долго в порту не задерживается. Мне припомнилось, что и профессор Куренцов, известный энтомолог и зоогеограф, до последних своих дней, будучи уже в довольно преклонном возрасте, постоянно пропадал в экспедициях. То в горах Сихотэ-Алиня, то на Чукотке, то в Приморье. Как-то я был на Горно-таежной станции, где профессор проработал десять лет. Говорил с хорошо знавшими его людьми, но самого Куренцова не застал: он находился в экспедиции... А теперь вот предстояло встретиться уже с судном, носящим его имя.

В Мурманске «Профессора Куренцова» не оказалось. Он бросил якорь в Линахамари, и нужно было срочно добираться туда на машине. Взявший меня в попутчики Адольф Иванович Минин (он торопился на судно по своим делам) объяснил, что в Линахамари судно встало для того, чтобы не терять времени на заправку и побыстрее отправиться в море.

— Сентябрь для нас — последний месяц работ. В октябре в наших морях уже начинается льдообразование, штормовые ветры гонят к югу лед. Тут уже не поработаешь,— со знанием дела заговорил Адольф Иванович, когда машина покатила меж каменистых северных сопок, где уже золотились листья карликовых берез.

Оказалось, что Минин — геофизик и не один раз ходил на «Профессоре Куренцове» начальником рейса. Поблагодарив судьбу за такой своего рода подарок, я стал расспрашивать Адольфа Ивановича, часто ли им приходится встречать белых медведей, китов, моржей и вообще много ли интересного приходится видеть.

— Хм... Китов и моржей я еще ни разу во время плавания не видел,— подумав, ответил Минин.— А вот белых медведей даже однажды снимал. В прошлом году,— принялся рассказывать Минин,— нам предстояло выполнить работу у восточных берегов Новой Земли. Мы обогнули мыс Желания, вошли в разреженные льды. Их предсказывали и ледовые карты, составляемые по фотографиям со спутников. За полосой разреженного льда должна была вскоре начаться открытая вода, и мы не волновались. Но к вечеру белых полей будто поприбавилось, а тут стемнело. В локатор-то особенно много не разглядишь, пришлось встать, заночевали, а утром огляделись — кругом бело!

Обратились в штаб ледовой проводки, — продолжал, усмехнувшись, будто все заново переживая, рассказчик,— а оттуда отвечают: «Братцы, вы у нас не запланированы. Все ледоколы распределены по судам, ведут их через пролив Вилькицкого, помочь сейчас ничем не можем, ждите». А сколько, спрашивается, ждать? Неделю, две, месяц? Да и непонятное тут вдруг началось. Южный ветер разыгрался, нас должно бы тащить на север, а мы плывем вместе со льдами на юг. Какое-то неизвестное течение, выходит, повстречали, и куда занесет оно нас, никто не может сказать. Дни идут, план работ срывается, впереди — никакой ясности, люди приуныли. И тут, словно для того, чтобы развеять грусть, откуда ни возьмись — белые медведи. Медведица с медвежонком. Чистые, белые и будто ручные! Нас совсем не боятся. Подошли к судну, медведица на задние лапы встала, словно подняться на борт хочет. Я сам северянин, на Кольском родился, но такого еще, ей-богу, не видел. Фотолюбители все пленки извели, а медведи четверо суток, пока не вышли из льда, так с нами и жили...

Его рассказ взбудоражил меня. Значит, что-то подобное смогу увидеть в предстоящем рейсе и я? Минин почесал затылок:

— Видите ли, честно признаться, во льды нам заходить нельзя. И к островам мы не подходим, не высаживаемся там. Встреча с медведем — редчайший в нашей практике случай. Ведь мы занимаемся исследованиями шельфа — морского дна. И идеальные условия для нас — чистое, без льдов, море...

Слово «шельф» в переводе с английского означает «полка», «отмель». От линии прибоя она простирается под водой порой очень далеко. Граница шельфа установлена теперь там, где глубины в 200—300 метров резко сменяются глубинами материкового склона, достигающими тысячи и более метров. Ученые считают, что шельф — это часть материка. Так почему же на шельфе не оказаться месторождениям тех же ценных минералов, что имеются в прибрежной зоне материков? Проверили и убедились, что на шельфе можно добывать и алмазы, и цветные металлы и что там сосредоточены запасы нефти и газа. В 1958 году на I конференции ООН по морскому праву была выработана конвенция, по которой территория шельфа обрела гражданство. До двухсотметровой глубины шельф считается принадлежностью той страны, к границам которой он примыкает. Так гласит конвенция. Для нашей страны прибавившаяся территория — огромнейший полигон для исследований, ибо моря Севера — почти сплошной шельф.

— На Баренцевом море,— рассказывал Минин,— мы начали работы семь лет назад. Пока выполняем региональные исследования. Когда закончим, геологи на основании наших работ начнут высказывать свои соображения о том, что и где может залегать...

В Линахамари мы простояли до поздней ночи. Ждали, когда прибудет на судно капитан. Сергей Викторович Юрьев находился в отпуске. Все это время за него исполнял капитанские обязанности старший помощник Владимир Трофимович Пятница. После передачи дел прибывшему капитану Владимир Трофимович по морской традиции дал прощальный ужин. Он покидал судно, чтобы отправиться принимать новое, где уже будет в должности капитана.

За ужином пошли разные разговоры, и я неожиданно для себя узнал, что исследователям шельфа не так уж легко работать. Мешают и штормы, и лед, и течения. А ведь за судном во время работы тянется коса-кабель с датчиками длиной в три километра.

— Уж так и быть,— сказал Владимир Трофимович.— Расскажу... В начале лета работали мы в горле Белого моря. Течения там — не зевай! Сделали профиль, начали выбирать косу. Судно идет малым, а тут, видимо, теченьице изменилось, в обратную сторону пошло, да волна поддала. Мы, как говорится, ахнуть не успели, а коса уж на винте. В этой ситуации ничего не остается, как вызывать спасателя. Хорошо, если на борту у него водолазы есть, а нет — придется в порт идти да в док вставать. В любом случае времени потеряешь уйму, работу не сделаешь, весь рейс насмарку пойдет. И тут вдруг подходит ко мне Дима Колос. Он магнитологические наблюдения ведет. Парень особо незаметный, тихий, и говорит: «Я, мол, подводным плаванием увлекаюсь, на судне со мной костюм. Разрешите, я спущусь и сниму косу с винта». В море лед, холодище, как он, думаю, там, в воде-то, продержится? А Колос твердит, разреши да разреши, попробую, если опасно, рисковать не буду. Продумали, как подстраховать, и пустили его. И Дима не подвел, выручил. Освободил суд
но. Вот это, я скажу, подвиг. Об этом и надо писать.

— Ну, это еще как сказать,— вмешался Евгений Яковлевич Готман, начальник рейса. Он стал говорить, что по инструкции Колос не имел права опускаться под судно, но Владимир Трофимович встал и начал прощаться, а наш капитан отдал приказ сниматься с якоря.

Суровые скалы Кольского полуострова остались позади. Море казалось сонным и ласковым. Низкие облака повисли над ним, словно шаль. За кормой легко парили глупыши. Изредка пролетали кайры, перед носом судна из воды неожиданно выныривали нырки.

— Красота!— не удержался я от восклицания, поднявшись на мостик.

— То ли еще будет,— поприветствовал меня капитан, сидя в кресле и покуривая сигарету. Гладко выбритый, коротко остриженный, в светлом морском кителе, выглядел он в эту минуту значительно моложе своих сорока лет.

— У нас всегда так,— вступил в разговор высокий матрос, стоявший рядом со штурвалом,— пока до профиля идешь, погода — лучше не надо. А как косу за борт опустишь, так и начинается. То шторм, то волна, а то неполадки окажутся.

— Специально плачется, чтобы погоду не спугнуть,— рассмеялся Юрьев. Он рассказал, что судно держит курс на север, по пути должны выполнить небольшой профилечек, который не удалось закончить в предыдущем рейсе. А о планах работ на весь месяц лучше узнать у начальника рейса.

— Кстати, — спохватился Сергей Викторович,— через полчаса собрание, и Готман будет как раз об этом докладывать коллективу. Такова традиция.

...В кают-компании разместилось около пятидесяти человек. Четыре женщины, несколько мужчин в возрасте, а в основном — молодые парни — комсомольцы и члены партии. В отутюженном модном пиджаке, с указкой в руках расхаживал Евгений Яковлевич перед картой, где были нанесены красные, черные, синие и зеленые линии — профили. Тот или иной цвет означал, какие выполнены, какие нужно выполнять в первую очередь, какие можно оставить до следующего года. Такая перспективная карта необходима, чтобы исследователям, как говорил Готман, не быть связанным по рукам. Если метеорологические условия не позволяют работать в каком-то районе, то можно следовать в другой и делать иную работу.

Готман рассказывал, что в этом рейсе им предстоит «прострелять» три тысячи километров. Желательно поработать и у ЗФИ, и у острова Виктории, пробраться в Карское море до острова Ушакова, спуститься к Новой Земле, но это — если позволят льды. Если же лед не пустит, придется «простреливать» южнее. Работы, одним словом, непочатый край... Напомнив, что коллектив судна носит звание бригады коммунистического труда, он призвал и дальше держать марку, подтвердить, что звание присвоено ему по праву...

«Профессор Куренцов», как и подобает современному научно-исследовательскому судну, обладает мощной двигательной установкой, шестидесятиметровым стальным корпусом, способным противостоять льдам и штормовым волнам, и самой современной навигационной аппаратурой. Помимо локаторов, эхолотов, аппаратов для приема факсимильных карт, приборов для прокладывания на карте курса, на судне имеется и ЭВМ, которая, ориентируясь по спутникам, с большой точностью ведет его по заданному маршруту. ЭВМ эта за долгое время безупречной работы заслужила у моряков особое уважение. На судне есть еще одна ЭВМ, которая помогает обрабатывать материалы сейсморазведки, но прежде всего гостям показывают ЭВМ-«штурмана». В первый же день с этой машиной познакомился и я. В ней меня особенно привлекла желтая клавиша, которая, когда ее ни нажми, позволяла увидеть на табло, сколько суток, часов и минут остается до заданной цели. Позже я приходил к этому «штурману» не раз, прикидывая, сколько же наконец дней осталось до того момента, когда я смогу вновь увидеть родную землю.

Следующей знаменитостью после ЭВМ были пневматические пушки, которые стреляют через пятнадцать-двадцать секунд, порой не останавливаясь по нескольку суток кряду. Но пушки эти не были электронными роботами и вряд ли могли работать так безотказно, если бы не присматривали за ними два симпатичных скромных парня-трудяги — Борис Иргизов и Виктор Цыганков. У Бориса уже имелась медаль, а фотография Виктора красовалась на доске Почета.

Познакомился с ними я в тот же день, как вышли в море.

Едва рассвело, друзья подвесили на стреле свой железный агрегат — четыре ржавые чушки на квадратной раме, удерживаемые цепями,— и принялись стрелять, отлаживая пушки перед предстоящей работой. Минут через пятнадцать на выстрелы примчались хищные косатки, покружились, рассекая поверхность моря черными плавниками, словно пытаясь узнать, что делается на судне, и, убедившись, что кровью здесь не пахнет, помчались дальше.

Раньше для сейсмоисследований дна использовались взрывчатые вещества и даже глубинные бомбы — вот уж когда могли поживиться морские хищники. Ныне взрывы сейсмиков уже не причиняют вреда животному миру. Взрыв производит воздух, закачиваемый в пушки компрессором. При достижении нужного давления он вылетает наружу, создавая звуковые волны, достаточные для того, чтобы их, когда они отразятся ото дна, смогли уловить чувствительные приемники. Эти приемники заключены внутри плывущей под водой косы. Сигналы записываются на сейсмограмму, их тут же принимается расшифровывать ЭВМ, а в дальнейшем геологи на основании данных о прохождении звуковых волн в толще дна высказывают прогнозы о том, какие породы его слагают и что, следовательно, можно от них ожидать.

Налюбовавшись чайками, безбоязненно летавшими поблизости от пушек, и разузнав у Бориса, что за судном во время работы плывут одновременно два взрывагрегата, чтобы при выходе из строя одного из них сразу же включался в работу второй, я отправился погреться в каюту и повстречался с капитаном. Увидев мой покрасневший нос, Сергей Викторович с радушием гостеприимного хозяина предложил — уж если греться! — отправиться в сауну, которая, как я понял, тоже была достопримечательностью судна.

В сауне уже грел косточки Евгений Яковлевич Готман.

— Эх, баня! Как порой мне не хватало ее там, где приходилось работать раньше. Месяцами, бывало, без бани жили, а тут парься хоть каждый день,— развоспоминался неожиданно начальник рейса. Из дальнейшего разговора выяснилось, что повидал Готман немало. Работал с сейсморазведкой и в горах Армении, и в Казахстане, едва не пропал в нетронутой тайге Печоро-Илычского заповедника.

О жизни сейсморазведчиков и их работе я имел некоторое представление. Навсегда запомнилось, как впервые повстречался с ними на Ямале более десяти лет назад. Теперь в тех местах появились города, а тогда мы долго летали над бескрайними просторами тундры, пока вертолетчики не нашли следы тракторов на снегу и по ним вышли к лагерю. Несколько вездеходов, тракторы, балки на санях. Двухэтажные нары, железные печки, ящики с углем. И каждый день в дороге. Впереди трактор, с которого тянут косу, за ним балок геофизиков, а следом кухня и общежития. И так в лютый мороз и кромешную пургу. Жизнь морских геофизиков по сравнению с той показалась мне в эту минуту едва ли не райской. И я не удержался, сказал об этом Гетману.

— Конечно, комфорт несравнимый,— согласился он.— Только судно это пока у нас в экспедиции единственное, на других условия попроще, потяжелей. Но и на этом судне, уверяю вас, через месяц плавания вы затоскуете. Не всякий выдерживает без земли такое долгое время. И никакой комфорт его не устраивает, хочет обратно — и все. Нет, для нашей работы крепкие духом люди нужны.

Забегая вперед, скажу: Готман оказался прав. Месячное плавание по морю чем-то напомнило мне жизнь на полярной станции в полярную ночь, когда из-за темноты и пурги подолгу не выйти из дома и такая охватывает тоска по земле, по живой зелени, по семье и друзьям...

Не успели мы с Евгением Яковлевичем как следует попариться, как начальника рейса потребовали на мостик. Вышла из строя навигационная ЭВМ!

Судно уже приближалось к расчетной точке, геофизики стали готовиться к выпуску косы, когда ЭВМ забарахлила, затрезвонила, приглашая к себе не оператора, а опытного специалиста. Срочно разбудили Сашу Головина, отдыхавшего после вахты. Собственно говоря, Саша был гидрографом, не электронщиком, и Федор Иванович Абакумов сказал мне: «Тут нужно бы Валерку. Он эту машину с таким пристрастием изучал, что порой засыпал рядом. Но Валерке-то, видишь, ордер на квартиру дали. Минин как раз по этому поводу и приезжал. Не отпустить было нельзя, такое дело, и он со студентами договорился, которые практику проходили, чтобы те еще месячишко на судне поработали, дали возможность людям справить важные дела. Вот как получилось, а Валерка-то в два счета заставил бы машину закрутиться».

Язык машины обычно известен только специалистам. Все, что мог сделать Саша,— это быстренько проштудировать инструкцию и попытаться правильно оттестировать машину. Заставить ее саму разобраться, что же с нею произошло, как это исправить. В противном случае предстояло безрадостное возвращение в порт...

Саша Головин был очень скромный и тихий человек. Порой за всю вахту невозможно было услышать от него ни слова, кроме как повторения служебных команд. Ходил он всегда в пиджаке, тщательно выбритый и причесанный. Когда Саша явился по вызову капитана, то показался мне очень взволнованным, ибо уже понял, что произошло. Ответственность на него в эту минуту возлагалась немалая. Саша потер виски, снял очки, снова надел их и взялся за тестирование.

Прошло около суток. Люди на судне приуныли, за обедом в кают-компании разговаривали приглушенными голосами, будто за стеной лежал тяжелобольной. Саша обедал, не поднимая глаз, и, допив компот, сразу же ушел.

Вначале ничего не получалось. Машина не принимала тесты, трезвонила, отказывалась отвечать и отстукивала на телетайпе бессмыслицу. Затем ключ был найден. На первые вопросы ЭВМ отвечала быстро: нет, это в порядке. Чем труднее становились вопросы, тем дольше машина обдумывала их. На один из вопросов она не отвечала три часа, пока не выдала, что и тут все в порядке. Затем замолкла на семь часов. Судно в это время, сбавив обороты, циркулировало — ходило кругами около точки, а погода медленно портилась. Радист принял прогноз: приближается циклон, ветер в скором времени будет 15—17 метров в секунду, волнение увеличится до трех баллов. «Бывает, что синоптики и ошибаются»,— сказал по этому поводу капитан. Главным для него в тот момент было, заработает ли ЭВМ. Наконец машине предложили последний тест, и, если бы она не ответила на него, пришлось бы возвращаться. ЭВМ молчала, и никто не мог сказать, когда же она наконец заговорит. Вот тут и прозвучал по радио радостный голос старпома Судорогина, который поспешил оповестить всех, что судно идет к профилю,— машина указала, какую деталь нужно заменить. Саша быстро выполнил это, и дело пошло. Потом поговаривали, что не обошлось тут без капитана, будто это он пригрозил машине, на, конечно, главная заслуга в деле была Саши Головина. И Федор Иванович произнес тогда: «А что я говорил? Ведь Саша-то настоящий гидрограф, моряк, голова!..»

Море потемнело. Завывает по-арктически ветерок. Волнение усилилось. Парят за судном чайки. На корме вращается огромный барабан — соскальзывает в воду синий полиэтиленовый шланг толщиной в руку. Коса исчезает в воде. В наполненном соляром шланге размещены чувствительные приемники. Руководит операцией Владимир Бурбо, помогают ему Коля Дорофеев и Саша Петров — студенты МГУ. В зале вычислительного центра занял место перед дисплеями — экранами, на которых воспроизводятся ответы ЭВМ,— Александр Иванович Васильев, геофизик — Саша, как все его называют. Чем-то он напоминает мне Олега Куваева — известного геолога и писателя-романтика. Саша невысок, подвижен, горяч в деле. Когда он рассказывает о своей работе, глаза его возбужденно сияют. «Да вы только представьте,— говорил он мне,— мы ведем исследования там, где еще не ступала «нога геофизика». В прошлом году дошли до 81 градуса северной широты. Подняли флаг и вышли с демонстрацией на мостик. Мы первые побывали здесь...»

На палубу уходит Дима Колос, неся, как ребенка на руках, магнитогондолу. Она тоже отправляется за борт. «Кто мог подумать,— ворчит Колос,— что буду моряком. Собирался руду где-нибудь на Урале добывать, а пришлось морским геологом стать».

— Не только морским,— поправляет его Бурбо,— но даже и арктическим.

На мостике веселый Судорогин переговаривается с Сашей Головиным. «Вот сейчас подойдет спутничек,— поясняет он мне,— ЭВМ выдаст команду, передадим ей управление и двинем». Раздается треск телетайпа — спутник взят, Александр Степанович переключает управление на ЭВМ, и «Профессор Куренцов» начинает работу. А я сажусь писать дневник, чувствуя себя переполненным событиями, хотя впереди еще более пяти тысяч миль плавания...

В. Орлов

Баренцево море

Просмотров: 5179