Парус командора

01 февраля 1982 года, 00:00

Парус командора

«Наш корабль плыл, как кусок дерева, почти без всякого управления, и шел по воле волн и ветра, куда им только вздумалось его погнать. В таком ужасном состоянии мы дрейфовали по морю в разных направлениях до 4 ноября, когда в 8 часов утра увидели землю — высокие горы, покрытые снегом». Так описывал встречу с островом Беринга один из членов экипажа пакетбота «Св. Петр» — лейтенант Российского флота Свен Ваксель. Через 240 лет после этих событий в бухте Командор проводила археологические исследования экспедиция Института истории, археологии и этнографии народов Дальнего Востока Дальневосточного научного центра АН СССР, получившая название «Беринг-81».

В тумане пропал теплоход «Петропавловск», доставивший нас на остров. И вот мы, семеро участников археологического отряда «Беринг-81», стоим посреди океана, на земле острова, который приютил когда-то членов экипажа пакетбота «Св. Петр» и принял навечно прах девятнадцати из них и в том числе самого капитан-командора Витуса Ионассена Беринга. Лишь один из нас второй раз ступил на берег этого острова — Геннадий Силантьев. Бывший моряк, а впоследствии археолог, он в 1979 году возглавлял археологические раскопки в бухте Командор (Об экспедиции 1979 года рассказывал очерк Бориса Метелева «Пять дней из экспедиции к Берингу».— См.: «Вокруг света», 1980, № 3.).

Вал за валом катят волны, обдавая солеными брызгами береговые скалы, небольшой пирс поселка Никольское — единственного населенного пункта острова. На пирсе гусеничный кран, пыхтя от натуги, перенес с небольшой самоходной баржи два металлических поддона, заполненных приборами, спальными мешками, химикатами для реставрационных работ, палатками и прочим экспедиционным грузом, и оставил все это прямо у наших ног.

С трудом грузимся на вездеход и ГАЗ-66, выделенный нам местным руководством. Багажа у нас более чем достаточно, главное — продукты.

Вначале мы планировали дойти прямо до бухты Командор на борту учебного судна «Профессор Ющенко». Высадиться и в течение месяца вместе с курсантами Дальневосточного высшего инженерного морского училища имени адмирала Геннадия Ивановича Невельского произвести необходимые археологические исследования, открыть мемориал экипажу «Св. Петра» и на этом же судне возвратиться во Владивосток. Но получилось все иначе... И в тот момент мы совершенно не были уверены, доберутся ли до нас те тринадцать курсантов во главе с инженером Александром Гузевым, члены туристического отряда «Аргонавт», которые должны были стать нашими соратниками на весь период работ в бухте. Единственное, на что мы могли сейчас реально рассчитывать, так это на помощь ребят Никольской средней школы-интерната.

При свете фонариков под моросящим назойливым бусом разгружаем машины у дома Фаины Ивановны Тимохиной — директора Алеутского филиала Петропавловск-камчатского областного краеведческого музея. Уснули уже в третьем часу ночи, постелив спальные мешки прямо на пол большой комнаты. Маленькую уступили женщинам. За окнами сыпал бус и клубился лохматыми валами туман. Мы были на Командорах.

Два дня провели мы в поселке Никольском, ожидая возможности отправиться в бухту Командор. С кем бы ни встречались в эти дни, едва разговор заходил об экспедиции, о предстоящих раскопках, слышали постоянно один и тот же вопрос: «А куда будут переданы потом находки? Что будет с пушками? Оставите ли вы хоть что-нибудь на нашем острове?»

Вопрос этот нас не удивлял. Мы привыкли к нему еще во Владивостоке. Потом не раз слышали его в Петропавловске-Камчатском. И каждый раз руководитель экспедиции, кандидат исторических наук Виталий Дмитриевич Лень-ков или кто-нибудь из нас отвечал: «Вначале надо хоть что-нибудь найти. А уж потом решать, кому и что передавать. Но если в Никольском будут созданы все необходимые для правильного музейного хранения условия, мы готовы передать все в Алеутский музей Никольского...»

Великая Северная экспедиция, командование которой было поручено капитан-командору Витусу Ионассену Берингу, урожденному датчанину, отдавшему службе в Российском флоте сорок лет своей жизни, занимает в истории России особое место. И понять волнение жителей Камчатки и Командор по поводу того, что предметы, рассказывающие об экспедиции, будут увезены с этой земли, нам было нетрудно.

С интересом следят на родине Витуса Беринга, в Дании, за советскими исследованиями на Командорах. Очерк, опубликованный в журнале «Вокруг света» об экспедиции 1979 года, был переведен бюро АПН в Копенгагене и опубликован в одной из датских газет.

Были письма, были ответы на вопросы датчан и наших читателей, а потом была длительная и тщательная подготовка к новой экспедиции. Тогда-то Институт истории, археологии и этнографии народов Дальнего Востока ДВНЦ АН СССР и пригласил старшего научного сотрудника Всесоюзного научно-исследовательского института физико-технических и радиотехнических измерений, кандидата физико-математических наук Андрея Кирилловича Станюковича, правнука известного писателя-мариниста Константина Станюковича, и заведующую лабораторией реставрации металлов Всесоюзного научно-исследовательского института реставрации Министерства культуры СССР, кандидата технических наук Марину Сергеевну Шемаханскую.

— Ну вроде бы все решено,— сказал за день до выезда из Никольского Дзантемир Адобеевич Урусов, заместитель председателя Алеутского райисполкома.— Поедут с вами ГАЗ-66 и два вездехода. Договоренность со школой есть?

С руководством школы-интерната мы договорились довольно быстро. Завуча Ольгу Кудратовну Батурину более всего волновал вопрос, как управимся мы с двадцатью подростками.

С нами был Виталий Дмитриевич Леньков, он несколько лет работал завучем в одной из школ Приморья. Ну и, кроме того, в течение почти двадцати лет в его археологических экспедициях принимали участие школьники, воспитанники профтехучилищ. Опыт общения с молодежью был и у самих археологов. Но волновало другое — экипировка ребят, отсутствие в школе палаток и спальных мешков. Ведь не один день предстояло нам с ребятами прожить на берегах пустынной бухты под открытым небом. Хорошо, что на помощь пришли шефы школы-интерната — Командорский зверозавод. Последние две палатки они доставили буквально за полчаса до нашего отправления.

В восемь тридцать утра наш автопоезд покинул Никольское, оставляя у школы тех, кому не посчастливилось войти в состав юного археологического отряда.

ГАЗ-66 до конца пути не дошел. Начинался прилив, и водитель не решился рисковать. Последний тридцатикилометровый пробег делали на двух вездеходах, набитых снаряжением, продуктами, людьми. Ребят усадили внутрь машин. Внутри оказался и я с радиостанцией.

И вот когда терпение, похоже, кончилось, услышал радостный голос Силантьева с идущего следом вездехода. Ухватившись одной рукой за скобу на крыше кабины вездехода, другой он указывал куда-то вперед. Мы еще несколько минут летим по лайде, по руслу обмелевшей в отлив реки, затем по крупной гальке — и вдруг я своими глазами вижу Берингов крест...

Мы в бухте Командор. На том самом берегу, где 240 лет назад жили русские мореходы.

Июньское солнце припекает сквозь «энцефалитку». Припекает наперекор утверждениям лоции, что июнь — самый туманный и дождливый месяц на острове. Бухта Командор встречает нас совсем не так, как встретила она участников экспедиции Беринга осенью 1741 года...

«В нашей команде,— писал Свен Ваксель,— оказалось теперь столько больных (к моменту подхода к острову — Б. М.), что у меня не осталось почти никого, кто мог бы помочь в управлении судном. Паруса к тому времени износились до такой степени, что я всякий раз опасался, как бы их не унесло порывом ветра. Заменить их другими за отсутствием людей я не имел возможности. Матросов, которые должны были держать вахту у штурвала, приводили туда другие больные товарищи. Матросы усаживались на скамейку около штурвала, где им и приходилось в меру своих сил нести рулевую вахту...»

А вот одна из страничек шканечного журнала штурмана Софрона Хитрово за 4 ноября 1741 года:

«...Волею божею умре сибирскаго гарнизона барабанщик Осип Ченцов.

Помянутого Ченцова, отпев по христианской должности, спустили на воду. Закрепили грот марсель, понеже нам его несть опасно: по щислениям нашим уже камчацкой берег близко.

Воле божей умре сибирской салдат Иван Давыдов.

Умре морской гранадер Алексей Попов.

Больных: господ капитан-командор да разных чинов служителей 32 человека.

В 8 часу с полунощи увидели землю, на которой высокий хребет покрыт снегом...»

Я могу представить, как моряки пакетбота, уставшие от постоянных штормов, холода, сырости и недоедания, нехватки воды и цинги, выползали по трапам на палубу, чтобы лишь взглянуть на эту долгожданную землю, которую они приняли за оконечность Камчатки. Тогда была и радость спасения, и горечь разочарования.

Все, кто мог двигаться, собрались в каюте Беринга и решали обществом, как поступить. И сошлись в мнении, чтобы высаживаться здесь, в удобном месте, а далее на собаках попытаться вывезти всех в Петропавловск. И против всех был один Дмитрий Овцын — бывший лейтенант Российского флота, пострадавший за знакомство и дружбу с ссыльным князем Иваном Алексеевичем Долгоруковым. По доносу тобольского канцеляриста Тишина, которого Овцын избил за оскорбление сестры князя, арестован, осужден Тайной канцелярией, разжалован в матросы и сослан в команду Беринга.

Они ходили вдоль острова, пытаясь еще и еще раз определить свое место по отношению к Камчатке: вначале на юг — к мысу Манати, затем вновь вдоль берега на север. И здесь на рейде бухты Командор принимают наконец решение — «высадиться здесь и попытаться спасти жизнь, и если удастся, то сохранить также в целости судно».

Мы стояли на берегу бухты Командор. С одной стороны, откуда только что пришли наши вездеходы, уходили в океан и скрывались в нависших облаках многочисленные мысы. С другой — тяжелым желто-зеленым монолитом высился мыс Толстый. Там начинался заповедник каланов.

Мирно плескалось голубое море, обнажая коричнево-зеленую гряду коралловых рифов.

Где, в каком месте пакетбот Витуса Беринга после потери двух первых якорей был переброшен через каменные гряды в спокойную тихую воду лагуны? Вот здесь? А может быть, там?.. В тот день ветер был северных направлений, и скорее всего где-то между остатками двух охотничьих домиков должен лежать пакетбот, вернее, то, что от него осталось, и где-то рядом пушки. Не могли больные, обессиленные люди унести их очень далеко.

Но все это случилось потом. А вначале пакетбот «Св. Петр» стал пленником лагуны.

Мы молча разглядывали жилища, контуры которых лишь угадывались на песчаных дюнах, в молчании постояли у креста Командору, поставленного в июне 1966 года экспедицией с Камчатки.

Первый деревянный крест был установлен в 1874 году Российско-Американской компанией. В июне 1941 года учителя Никольской семилетней школы И. Махоркин, В. Захарчук, И. Бондарь и промысловик Е. Степнов установили сооруженный ими из плавника новый крест взамен упавшего. Но через три года военные моряки поставили в бухте железный крест с латунной дощечкой. Он простоял ровно 22 года. А затем на Петропавловской судоверфи имени В. И. Ленина были отлиты эта плита и этот крест.

В полночь все небо на севере вдруг озарилось ярко-красным светом: быть хорошей погоде. Над отрогами холмов, оканчивающихся мысом Развальным, выкатилась полная луна. Она осветила палатки, выросшие по обеим сторонам песчаной дюны, сплошь заросшей высокой и густой травой, отразилась на глади лагуны и бухты.

Утром мы начнем раскопки. Всего через несколько часов...

Еще вчера археология была для меня довольно абстрактным понятием. Сегодня же труд на благо археологии отдается болью в пояснице, нестерпимым зудом под ногтями и в пальцах, стертых песком. Как у большинства ребят, от солнца и песка у меня потрескались до крови губы, кожа щек. Ярко выступают на лице следы солнечных ожогов...

«В продолжение всей зимы нам не приходилось страдать от особенно сильных морозов или пронизывающего холода, но зато постоянное беспокойство причиняли нам жестокие ураганы и штормовые ветры в сочетании с сильным снегопадом, густыми туманами и сыростью от близости моря, от которых паруса, составляющие крыши наших землянок, быстро ветшали и не в состоянии были противостоять постоянным сильным ветрам; они разлетались при первом же порыве ветра, а мы оставались лежать под открытым небом»,— вспоминал Свен Ваксель.

Вот ветры, пожалуй, и сейчас остались такими... Ветер заставлял нас менять обыкновенные туристические растяжки на палатках на нейлоновые, толстые, до 20 миллиметров в диаметре, которые могли бы отлично служить буксирными тросами для автомобилей.

Понятно, что мы были в бухте не первыми, кого влекло желание узнать, как, в каких условиях жили моряки «Св. Петра» зиму 1741/42 года — девять долгих месяцев.

Вдвоем с Андреем Станюковичем мы проанализировали все известные нам газетные, журнальные, научные и популярные публикации: от экспедиции Федора Литке на шлюпе «Сенявин» в 1827 году до посещения бухты Командор начальником факультета Военно-морского училища Ленинграда, капитаном первого ранга К. Шопотовым. И оказалось, что согласно этим данным наша экспедиция была 25-й по счету. И лишь в третий раз, если принимать во внимание кратковременное пребывание в бухте Командор отряда Якутского филиала СО АН СССР под руководством кандидата исторических наук Ю. Мочанова, в этих экспедициях принимали участие профессиональные археологи.

Самыми трудными были, пожалуй, первые дни пребывания в бухте, когда мы только-только начинали расчистку будущих раскопок, делали проверочные шурфы.

Андрей Станюкович с Мариной Сергеевной Шемаханской занялись замерами на лайде с помощью квантового магнитометра, созданного на одном из ленинградских заводов.

На Ларису Сычеву — экспедиционного фотоисторика — была возложена еще одна нагрузка. Она стала шеф-поваром. Вначале планировалось, что каждый из нас будет по очереди дежурить на кухне. Но когда стало ясно, что вместе с нами будут в бухте еще двадцать школьников, мы поняли, что из этого ничего не получится. Каждое утро вместе с Ларисой в лагере оставались двое девочек и двое ребят. Девочки помогали во всех поварских делах, на ребят возлагалась забота о дровах и воде, а в свободное время они помогали Станюковичу в замерах на прибрежной полосе.

Остальных ребят разбили на две группы, и каждый день я и Олег Галактионов уходили с ними к землянкам. Лагерь наш был расположен на том же месте, что и в 1979 году, и та же дорога вела к песчаным дюнам. Одно лишь было новым: через речку мы перебросили мостик — длинное толстое бревно.

С первого дня группа Олега Галактионова работала на месте кузницы, мне же с ребятами досталась расчистка, как потом выяснилось, землянки, где жили Свен Ваксель с двенадцатилетним сыном Лоренсом, Георг Стеллер и больные члены экипажа.

Два дня мы занимались лишь снятием верхнего слоя дерна, метр за метром очищая будущее место работы.

— Да найдем ли мы хоть что-нибудь? — спрашивала Лена Чернышева, черноглазая, серьезная девочка, которая обычно лишнего слова не проронит, и смотрела на меня с нескрываемой требовательностью.

Лена алеутка. Она и Саша Синица представляли у нас в отряде, можно сказать, коренных жителей. Лена внучка двух очень уважаемых людей на острове, почетных граждан Никольского. Бабушка, Евдокия Георгиевна Попова,— одна из первых комсомолок Командор, в прошлом директор Алеутского музея. Благодаря ее стараниям удалось собрать для музея многие ценные документы. Дедушка Лены по матери — Сергей Илларионович Сушков — в прошлом председатель райисполкома. Каждый день три раза выхожу я на связь с радиостанцией Командорского зверозавода и, если на вахте дедушка Сушков, перво-наперво сообщаю ему, что здоровье и самочувствие ребят нормальное: все здоровы, сыты...

И вот наконец первая находка — какой-то непонятный красно-бурый ком. По мере того как осыпался песок, насквозь пропитанный и скрепленный ржавчиной, все более угадывался большой, сантиметров 25, четырехгранный кованый гвоздь.

— Откуда он? — Глаза ребят светились любопытством.

И я начал рассказывать, что, когда весной моряки осмотрели выброшенный на берег пакетбот, им стало ясно: засосанное в песок судно, с трюмами, заполненными галькой и песком, восстановить не удастся. Они решили разобрать его и из этих брусьев, досок и мачт построить другое судно, на котором смогли бы возвратиться на полуостров. Они распрямляли уже бывшие в употреблении гвозди и наиболее хорошие из них перековывали, пускали в дело.

После первой находки работа пошла и легче, азартнее, но и труднее. Очередной гвоздь, бусинка, фрагмент фарфоровой чашки или осколок штофа — все вызывало у ребят интерес, все требовало ответа.

Еще в первые дни пребывания в Никольском я обратил внимание, что крылья, капоты, кабины совершенно новых машин, бульдозеров, вездеходов были буквально изъедены ржавчиной.

— Три года в этой сырости,— объяснили мне,— и нет машины. Разрушается здесь металл. Съедают его туманы наши...

Сырой климат Командор пагубно сказался на металлических предметах, оставленных на острове экипажем «Св. Петра». Догадаться с ходу, что представляет собою тот или иной предмет в действительности, когда он представал перед нашими взорами бесформенной массой, было просто невозможно. Три-четыре гвоздя, спаянные проржавевшим песком, бывали величиной с голову теленка. Ошиблись мы и со штыком-багинетом.

...Лопата за лопатой поднимали очередной слой песка, когда вдруг я увидел заостренный кончик металла, а уж через несколько минут расчистил уходящий градусов под 60 в землю металлический предмет.

— Геннадий, посмотри, похоже, палаш...

Силантьев, который первые дни вместе с Леньковым снимал планы землянок, уже второй день работал в нашем раскопе.

— Да, вроде палаш... Металлический предмет удивительно

напоминал это морское оружие. Самая верхняя оконечность его походила на ту часть палаша, на которую насаживается рукоятка, а утолщение было похоже на остатки эфеса. Совочками и кисточками осторожно освобождали предмет от лишнего песка, корешков травы и карликовой рябины, от лишней ржавчины. Сделали фотоснимки и лишь потом, аккуратно подрезав грунт, передвинули еще не освобожденную от песка и ржавчины находку на доску. Торжественно Геннадий перенес ее на стол Марины Сергеевны Шемаханской. Расчищать сами мы не рискнули.

Ответ получили лишь через два дня. Палаш оказался штыком. Это французское оружие было принято на вооружение петровской армии. Более чем полуметровые штыки носили в деревянных или кожаных ножнах на поясе, их надевали на огромные кремневые ружья, когда солдаты поднимались врукопашную.

«Один из самых сильных людей нашей команды становился на нос лодки и, когда она приближалась к добыче, вонзал крюк между ребрами животного. Тогда мы все, около сорока человек, ухватывались за перлинь, и случалось нередко, что нас по плечи втаскивало в воду,— описывает охоту на морскую корову Свен Ваксель.— Люди, находившиеся в лодке, вооружены были также саблями, штыками и копьями; они преследовали корову и кололи ее, пока не протыкали кожу...»

Мы сидели на корточках возле палатки Марины Сергеевны. Перед нами лежали уже очищенные и покрытые танином штык-багинет, копья, абордажные топоры... Возможно, именно этими предметами 240 лет назад и пользовались русские моряки, добывая себе пищу. Вот этим копьем, этим самым штыком.

— Не могу привыкнуть, как жестоко обращается остров с металлическими предметами,— призналась Марина Сергеевна.— Вот ведь в Средней Азии находим мы металлические предметы. Так им 2—2,5 тысячи лет. А внешне они даже порой лучше сохранились, чем командорские. Жестокий климат здесь. Очень жестокий...

— Завтра начинаем копать пушки,— объявил за завтраком Виталий Дмитриевич.

Дружное «ура!..» огласило лагерь.

— На раскопе остается группа Геннадия Леонидовича Силантьева. Все остальные после завтрака на заготовку леса.

Накануне днем мы попытались углубиться в мокрый еще от недавно сошедшей воды песок и сразу же поняли: без подкрепления не справиться. Вечером после ужина сидели вчетвером у костра, думали, чертили прямо на земле — что можно сделать, чтобы одними лопатами, без техники добраться до орудий?

— Сколько все-таки над ними, Андрей?

— Порядка двух метров. Может, чуть меньше.

— Если там песок, то, может, и осилим.

— Нужно вызывать экскаватор. Вручную мы их не достанем,— вновь высказал свое постоянное мнение Андрей.

— А ты уверен, что это пушки? А если там бочка или металлический буй? Вон сколько их по берегу валяется...

— Я уже в сотый раз говорю вам, Виталий Дмитриевич, что это пушки. Вот так они лежат,— он принялся чертить на песке.— Вот так, все десять. Одна к другой: голову даю на отсечение.

Весь день мы таскали бревна, колья, доски, бруски и складывали метрах в пятнадцати от предстоящего места работ, за линией прибоя.

Вечером Андрей вновь разложил свои схемы на столе столовой.

По нескольку часов вначале Марина Сергеевна, а после того, как пошли находки и она стала заниматься их реставрацией, Вера Быкова — одна из наших школьниц, наносили на миллиметровку показания счетчика-самописца магнитометра. Длинные ряды цифр, очень похожие одна на другую, диктовал Андрей. Затем он сам рисовал изолинии, определяя конфигурацию аномалий, и закрашивал их в красный или синий цвет. Так появлялась схема, с помощью которой можно было точно определить нахождение аномалий на береговой полосе или в зоне прибоя.

— Пушки лежат вот здесь,— Андрей перенес аномалии на план бухты.— Глубина метр пятьдесят — метр восемьдесят. Диполь с амплитудой около 3300 гамм. Размеры объекта метр на два... А вот другая аномалия — 2200 гамм. Может быть, пушка, которую не смогла увести с собой Санько в 1935 году, а может, куча ядер. Глубина здесь несколько меньше...

Готовясь к экспедиции, мы собирали, как я уже говорил, где только можно, публикации об экспедициях на остров Беринга, в бухту Командор. И вот однажды кто-то принес вырезку из «Огонька» за 1956 год, где была помещена фотография пушек пакетбота и небольшая заметка. И стояла подпись: Галина Санько, 1935 год.

Тогда мы и решили: тот, кто окажется в столице перед отъездом на Командоры, обязательно должен встретиться с Галиной Захаровной. Повезло Геннадию Силантьеву.

И он привез из Москвы несколько снимков того времени. В том числе и фотографии пушек.

В 1935 году Галина Захаровна Санько, оказавшись на берегу бухты с двумя алеутами и пограничником Фроловым, расчистила с их помощью орудия, чуть прикрытые слоем песка и гальки, сфотографировала и даже пыталась уговорить спутников переправить одну пушку на деревянный баркас. Но от затеи пришлось отказаться. Плот, сделанный из трюмных лючин, едва выдерживал на плаву двоих худеньких алеутов, а пушки весили более 400 килограммов каждая. Орудия остались на берегу бухты Командор.

Это была первая попытка вывезти пушку из бухты. Потом были другие: удачные и неудачные... Одно из этих орудий доставил в Камчатский областной музей его бывший директор Николай Иванович Моргалев.

Весной 1946 года после сильных штормов пушки вновь оказались на поверхности, и жители Никольского Тимошенко и Яковлев доставили две из них в Никольское.

Десять лет они простояли у памятника Берингу, а в 1956 году после экспедиции Военно-морского музея Тихоокеанского флота из Владивостока начали свой долгий путь вначале в Ленинград на самолете, а затем в Данию, на родину Витуса Ионассена Беринга на борту крейсера «Орджоникидзе».

Дальнейшие поиски пушек оказались безрезультатными. Не удалось их обнаружить и через десять лет, хотя применялись миноискатели и бульдозер ДТ-54, а само место было определено довольно точно. Не принесли успеха и попытки найти пушки в 1979 году, когда в бухте работал Геннадий Силантьев с курсантами ДВВИМУ — экипажем яхты «Чукотка».

Теперь наша очередь...

Борис Метелев, наш спец. корр.

Окончание следует

Просмотров: 4796