Исповедь после исповеди, или Путешествие с паломниками на Валаам

01 апреля 1991 года, 00:00

Исповедь после исповеди, или Путешествие с паломниками на Валаам

Наконец подошла и моя очередь, я опустился на колени, склонил голову и произнес негромко:
— Грешен я, батюшка. Очень грешен перед Господом Богом. Примите мою покаянную исповедь, отпустите грехи...

Давно дожидался я благостной минуты очищения, давно чувствовал в себе скверну бесову, вошедшую в плоть и в кровь мою, жаждал, чтобы нечистый дух наконец вышел и освободил душу мою... Было что рассказать святому отцу, было в чем покаяться.

Однако минуты через две-три возникло ощущение, что слова мои сокровенные улетали куда-то и терялись без эха под холодными сводами храма. Ощущение это усилилось, когда святой отец, на вид совсем молодой, но уже с заметной одышкой, сидевший, чуть развалясь, рядом на стуле, как-то безразлично, невпопад задал дважды один и тот же вопрос: «Как имя твое?» Но по имени ни разу не назвал. Потом спросил, есть ли дома икона и венчался ли я с женой? Получив, конечно же, отрицательные ответы, он опустил мне на голову накидку из тяжелой плотной ткани, перекрестил. Вот, собственно, и все.

Я встал, приложился к кресту, к Библии, поблагодарил и пошел к выходу из собора — голова моя шла кругом.

Покаяния не получилось, хотя грехи и отпущены. В Бога я верил всегда, в чем немалая заслуга моей бабушки, царство ей небесное... Вслух, правда, признаться в этом боялся. И в церковь не ходил, так из моего поколения никто не ходил. Жил как все — учился, работал. И комсомольцем был. Но когда привычная жизнь сломалась, закружилась, ожесточилась — задумался. Так ли жил? Не обманулся ли? И ощутил в себе тогда скверну бесову: непреодолимо стало желание исповедаться, уйти от прошлого...

С волнением, с ожиданием чуда ехал я на Валаам, в этот северный Афон Православия, ехал не с простыми туристами — с паломниками.

Сперва складывалось все как нельзя лучше. Из Ленинграда теплоход «Короленко», арендованный на сезон Подворьем Валаамского монастыря, отошел строго по расписанию. Моросил дождь, низкое пасмурное небо опускалось к самой Неве, но погода никого не смущала. Все собрались на верхней палубе и чего-то ждали.

Сколько было среди нас настоящих паломников? Сказать не берусь. Но человек пять-десять наверняка. С отрешенными, сосредоточенными лицами стояли они. Остальные шестьдесят — скорее зрители, заблудшие овцы вроде меня, ищущие своего пастыря.

Несколько же человек — рослые парни — попали на теплоход, как мне показалось сперва, случайно — ни в Бога, ни в дьявола они, похоже, не верили и никогда не поверят. Их пустые глаза говорили только о пустоте душ... Прости меня, Господи, не мне быть судьей, я всего лишь свидетель. И не более.

Так вот, стоим мы на борту, мерзнем. Но никто не уходит, все смотрят на берега, на Неву. Когда справа показались стены собора Александра Невского, одна из женщин вдруг запела. Все они, настоящие паломники, тоже запели. Не сговариваясь, разом.

К сожалению, этих песен я не знаю, слышал впервые. Ведь по радио акафистное (Христианское хвалебное церковное песнопение, исполняется стоя всеми присутствующими.) пение не передают, по телевидению не исполняют. То были старинные песни-молитвы, они, как холодный северный воздух, наполнили все вокруг — реку, берега, палубу — и были на удивление прозрачны и ясны.

Женщины, исполнявшие их, тоже на глазах преобразились,— исчезла печать заботы, которая глубоко, нет, не вошла, а вонзилась в лица наших женщин. Увы, забота и печаль — знамение нынешнего смутного времени. И вдруг христианская песнь среди реки — побеждающая и исцеляющая. Как глоток радости.

Я подошел ближе, чтобы разглядеть лица поющих, чтобы вслушаться в их голоса, и каково же было мое удивление: рядом с поющими женщинами, уже немолодыми, стояли те самые рослые парни. Они тоже пели. Значит, они знали эти песни?!

Один высокий, в сером костюме, весь такой вроде бы ласковый, довольный малым, всепонимающий. Другой, пониже ростом, тоже свойский такой. И третий был их круга, правда, лицом пожестче... Я уже не слышал песню, точила мысль: «Откуда так знакомы их лица?»

Нет, ни слова дурного, ни мысли дурной: я не брошу в них камень, ибо сам не без греха. Но я их вспомнил по временам, когда они еще, наверное, ходили в детский сад. Тогда проходила «комсомольская юность моя». Она-то и напомнила о себе здесь, на теплоходе, среди поющих паломников.

Точно такими же были мы в их возрасте! Мы-они стояли сейчас на палубе и пели религиозные песни с таким же старанием и усердием, с каким еще недавно пели о «зеленом море тайги». Мы тогда поклонялись одному богу, они сейчас — другому, но ни в том поколении, ни в этом не было истинной веры, а была лишь привычная форма, удобная для жизни.

Это нечаянное открытие повергло меня в глубокую печаль. Обидно стало не только за годы, прожитые под знаком двойной морали. Обидно стало за песни, что текли над Невой. По-моему, нам, «хомо советикусу», как результату абсолютно неестественного отбора более к лицу песенное бодрячество, безрассудство, чем эти глубокие мотивы, сострадание и тишина, которые остаются в душе после песни. Как мало ныне людей, способных понять и принять эту исцеляющую тишину...

Вот такое пришло на ум. И не заметил, как остался позади собор Александра Невского, как женщины кончили петь и разошлись по каютам, готовясь к ужину.

На палубе остался только батюшка, совсем еще молодой. Он стоял в черной рясе и без головного убора, ветер лохматил его длинные волосы, но батюшка не замечал ветра. Он стоял у бортика и смотрел куда-то вдаль, думая о своем. Мне бы подойти, открыться... Однако я пошел в каюту.

Описание каюты недостойно внимания: обычная, аккуратная каюта, если бы не одна деталь в ней. В красном углу в стену ввинчена икона современной работы. Холодная, безразличная рука изобразила то ли на фанерке, то ли на клеенке некое подобие Божьей Матери, которой нам, паломникам, полагалось молиться в пути.

Я смотрел на нее и не мог понять, икона ли это? И вообще не та ли рука рисовала ее, которая прежде рисовала русалок и лебедей или комсомольцев с кирпичными лицами? Похоже, человек с двойной моралью пробрался и сюда. Нет, не принесут новые «иконы» мировую славу Православной церкви, не затмит эта продукция работы знаменитых русских иконописцев. Теперь старинные иконы в храм не несут, их выставляют на прилавок, торгуя из-под полы и открыто. Лихие коробейники в Москве на Арбате и в Измайлове заламывают неимоверные цены. Рубли их мало волнуют, их товар уходит за твердую валюту.

Сморщенной Божьей Матери, ввинченной в стену каюты, молиться не хотелось. Она не из Храма Божьего, не из светлой Религии Христовой, она из дешевенькой светокопировальной мастерской, в которую по разнарядке снабженцы не завезли какой-то очень важный компонент, поэтому слишком современной получилась «икона» — бездуховной!..

Мои грустные размышления прервало судовое радио: объявили об ужине. Он будет в ресторане, хотя правильнее бы сказать в «трапезной». С тех самых пор, как «Короленко» закрепили на паломнические рейсы, не стало ресторана, ибо паломникам не положено скоромное, отвлекающее, мешающее и толкающее на греховные влечения.

Рисовая каша на воде, сдобренная ложкой растительного масла, была чуть размазана по дну тарелки. Хлеб. Чай. Вот и весь ужин. И слава Богу. Но прежде чем приступить к еде, по христианскому обычаю полагалась общая молитва.

И опять я не смог молиться. Еще одна бездушная икона! Она висела на стене ресторана. Может быть, по чьему-то мнению, верующий не должен замечать фальши и вообще всего того, что мне, малосведущему в религиозных обрядах, кажется важным и обязательным? Больше того, необходимым. Присутствие старинной иконы, например.

В старинной иконе я вижу символ времени, знак традиций, по-моему, это благовест, желанное послание прошлых поколений христиан нам, выросшим под образами совсем других богов. И уставшим от дешевых подделок, которые заполнили наши дома, думы и души...

Предрассветным туманом встретил нас Валаам. Прямо из воды росли его каменные острова, убранные сосновой хвоей. Вода, камни и сосны. А поверх них — Никольский скит, только что паривший над озером и, подобно жар-птице, присевшей передохнуть на острове, как раз около входа в Монастырскую бухту.

Купол скита блестел золотом — солнце уже поднялось из воды... Даже дух захватывало от благодати, явившейся на землю. Вот откуда идет она, сила христианская.

В Монастырскую бухту войти непросто — берега подступают к самому теплоходу, он едва умещается в узком ложе, которое оставила Ладога для прохода к святыне Валаама, к Спасо-Преображенскому собору, венчающему центральный ансамбль монастыря.

Я стоял на палубе и чувствовал, как сжималось сердце от величия, открывавшегося взору. Величия природы и предков... Неужели что-то святое еще сохранилось у нас?! И в нас?!

На грешную землю вернули сараи на берегу, как раз под обрывом, над которым высится собор. Как же нелепы эти сараи и как чужды здесь. Так же как и гора бревен, забытая около причала. Верхние бревна еще годились на дрова, а нижние давно и безнадежно сгнили.

Около пристани стояли два грузовых судна, грязные, неряшливые, они что-то привезли для Валаама — рядом на берегу валялись ящики, бочки с краской, опилки, щепки... Здесь мы и ступили на святую землю.

Обычно большие пассажирские судна в Монастырскую бухту не заходят. Туристов привозят в Большую Никоновскую бухту, она в километрах шести. А сюда их доставляют суда местной линии. «Короленко» же — исключение. Из-за паломников, конечно, которым надо быть ближе к храму.

Уже год, как открыт Спасо-Преображенский собор. Уже год, как на острове поселились истинные хозяева монастыря: десять монахов вернулись в обитель после пятидесятилетнего отсутствия. Уже год, как началась новая история Валаама.
А корни этой истории уходят в века.

Поначалу валаамские монахи относились к Кирилло-Белозерскому монастырю. Однако в 1720 году получили самостоятельность. Настоятелей монастыря — игуменов — избирали из валаамских братии. История игуменства — это история монастыря. Боже, какими же великими были предки...

Они сами, без помощи государства, после шведского разорения, ураганом нагрянувшего в XVII веке, поднимали монастырь. Поэтому первым игуменом стал строитель Ефрем. В пору его игуменства и позже едва ли не все обитатели Валаамского братства носили почетнейший титул «строитель»: иеромонахи Савва, Иосиф, Тихон. Их имена — в разряде святых.

Строитель Иосиф, например, едва не погиб в служении Валааму. Сильная буря однажды опрокинула ладью, в которой инок Иосиф вез необходимое для монастыря. Все утонули, только он удержался за кормило. Сутки носила его Ладога, сутки вопил он к Богу и к дивному в морях Святителю Николаю. И был услышан! Волны выбросили инока Иосифа на берег «еле жива суща». Рыбаки подобрали его, однако, едва выздоровев, он снова пошел на Валаам. Пошел строить храм!

Иным был игумен Назарий, «от юности хранитель девства а целомудрия». Бог одарил его обильным духовным рассуждением. Его изречения — памятник духовной опытности и мудрости, по которым потом жил Валаам. Вот некоторые из них: «Иметь чистую и откровенную совесть», «Дело в руках, молитву в устах, очи в слезах, весь ум в благомыслии иметь», «О себе рассуждать и себя осуждать», «Любить нищету и нестяжение, яко многоценное сокровище».

При игумене Иннокентии, который подавал собою пример всему братству, Валаамская обитель достигает цветущего состояния. И не столько при помощи Божьей, сколько трудами, усердием и дарованием монастырской братии.

А вот что мне показалось особенно любопытным и актуальным в истории Валаама XIX века — при игумене Ионафане, отличавшемся добрым и тихим характером, в монастырской среде начали появляться люди с «поврежденной верой». Они, закостенелые во зле, пытались разливать яд в души христианские. Но Ионафан своим «отлично честным поведением» (так сказано в указе духовной консистории) обезоруживал злодеев, святая тишина монастырской жизни исцеляла их...

И еще одно обращает на себя внимание при беглом взгляде на историю Валаама — как же дружно строили монахи. Все только сами! За период с 1850 по 1870 год едва ли не каждый год монастырь получал прибавление. Это и скит Всех Святых, и каменный, храм во имя Святителя и Чудотворца Николая, и простые дома, и гостиницы, и хозяйственные мастерские, и заводики... Все для себя, для людей, все для служения Господу. Тем и жили.

При монастыре была богатая библиотека, духовный родник, бесценное хранилище духовно-нравственных изданий, от которых, к сожалению, не осталось и следа. Так же как ушли в безвременье богатые сады, огороды, фермы Валаама.

Эти уединенные острова в XIX веке познали еще и славу просветительского центра северной России. В монастырской школе и мастерских мальчики-подростки, по большей части сироты и дети из беднейших семей, учились грамоте и ремеслам. А потом, после обучения, юноши уходили в мир либо оставались в обители, принимая монашество. Любовь и попечение о юных подвижниках благочестия прежде очень отличали Валаам.

Мирские люди, паломники всегда стремились на Валаам поклониться его святыням, вдохнуть успокоения. И всех с терпением и готовностью принимали игумен и его помощники, для всех у них были благословение, совет и помощь. С очищенными душами мирские люди уезжали с острова...

Ныне имя игумена монастыря — Андроник. Это его, как выяснилось позже, я видел на палубе в глубоком раздумье.

Игумен Андроник вышел на берег вместе с нами. В одной руке он держал большую спортивную сумку, в другой — сверток. Балансируя поклажей, стараясь не споткнуться и не ступить в грязь, он прошел через пристань и направился к своему дому, видневшемуся невдалеке. А мы пошли к собору.

Около пристани, на зеленой лужайке, хорошела пролетная часовня во имя иконы Богоматери «Всех скорбящих .радость». Построена она «усердием бывшего настоятеля игумена Гавриила в память посещения Валаама Его Императорским Высочеством Великим Князем Владимиром Александровичем». Ныне никакой иконы там нет, зияет пустой проем вместо нее. Почему безликой остается часовенка, а значит, по сути, и безымянной? Оказывается, если вернуть в проем икону, то рядом надо ставить автоматчиков. Иначе украдут святыню.

За часовней — каменная лестница в 62 ступени, поднявшись по которым начинаешь догадываться, каким было валаамское чудо. Правда, для этого требуется воображение, чтобы в заброшенном, запущенном мире, который обосновался на монастырской земле, увидеть тот монастырь — первозданный.

Пятьдесят лет — полвека! — сделали свое. С 1940 года, как подняли красный флаг над святыми воротами, чего только здесь не было, и все оставляло следы-раны, которые никто и не думал лечить. Сперва в монастырских домах разместили школу боцманов. Потом — подальше от глаз людских — запрятали интернат для инвалидов войны, людей безруких и безногих, ведь Валаам был непосещаем.

Быстро и тихо умирали бесхозные инвалиды войны, а в разрушающийся монастырь приходили другие убогие — люди из тюрем. Ныне они — костяк «коренного» населения. Пятьсот человек называют Валаам своим домом. Им некуда податься, никто их не ждет, они никому не нужны... Отбросы системы или ее порождение? Вопрос, что и говорить, философский.

Около святых ворот три дамы пропитыми голосами выясняли отношения с мужичонкой лукавого вида. От их «сильных» слов сотрясалась штукатурка. А неподалеку, из какой-то, видимо, кельи, во всю мочь магнитофон горланил похабщину, до краев заполнявшую внутренний двор. Да, жизнь есть жизнь...

Но мы шли, не замечая ее нелепостей. Шли к храму, закутанному ее всех сторон забором и лесами реставраторов.

Заутреня. К ней положено готовить себя: не пить и не есть. Иначе — сердце глухо.

В Соборном храме, куда мы пришли, есть верхний зал и нижний. Верхний — в реставрации, нижний открыт. Минут десять понадобилось, чтобы привыкнуть и осмотреться. Низкие серые своды, мрачные темные стены давили. Запах заброшенности еще не выветрился. Тяжелый запах. Долгий. Может быть, его источали стены, с которых, словно кожа, сошла роспись? Краска грязными струпьями свисала и с потолка.

Давили, конечно, не только стены. Безлюдье! Лишь мы, паломники, пришли на молитву. Никто из местных жителей — из пятисот человек! — не слышал, что ли, звона колоколов?
Церковь без людей!..

Мы долго оставались в почти пустом зале, поодиночке робко подходя к свечному киоску, за которым стояла миловидная молодая женщина в черном.
 
На витрине — все те же иконки на картонке. А цены на них! Никогда не думал, что фотокопии могут быть так дороги, да еще в христианской церкви, которая прежде проповедовала другую мораль — гуманную, милосердную... Смогут ли прихожане купить, например, «икону» ценою больше, чем иная пенсия? Или для кого предназначен этот грубой штамповки крестик, подвешенный на шпагате?

Все это мелочи для верующего человека? Не думаю. Ибо Христос сказал: «Безумные и слепые! что больше: золото или храм, освящающий золото?»

Новое открытие — бойкие «комсомольские» паломники, как я назвал их про себя, пристроились петь к исполнявшим службу священнослужителям. Убийственная нелепость: среди черных церковных одежд у наипростейшего алтаря мелькали джинсы и джемперы... Но на это, кажется, никто не обратил внимания.

Служба оставила впечатление спектакля, поставленного провинциальным театром, в котором извечные трудности с реквизитом.

Я стоял в этом «полуподвальном» храме, некогда прекрасном, но низведенном советской действительностью до его нынешнего состояния. Оставалось не молиться, а только сострадать.
После молитвы занял очередь на исповедь.
Больше я в храм не заходил — расхотелось...

В тиши островного леса только и чувствуешь прежнее величие Валаама. Тишина и покой. Лишь редкие экскурсанты успевают заглянуть сюда. Здесь и закончилось мое паломничество. Сколько же чувств и мыслей всколыхнуло оно! Особенно после беседы с председателем сельсовета Анатолием Михайловичем Свинцовым.

На Валааме, оказывается, развернулась война... Первое, что потребовала церковь, получив Валаам: «Освободите остров. Это наш остров! Он всегда был нашим». Казалось бы, верно. Что ответили местные жители? «Нам уезжать некуда, монастырь вы бросили, он был ничейный, вернее, народный, как и все у нас, и вообще «мы давно так живем». Тоже вроде бы верно.

Монастырские власти предложили построить дом в Сортавале — городе на берегу Ладоги — для всех, кто пожелает уехать. Но таковых пока, кажется, не нашлось. Тогда... Вопрос ставится о насильственном выселении.

Интересно живут теперь на Валааме. Интересное христианство возрождается в Союзе. И кто только научил его на насилие отвечать насилием? На зло — злом?

Жители Валаама — это же будущая паства. Как же можно ее гнать? И куда? Свет христианского монастыря, когда зажжется, осветит ей первой дорогу к храму Христову. А потом всем нам, своим будущим паломникам и помощникам. Иначе... Иначе то будет уже не христианство — пародия на него.

Особенно огорчил председатель сельсовета, когда сказал, что монахи, люди в основном молодые, отказались пускать корни на святом острове, мол, не хотим терять московскую и ленинградскую прописку. И это — нынешние слуги Господни? Боже, они, как слепые, не ведают, что творят, спаси их.

Воистину «хомо советикус» примеряет рясу на кожаную тужурку. Что же сделалось с нами? Возрождаем церковь — палкой, религию превращаем в модную забаву... Неужели зло так глубоко въелось в нас?

Отходили от пристани вечером. Недавней торжественности на душе, конечно, не было. Была усталость и тоска. Дул резкий ветер, и Ладога волновалась все сильнее, пока не всколыхнулась штормом.
Штормило и на душе.

«...берегитесь, чтобы кто не прельстил вас; ибо многие придут под именем Моим и будут говорить: «я Христос», и многих прельстят. Также услышите о войнах и о военных слухах. Смотрите, не ужасайтесь; ибо надлежит всему тому быть. Но это еще не конец» (Евангелие от Матфея, глава 24, 4—6).

Волны били о борт нашего теплохода всю ночь — шторм бушевал до утра. А утром взошло солнце, и настал новый день.

Остров Валаам

Михаил Антонов | Фото В. Грицюка и В. Семенова

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 9035