Потомкам для известия. Глеб Голубев

01 декабря 1981 года, 00:00

Потомкам для известия. Глеб Голубев

Помятую льдами дубель-шлюпку привели обратно в Якутск и стали ремонтировать. В отряд прислали нового командира — Харитона Прокофьевича Лаптева.

О нем мы тоже знаем очень немного. Лишь совсем недавно удалось историкам выяснить, что родился Харитон Лаптев в небогатой помещичьей семье неподалеку от Великих Лук. Окончил Морскую академию вместе с Чириковым и Прончищевым и плавал на Балтике.

Поначалу ему крепко не повезло. Фрегат «Митау», на котором служил мичман Лаптев, в 1734 году коварно захватили французы. После размена пленных всех офицеров за сдачу корабля неприятелю без боя сгоряча присудили к смертной казни. Но вскоре, к счастью, разобрались получше, выяснили, что никакой их вины не было, а только роковое стечение обстоятельств, и всем вернули прежние чины. А через год Лаптев так отличился в кампании на фрегате «Виктория», что молодого мичмана тут же назначили командиром царской яхты. Однако, узнав о смерти Прончищева, Харитон Лаптев вместе с мичманом Иваном Чихачевым «низко бил челом», прося назначить его командиром отряда взамен погибшего товарища. Просьбу Лаптева уважили, произведя его в лейтенанты. Чихачева направили в помощники к Чирикову, с ним он совершит историческое плавание к берегам Америки — и домой уже не вернется...

Отряду Прончищева повезло: он получил достойного командира. Харитон Лаптев и Семен Челюскин с превеликой энергичностью взялись готовить «Якутск» к плаванию. Знания, опыт Челюскина и всесокрушающая напористость нового командира — это было отличное сочетание.

Седьмого июня 1739 года подновленный «Якутск» наконец снова отправился в плавание. Но оно оказалось весьма многотрудным. Вышли в море из дельты Лены без помех и сравнительно рано. Но еще не дойдя до Оленекского залива, встретили густые «льды носячие».

Поставили впередсмотрящего, чтобы он криком предупреждал о больших льдинах. А матрос вдруг заметил вдалеке «якобы какое судно». Стали все всматриваться. Зрительная труба переходила от Лаптева к Челюскину. В самом деле, похоже, виднеется на горизонте какой-то корабль. Откуда бы ему тут взяться? Все были встревожены.

Лаптев не стал размышлять долго, приказал пальнуть из пушки. Она рявкнула довольно жиденько над бескрайним Ледовитым океаном. На загадочном судне не подали никаких признаков жизни...

— Остров это, Харитон Прокофьевич,— покачал головой Челюскин.— Или стамуха, может, или гора ледяная.

Больше порох тратить не стали. Поплыли дальше. И некогда им было гадать, что за призрак такой встретили: льды окружали их все теснее и едва не затерли. Всем пришлось потрудиться, даже иеромонаху с барабанщиком. Топорами да пешнями еле прорубили себе выход из ледяной ловушки.

Зашли все же в устье реки Оленек, поклонились могиле Прончищевых. И поспешили дальше, оставив на берегу запасной склад провианта.

Тяжелые льды преградили вход в Хатангский залив. Пробиваясь сквозь них, получили пробоину, началась сильная течь. Вода залила трюм и выгороженные в нем кубрики, поднялась под самую палубу! К счастью, на берегу оказалось зимовье. Успели устроить его тут за эти годы неустрашимые промышленные, назвав Конечным.

Поспешили подойти к берегу, шлюп разгрузить и попробовать починить. Сняли пушки, все снаряжение, провиант, бочки с пресной водой — «с великим трудом получили спасение». Наскоро залатав пробоины, отправились налегке дальше, оставив солдата сторожить сгруженное имущество. Даже ялбот не взяли, чтобы не задерживал хода.

Плыли все дальше на север мимо островов, открытых в прошлое плавание и впервые нанесенных на карту штурманом Челюскиным. Для надежности уточняли их положение. Открыли еще несколько островков. Их в прошлое плавание не заметили, приняли за превеликие льдины. Теперь решили все открытые острова для верности окрестить. Лаптев не, стал утруждать себя, давал островам имена святых, заглядывая в святцы: Петра, Андрея, Павла, Самуила, Фаддея.

Но уплыли недалеко. Не достигли даже тех широт, где прошлый раз повернули назад. Опять преградили путь густые льды.

Теперь они подготовились к путешествию лучше. Не только устраивали на всякий случай в разных местах склады провианта на берегу, но и взял Челюскин с собой нарты с собаками. Послали на этих нартах с опытным каюром на разведку по льдам геодезиста Никифора Чекина 1. Вернувшись, Чекин доложил, что дальше пути нет. Все море сковали непроходимые стоячие льды.

1 Кажется, это было впервые в истории полярных исследований.

Был уже конец августа. Консилиум решил — встать на зимовку. Но пошли для этого не в устье реки Оленек, остановились гораздо севернее — в Хатангском заливе. Правда, пристать возле своего склада в Конечном не смогли: уже помешали льды. Челюскин объездил все берега залива и нашел другое подходящее место — где было стойбище безоленных тунгусов, как тогда называли эвенков. Тут и встали на зимовку, построив избы из плавника.

С эвенками подружились и советовались, намечая план дальнейших исследований. Решили, прежде чем начинать новое плавание, времени весной не терять, провести несколько санных походов, чтобы разведать, сколь же далеко на север простирается эта дикая ледяная земля.

Лаптев приказал всем по примеру местных жителей питаться неотказно строганиной. Больше у них в отряде не было ни одного смертного случая от цинги. Становились они опытными полярниками. Этому бы порадовался Прончищев. Покойный командир незримо продолжал путешествие вместе с ними. Его часто вспоминали в разговорах.

И все яснее становилось, что Василий Прончищев, Мария и другие участники экспедиции отдали свои жизни хотя и слишком рано, в самом начале трудного пути, но недаром. Их гибелью был оплачен неоценимый опыт познания Севера, приносящий теперь «многоразличные и наиважнейшие пользы». Он помогал Лаптеву и Челюскину вести своих людей все дальше на север.

Правда, новый командир многим показался после Прончищева слишком крут и властен. Кое-какие приказы Лаптева вызывали ропот среди команды. Как записали в шканечном журнале, слышались от некоторых солдат «нерегулярные и неистовые слова»... Лаптев поступил по уставу: «Кто будет непристойно рассуждать о указах от начальника, на теле наказан будет».

Но в общем зимовка прошла успешно. Чтобы скоротать время, любознательный Лаптев стал вести свой особливый журнал, куда записывал «для известия потомкам» всякие любопытные сведения:

«По сей тундре, а паче близь моря лежащие находятся мамонтовые роги, большие и малые, також и другие от корпуса кости... А на иных реках здешней тундры из берегов вымывает и целые звери мамонты, с обеими рогами; на них кожа толщиною в 5 дюймов, а шерсть и тело истлелые; а прочие кости, кроме помянутых рогов, весьма дряблые... Сей зверь мамонт есть, мнится быть, и ныне в море Северном, на глубоких местах...»

Мамонта Харитон Прокофьевич считает морским зверем, еще и сейчас обитающим где-то на глубинах. Как молода наука!

Интересовали Лаптева и местные жители. Отметил, что понравились они ему «мужеством и человечеством и смыслом». Все изучал и записывал, и то, что видел собственными глазами,— весьма точно:

«Шаманство их состоит разными манерами: иные ножами режутся и кричат, иные скачут и в бубен бьют и поют, иные замышляются и тихо говорят, потом придет в такое безумие, что в беспамятстве якобы видит дьявола и говорит с ним, чего от него требует. Оное шаманство от них происходит не инако, как нарядяся в особливое к тому платье страшное, на котором множество звонцов медных и разных штучек железных на тоненьких плетенках...»

Ранней весной, еще в конце марта, отправили в далекий поход отважного Никифора Чекина с якутом-каюром Никифором Фоминым и солдатом Антоном Фофановым. Они вернулись с очень важными вестями: открыли Таймырское озеро и прошли от него вдоль реки Таймыры до самого моря! Начал геодезист составлять уже и карту побережья к западу от ее устья, но успел пройти всего сотню верст. Помешали жестокие морозы и сильные ветры, а главное — голод. Было у них на троих всего по пуду муки и крупы и совсем мало корма для собак. Отметив место на берегу, куда успели дойти, каменной пирамидой, решили возвращаться. И еле добрались целы «с крайнею нуждою» — пешком, потеряв от бескормицы всех собак и бросив нарты.

Вот снова подвиг, еще герои, и опять ничего о них мы толком не знаем! Никаких биографических сведений о Никифоре Чекине — даже отчество неизвестно. Лишь докопались недавно историки-краеведы, что был он вроде из мелких дворян Тульской губернии. А от спутников его остались в истории только имена и фамилии. Многим другим, как мы знаем, повезло еще меньше...

Предусмотрительный Лаптев отправил в устье Таймыры двух промышленных и несколько эвенков, чтобы устроили там жилище, набили оленей и наловили за лето побольше рыбы. А сам сильно надеялся, что на сей год удастся наконец пробиться туда сквозь льды вдоль побережья, нанести все на карту.

Но не получилось. В августе прошли почти до тех пределов, какие достигли в первом плавании под командой Прончищева. А потом ветер переменился, льды наглухо закрыли все полыньи, и «Якутск» оказался в ловушке. Вокруг «подобно горам» громоздились стамухи.

Льдины сжимали суденышко все крепче, плотнее. Тщетно пытались отталкивать их веслами, бревнами. Затрещали борта, выломало форштевень. В трюм хлынула вода.

Пытались заткнуть пробоины мешками с мукой, всю ночь вычерпывали воду ведрами. Но она все прибывала. Дубель-шлюпка, «изнеможа продолжать плавание», легла на правый борт. Стали выгружать на лед все, что можно, пытаясь облегчить и спасти судно: пушки, якоря, провиант. Люди тоже сошли на лед. А разводья еще не затянуло свежим льдом. Проваливались в эти полыньи.

— Оружие береги! Порох! — срывая голос, командовал Челюскин.

— Не спасти шлюп, Харитон Прокофьевич,— сказал он Лаптеву.— Надо уходить на берег. До него, чаю, миль пятнадцать. А то унесет в море... И торосить, наверно, начнет. Ветер жестокий и все крепчает.

Лаптев только молча кивнул.

Челюскин, покинувший судно последним, записал в журнале: «Видя уже неизбежную гибель его, командир... решил спасать команду, и все сошли на стоячий лед».

В ту ночь никто, конечно, не спал. Устало, тяжело дремали, сбившись в кучу, чтобы хоть немного согреться. Тревожно прислушивались, как трещит вокруг лед. Каждую минуту ждали: вдруг разойдутся льдины — и утонут они в ледяной воде...

Как писали в те времена: «Легче будет себе представить печаль и уныние сих несчастных людей, нежели оное изобразить словами». Но бог миловал, обошлось. И за ночь мороз закрыл многие разводья тонким ледком. Утром пятнадцатого августа пошли цепочкой в ту сторону, где должен был находиться берег. Нагрузили нарты провиантом — он был дороже всего. Толкали, помогая собакам. Остальное, что смогли, тащили на себе.

Челюскин с Чекиным шли впереди, то и дело сверяясь с компасом, выбирали кратчайший путь среди коварно прикрытых непрочным ледком разводьев.

А ветер опять дул встречь, в лицо, с берега и отгонял льды в море. Снова началась гонка со смертью...

Шли весь день без останову, но все равно ночные сумерки застали их еще далеко от берега. Хорошо стал он вроде уже виден. Опять пришлось ночевать прямо на льду, не поевши горячего. Это в их-то одежонке и обуви! Одеревенели все так, что ни рук, ни ног не разогнешь.

И опять всю ночь прислушивались, как трещит, громоздится вокруг торосами, как колышется, вздрагивает под ними непрочная льдина. Похоже, уносит ее куда-то все дальше от суши...

Утром первым делом кинулись смотреть, раздирая смерзшиеся ресницы,— виден ли берег? Виден, не пропал! Хотя вроде и вправду отнесло от него немного...

Снова двинулись в путь. Шли, несмотря на неимоверную усталость и тяжкую ношу, все ускоряя шаг. Тяжело дыша, чуть не бежали.

А к вящему несчастию ветер вовсе погнал лед в море. Дорогу им преградила широкая полынья. Вот когда нужен был ялбот! Но они уже давно плавали без него...

Стали переправляться через полынью на льдинах, словно на плотах, отпихиваясь шестами. Соскользни с качающейся под ногами льдины — и все, обратно уже не взберешься. Да еще и товарищей утопишь, если будешь цепляться за льдину. А вода ледяная, в ней и минуты не проживешь.

Но уцелели, все уцелели! Голодные, промокшие, чуть живые выбрались, выползли наконец на прочный, надежный берег. Долго лежали без сил, отдыхали. Потом насобирали плавника, разожгли костер. Немножко обогрелись, пожевали сухарей. И, разбившись на две партии, взялись за работу. Одни под командой Лаптева спешили построить дотемна две полуземлянки-юрты из плавника. Других, кто посмелее, Челюскин повел обратно по льдинам на корабль спасать уцелевшие продукты.

Перетаскивали их на берег целых две недели — понемножку, сколь могли. Путь среди разводий с каждый днем удлинялся: корабль оттаскивало все дальше. И все же «Якутск» не тонул, поддерживаемый льдами. Стали уже разбирать его на дрова: мало на берегу нашлось плавника. Дров хватало только для костра, а юрты и обогреть нечем. Люди промерзли до костей, еле двигались. Некоторые падали и не хотели вставать:

— Все равно помирать, ваше благородие...

Но Челюскин поднимал их снова и снова:

— Вперед! Давай, давай, а то замерзнешь!

— Ваше благородие, а «Якутск»-то, гляньте! — ахнул один из матросов.

Челюскин обернулся и уже не увидел родного корабля. Сомкнулись льды, поглотили его. Все море теперь сковал белый панцирь.

Стремительно наступала зима, грозя погубить их на пустынном берегу. Но подоспели на помощь эвенки. Лаптеву и Челюскину удалось вывезти отряд к жилью промышленных, названному Конечным.

«И в том пути от великих стуж и метелиц и от пустоты претерпевали великую трудность...» Четверо умерли. Но остальные были спасены, благополучно перезимовали.

Теперь у них не было корабля. Превеликая беда произвела полную перемену  в обстоятельствах. Но они не сдались, не отступили! За зиму штурман Челюскин разработал маршруты — и с восхождением солнца три отряда отправились на собаках в путь. Партии были небольшие, по два-три человека. Одну возглавил Лаптев, другую Чекин, третью Челюскин.

На суше не качало, и для определения Широты по высоте солнца над горизонтом можно было пользоваться квадрантом. Все же он был поточнее градштока, но зато тяжеленный и требовал к себе бережного отношения.

Результаты получались, пожалуй, лучше, точнее. Но работа была адова и подвигалась медленно. Выбрав место повыше, останавливались. Доставали из ящиков треногу и тщательно укутанный, чтобы не разбился, пель-компас. Установив его на треноге, Челюскин неторопливо и тщательно пеленговал все приметные мысы, скалы. Подробно записывал их особенности, измерял углы между ними с помощью астролябии.

Затем отмечали место, откуда провели пеленгование, репером — пирамидкой из камней, если удавалось их насобирать, или бревном, которое на сей случай возили с собой, и переходили с приборами на самую высокую из уже нанесенных на карту точек. Все повторялось снова: пеленги, измерения углов — теперь уже с этой позиции.

Каждый вечер Челюскин тщательно подсчитывал, сколько пройдено за день, чтобы можно было хотя бы примерно определить долготу нанесенной на карту местности. А расстояния между отдельными приметными мысами и скалами определяли уже гораздо точнее, таская в обмороженных, избитых в кровь руках металлическую мерительную цепь...

И все это на морозе за двадцать градусов, на ледяном ветру, секущем до костей. Пальцы не повиновались. Руки примерзали к железу. Солнце, отраженное снегом, так слепило глаза, что потом приходилось несколько дней отлеживаться в темноте, в наскоро поставленном чуме.

А сколько раз бывало: только устроится Челюскин для работы, только склонится над пель-компасом, солдат вдруг испуганно окликает:

— Ваше благородие! Медведь подкрадается!

— Где?!

Челюскин оборачивается и видит совсем рядом спешащего к нему огромного медведя. Надо успеть схватить ружье, проверить шомполом, забита ли пуля в дуло; окоченевшими пальцами насыпать пороху на затравку; прицелиться поточнее, сдерживая дрожь в усталых руках; выстрелить...

Медведь еще успевает сделать несколько шагов, прежде чем тяжело рухнуть в снег, ткнувшись мордой прямо в ноги Челюскину. А если бы кремень дал осечку? Или порох бы отсырел?..

Но медведь — это бог хорошо им послал. Будет мясо и людям и собакам, а то продукты уже на исходе и через несколько дней, прервав работу, пришлось бы спешно возвращаться к ближайшему жилью. И хорошо, если не ошибется штурман в расчетах и ничего не случится по пути...

Так, за весну и начало лета 1741 года им удалось до наступления распутицы объездить почти весь полуостров Таймыр; нанести на карту не только побережье, но и реки, озера, горные хребты, обнаруженные в тундре.

И только одна часть побережья — самая главная! — продолжала зиять на карте пустотой: на севере полуострова, от места, достигнутого еще с Прончищевым, и до точки, куда сумели они пройти по суше к востоку от устья реки Таймыры. Неведомо оставалось, как же далеко в Ледовитый океан вдается полуостров и где же, на какой широте находится его Мыс Самый Северный?

Челюскин попросил дозволения самому выяснить это и отправился в путь из Туруханска в самый разгар полярной ночи, пятого декабря 1741 года. Его сопровождали четверо солдат.

Великая Северная экспедиция продолжается. Идут во мгле полярной ночи сквозь метель и пургу штурман Челюскин с солдатами. Двигаются медленно. Опять подвели местные приказчики. Не приготовили, хотя было им приказано загодя, ни хороших собак для упряжек, ни хороших оленей. Челюскин решил уменьшить свой отряд. Троих отправил обратно, продолжил путь с одним солдатом — Константином Хороших.

Был самый разгар зимы. Стужа стояла такая, что даже железо не выдерживало. Как-то утром, когда стали колоть дрова, топор разлетелся на мелкие осколки, как стеклянный. Теперь топоры на ночь брали в чум: все же потеплее.

А вот дерево от стужи, наоборот, только крепчало. Не брал его топор. Надо было выбирать самые сухие бревна. Сырые не расколешь.

И огонь вечерами не сразу добудешь. Не держат кремень и кресало замерзшие пальцы. А так хочется поскорее хоть немного согреться, похлебать горячего...

Утром встают, с трудом разгибая закоченевшие ноги и спины. Немножко согреваются у костра, наскоро обедают. И снова весь день в пути. Монотонно, убаюкивая, скрипят нарты да снег под лыжами. Бывает, и подремлют путники на ходу. Но ружья держат наготове. Уложены они сверху, чтобы можно схватить в любую минуту. Шомпол тут же, пули. И по два патрона согревают за пазухой, чтобы не отсырели, не подвели. Не ровен час набежит шальной медведь, осатаневший от голода...

Так вдвоем они пересекли весь Таймырский полуостров там, где он шире всего, и пятнадцатого февраля, оставив позади без малого полторы тысячи верст, достигли восточного побережья, прибыли в Хатангское зимовье, с которым было связано столько воспоминаний.

Челюскин не считал это подвигом. Для него это была просто работа. Точнее, даже еще не работа, а только приготовление к ней. Работа предстояла впереди.

Он проверил все инструменты, разместил их на нарте поудобнее, чтобы можно было быстро достать и приступить к съемке.

Третьего апреля 1742 года на четырех нартах они вышли на север. Челюскина сопровождали зимовавшие здесь три верных, все повидавших солдата — Фофанов, Сотников и Горохов — да несколько старых друзей-эвенков.

За десять дней Челюскин и его спутники еле добрались до зимовья Конечного. «...Стал в зимовье и ехать невозможно за великою метелью и стужей». А непогода не унималась, и Челюскин решил не терять времени, пошел дальше, отмечая вечерами в журнале: «Погода мрачная, снег, метель, туман, ничего не видно...»

Некоторые собаки совсем ослабли. Из тех, что покрепче, Челюскин собрал три упряжки. Сотникова решил отправить назад, в зимовье. Простились с Челюскиным и эвенки, не пошли дальше.

Дальше простиралась ледяная пустыня, не было уже ни зимовий, ни кочевых чумов. Вот тут и началась работа. Ее стали исполнять деловито и неспешно штурман Челюскин и его помощники — солдаты Фофанов и Горохов.

Часто останавливались. Выбрав подходящее место, доставали инструменты. Вырубали яму во льду, ставили бревно-репер. Брали пеленги, измеряли расстояния мерительными цепями. Переходили на другое место, все начинали заново.

Потом инструменты с великим бережением упаковывали, опять вырубали изо льда примерзшее бревно, взваливали на нарты — и «поехали в путь свой» до новой точки съемки. День за днем неуклонно отмечал в журнале Челюскин свой путь.

С бревном расставаться было нельзя. Плавник попадался так редко, что не всегда могли раздобыть дрова. Спали в нетопленом чуме. Ели всухомятку. Даже кипятком, размочив в нем окаменевшие сухари, не погреешься. Но заветное бревно берегли.

Наступила весна, и начались пурги. Порой даже при ясном небе все вокруг закрывала поземка. А в немногие погожие дни мешало брать пеленги, слепило глаза блистание снега под солнцем.

Следом стаями шли голодные волки Вожаками были громадные волки-альбиносы. Тунгусы суеверно считали, будто в этих снежно-белых зверей вселились после смерти души злых шаманов. По ночам волки кольцом окружали чум, придвигались все ближе, заставляя выть и тревожно лаять собак,— ждали, надеялись. Выходя успокоить собак,

Челюскин видел, как мерцают вокруг ярче холодных колючих звезд голодные волчьи глаза, и палил наугад из фузеи. Волки на время отступали, порой пятная снег алой кровью. На раненого собрата тут же кидалась вся стая и разрывала его...

С каждым днем солнце поднималось выше, и они стали работать и передвигаться ночами, пока снег плотнее и крепче, легче скользят нарты. А широту можно было рассчитать и в полночь — по нижней кульминации светила.

Первого мая 1742 года озябшими, неповинующимися пальцами Челюскин записал в путевом журнале: «Погода мрачная. Пополудни в 1-м часу приехали к мысу Святого Фаддея и нашли малое число дров и то гнилье; и стали для отдыху собак, понеже собаки стали весьма худы; стала великая метель, где стояли всю ночь». Что устали собаки и потому пришлось остановиться, он часто отмечает. О себе и о солдатах ни слова.

Кончались продукты. Сами еще несколько дней протерпеть смогут. Но голодные собаки ведь не потянут... Но повезло! «Ехали по сему берегу, наехали свежий медвежий след... поехали в море по оному следу».

Челюскин поспешил налегке и взял лишь одного солдата, другого со всей кладью оставили на берегу. Ехали быстро, но все равно времени ушло немало: пришлось гнаться без малого верст двадцать.

Собаки, почуяв зверей, подняли лай, поддали ходу. Челюскин увидел впереди сначала двух медведей. Похоже, медведица с двухлетним медвежонком, который вымахал уже поболе ее. Они стояли и с интересом смотрели на приближающихся людей. А в стороне, невдалеке, стоял третий медведь — крупный, молодой. Но он оказался трусливее, сразу скрылся за торосами, напуганный лаем собак.

Пустить на медведей собак, чтобы отвлекли их, как обычно делалось при охоте, Челюскин не решался. Покалечит, побьет медведица хотя бы нескольких — придется нарты на себе тащить, не одолеть им тогда оставшегося пути, пропадут. Собак пуще всего беречь следовало.

Пока он с тяжелым ружьем в руках раздумывал, а солдат с трудом сдерживал осатаневших собак, шерсть у медведицы на загривке поднялась дыбом. Это был тревожный знак. Сейчас бросится! Челюскин начал тщательно целиться...

Но медведица вдруг громко, негодующе фыркнув, кинулась прочь. Медвежонок за нею. Мясо убегало!

— Пускай собак, а то уйдут! — крикнул Челюскин.

Но собаки запутались в постромках...

В этот момент из-за ближнего тороса показался еще один медведь — четвертый! Челюскин насыпал пороху на затравку, неспешно прицелился. Фузея громыхнула, словно маленькая пушка. Из ее дула вырвалось густое облако дыма. Отдача едва не сбила Челюскина с ног. Медведь грозно замахал лапами и рухнул.

— Теперь с мясом,— тихо сказал Челюскин.

В тот день Челюскин, кратко описав охоту, отметил в графе «Состояние берегов и островов»: «Как ездил морем, островов никаких не видел». Дело прежде всего. И в полдень, как положено, воспользовался сиянием солнца, рассчитал широту — 77°27'.

Это было седьмого мая. А «по полуночи стало мрачно и поземная метель великая, что ничего не видно». Восьмого после полудня все же двинулись дальше, хотя пурга не унималась и вдобавок наполз туман. Ехали почти ощупью.

Вскоре выехали на большой мыс, далеко вдавшийся в море. Пурга немного утихла. Стало развидняться. И Челюскин увидел, что дальше к западу берег все больше заворачивает к югу. Все к югу, к югу...

Он не поверил глазам. Выбрал самое высокое место, подогнал туда нарты, встал на них, чтобы лучше осмотреться. Сомнений не оставалось: этот мыс был самой северной точкой на их многотрудном пути! Дальше берег пойдет к югу.

Как долог оказался путь сюда! Прошло семь лет с того июньского дня, как отплыли они на разукрашенном вымпелами дубель-шлюпе из Якутска. Нет верного корабля, раздавлен льдами. Умерли незабвенные друзья Челюскина. Из всех, кто отправился тогда в путь, дошел сюда только он один.

Солдаты кирками и лопатами вырубили в промерзшей земле неглубокую яму и поставили маяк «потомкам для известия» — бревно плавника. Не зря берегли его, твердо веря, что пригодится. А в журнале Семен Иванович только и записал:

«Сей мыс каменной, приярой (то есть обрывистый), высоты средней; около оного лды глаткие и торосов нет. Здесь именован мною оный мыс: восточный северной мыс».

Для пущей надежности на следующий день они прошли еще восемнадцать верст по льдам на север, в открытый океан. Вдали «виден был перелом (то есть полынья) шириною в 1/4 версты». Но никакой земли ни с одной стороны не приметили. Значит, был этот приярый мыс точно самым северным! Задача выполнена, можно возвращаться.

Теперь они, веселея с каждым днем, шли по берегу все на юго-запад, и пятнадцатого мая произошла встреча: к ним спешили на выручку Константин Хороших и Никифор Фомин! Они привезли провиант, дрова, юколу для собак.

Челюскин прикинул: прошел он за эти два весенних месяца по льдам и снегам еще никак не меньше полутора тысяч верст (а всего им было пройдено 6300 верст!). И сделал последнюю запись в когда-то новеньком, а теперь истрепанном, местами с кровавыми пятнами на страницах путевом журнале:

«И тут стал для отдыху собак, понеже собаки стали худы и безнадежны». Вот и все.

Никто еще на свете не знает, что открыта самая северная точка всего Азиатского материка. И еще многие десятилетия сюда никто больше не сможет добраться — ни морем, ни берегом. Станут считать, будто сей мыс на корабле обойти вообще невозможно по причине вечных льдов. Не обратят внимания на запись пунктуального Челюскина в журнале о том, что видел он широкую полынью. Значит, бывают и тут подходящие разводья, по которым можно проплыть! Но это важное наблюдение географы и моряки оценят лишь со временем.

Долгое время самый северный мыс оставался безымянным. На правах путешественника, побывавшего в этих краях впервые после героев Северной экспедиции, академик А. Ф. Миддендорф хотел назвать его мысом Прончищев-Челюскин, так и пометив на карте, которая стала известна многим географам. Это было бы справедливо. Но за десять лет, которые он потратил на подготовку своих дневников к печати, утвердилось привычное нам название— мыс Челюскин, и Миддендорф не стал его оспаривать: «Как бы то ни было, но если северо-восточный мыс получит имя Челюскина, то он сохранит это имя с честью. Челюскин не только единственное лицо, которому сто лет назад удалось достигнуть этого мыса и обогнуть его, но ему удался этот подвиг, не удавшийся другим, именно потому, что его личность была выше других. Челюскин, бесспорно, венец наших моряков, действовавших в том крае».

Оказалось даже, что «Якутск» тогда пробился гораздо севернее, чем предполагали Челюскин и Прончищев. Уточнение измеренных ими широт показало, что несовершенные приборы «обманывали» более чем на полградуса. Это подтвердил и анализ глубин — не зря их так тщательно замерял Челюскин, «обрасопя паруса» и кладя дубель-шлюпку в дрейф, хоть и дорога была им каждая минута. Тщательно изучив записи в шканечном журнале «Якутска», гидрограф В. А. Троицкий в 1971 году пришел к выводу, что, судя по глубинам, корабль практически заплыл дальше Мыса Самого Северного, побывал даже в проливе Вилькицкого, как его теперь называют...

Долгие годы об этом еще никто не знает. Лишь со временем станет ясно, какую точную карту составил Челюскин. «Его карта — лучшее доказательство того, что им сделано. Мыс Челюскин нанесен на ней совершенно правильно»,— писал Амундсен.

Но подлинной карте Семена Челюскина, на которой он сам впервые выводил очертания суровых берегов, только что открытых островов, мысов, этой карте не повезло. Она сгинула, пропала. И, похоже, уже совсем недавно: видимо, при пожаре во время эсеровского мятежа в 1918 году в Ярославле (туда был вывезен временно архив из Петрограда).

А может, она все-таки цела, и ее еще найдут среди старых бумаг на чердаке какого-нибудь дома в Ярославле? Такие случаи, к счастью, бывают.

Теперь имена их навеки на карте мира: мыс Челюскин, море братьев Лаптевых. Кроме того, именем Харитона Лаптева названы берег и мыс на Таймыре. Другой мыс носит имя геодезиста Никифора Чекина. А в устье реки Таймыры есть остров Фомина, названный в честь якута — одного из каюров отряда.

Именем Василия Прончищева названы мыс, озеро, горный хребет и весь восточный берег Таймыра. И есть на том берегу бухта Марии Прончищевой. Еще назвали именем Марии небольшой полуостров на Таймыре.

И носят имена героев Великой Северной корабли...

Они по-прежнему все трое вместе. Неразлучны теперь уже навсегда: и в трудах историков, и в легендах, и на карте мира — берег Василия Прончищева, бухта Марии Прончищевой, мыс Челюскин.

Просмотров: 5333