Путешествие на озеро Туркана

01 января 1982 года, 00:00

Путешествие на озеро Туркана

Львиный рык 

В следующем году мы выехали, по всем расчетам, задолго до наступления периода дождей. В нашей команде, выражаясь спортивной терминологией, произошли замены. Географа, путешествовавшего по югу Африки, заменил Корреспондент, мой старый московский знакомый, с которым когда-то вместе трудились на журналистской ниве. Болгарских друзей по-прежнему оставалось двое, но это были уже другие люди — Любомир с пятнадцатилетним сыном Володей. Овиди, который ожидал очередного прибавления семейства, заменил другой африканец, Джон Омоло, рекомендованный нам как отличный шофер, гид и знаток языков нилотских племен севера Кении. На сей раз мы решили не открывать новые пути к озеру Рудольфа и двинулись «классическим» маршрутом через Томсон-Фолс и Маралал.

Немного не доехав до Барагоя, остановились на ночлег. Место попалось идеальное: рядом с дорогой ровная травянистая поляна, окруженная высоким густым кустарником. Убрана посуда после ужина, притушен газовый фонарь.

Наступили минуты молчаливых размышлений о прошедшем дне перед тем, как забраться в палатки. Почти черное небо, усыпанное яркими близкими звездами. В кустах угомонились на ночь птицы, лишь редкие неясные шорохи нарушают чуткую тишину. Внимательно всматриваясь в заросли, можно увидеть горящие зеленым светом глаза. Кто это? Лесная кошка? Нет, пожалуй, здесь слишком пустынные места для этого красивого зверя, похожего расцветкой на леопарда. Тогда шакалы? Возможно. Когда мы уберемся в палатки, они будут догладывать оставшиеся от ужина кости... И вдруг ночную тишину потряс рык льва. Это было так неожиданно, так жутко, что мы чуть не попадали с раскладных стульев; сердце замерло и, казалось, остановилось.

Вскоре по возвращении в Найроби мне довелось беседовать с всемирно известным ученым-зоологом Бернгардом Гржимеком. Я рассказал ему о поездке на озеро Рудольфа, о том, каких видел зверей. Поведал и о впечатлении, которое произвел на меня львиный рык. Гржимек рассмеялся и сказал, как удивительно иногда совпадают эмоции людей: «Я уже писал, что когда в Серенгети львы заревели, то мы чуть не попадали с постелей, хотя при благоприятных условиях погоды их «пение» можно услышать за восемь-девять километров. На меня оно действует подобно колокольному звону, настраивая на серьезный и торжественный лад. А вообще львиный рык считается великолепнейшим и наиболее впечатляющим звуком мироздания».

Утром, настроенные, подобно Гржимеку, на серьезный и торжественный лад, тронулись мы дальше на север. Насмотревшись на обилие диких животных в саваннах и буше Кенийского нагорья, путешественник будет немало удивлен богатством фауны на границе начинающейся полупустыни. Умиляют дик-дики — самые маленькие газели, которые выскакивали, кажется, из-под каждого куста. Размером с новорожденного козленка, они подпрыгивали в воздух упруго, словно теннисные мячи, только несравненно выше наших обычных козлят, и тут же уносились прочь. Часто можно было наблюдать, как антилопы геренуки, длинношеие, как жирафы, стоя на задних ногах, объедают верхушки кустарников, до которых человек среднего роста вряд ли дотянется рукой. Жирафа в этих местах тоже особенная: не пятнистая, чаще всего встречающаяся в центральных и южных районах страны, а сетчатая — на яркой светло-коричневой короткошерстной шкуре как бы нарисованы неуверенной детской рукой белилами квадраты, прямоугольники, ромбы.

Там, где трава позеленее и потучнее, пасутся зебры Греви, единственный вид, поддающийся приручению. Удивительно складные и, как правило, упитанные лошадки отличаются от своих сородичей узкими и четкими черными полосами на белой шкуре. И слоны здесь водятся самые крупные. Просто диву даешься, как эти великаны находят более ста килограммов зеленого корма и столько же литров воды в день в такой засушливой местности. Попалось нам несколько гигантов... белого цвета. Нет, это были не альбиносы: просто слоны приняли цвет окружающей почвы. В других местах можно увидеть красных и совсем черных гигантов. Дело в том, что принимать душ — излюбленное занятие слонов. Но когда нет воды, они, спасаясь от жары и насекомых, набирают в хобот почву или пыль и «обливаются». Поэтому-то и встречаются в природе разноцветные слоны, но только до первого хорошего дождя или до настоящего купания.

А вот и Барагой — предпоследний населенный пункт перед пустыней, примыкающий к озеру Рудольфа. Одна пыльная улочка, вдоль которой стоят два десятка глинобитных, покрытых ржавым железом домов; кучка любопытных голых ребятишек, моментально окруживших нас; несколько женщин, отправляющихся с корзинами, калебасами и ворохами белья на ручей, протекающий за околицей; «торговая точка» и рядом бензозаправка, возле которой застыл на солнцепеке полицейский «лендровер», вернувшийся накануне из района Рудольфа, где инспектор выплачивал зарплату немногочисленным стражам закона. Этот полицейский чин был для нас ценной находкой: как-никак последний человек, проехавший дорогой, по которой нам предстояло следовать. Добродушный толстяк из племени кикуйя охотно ответил на наши вопросы. «Да, дорога терпимая». «Развилки? Нет, развилок не было, заблудиться никак невозможно». «Жарко? Есть немножко. Лучше выезжать как можно раньше».

Корреспонденту пришлось свернуть свое социологическое исследование о роде занятий маленького, но довольно пестрого по составу населения поселка, а мне — разговор с владельцем лавки, оказавшимся, как повсюду в подобных местах, давним выходцем из Индии. Дискуссия у нас шла на весьма любопытную тему, а именно о преимуществах прямого обмена товаров по сравнению с денежным обращением. Сингх — так звали лавочника — утверждал, что большинство его клиентов из местного населения предпочитают формулу «товар — товар» формуле «товар — деньги — товар». В их головах не укладывается, что бумажка или монета с изображением президента, которого они не знают и никогда не видели, может стоить дороже козы, выращенной и выхоженной на скудных пастбищах, да еще и убереженной от голодного шакала.

В лавку вошла пожилая самбурка, закутанная в черный лоскут материи, достала козлиную шкуру, разложила на прилавке, любовно разгладила и что-то сказала продавцу.

— Она говорит, что это очень хорошая, мягкая шкура, она хочет получить за нее два пакета муки и пачку сахара,— перевел лавочник.— Шкура стоит того, но женщина давненько не была в лавке, цены уже вздорожали, и я могу предложить ей один пакет муки, пачку сахара и несколько центов сдачи.

Продавец долго объяснял самбурке ситуацию, та в конце концов поняла смысл, но от сдачи отказалась, попросив вместо нее бисера для невестки. Сделка состоялась, покупательница ушла, а лавочник торжествующе посмотрел на нас:

— Вот вы и убедились в преимуществах прямого обмена товаров. Без этого я давно бы разорился, не дождавшись, пока правительство ликвидирует неграмотность или хотя бы недоверие к деньгам, которые оно выпускает.

Слепой проводник

За Барагоем, где кончалась профилированная дорога и откуда, по нашим расчетам, оставалось рукой подать до Саут-Хорра, неожиданно встретилась развилка. Поругивая полицейского инспектора, еще раз углубились в карту. Развилки не должно быть! Откуда она взялась? Выбрали правую, более свежую колею, возможно, именно по ней возвращался вчера полицейский. Проходит час, другой, дорога почти исчезла. Явно какая-то неувязка, но куда же ехать? И — о счастье! — к нам приближаются трое африканцев: молодая женщина и двое мужчин. Женщина прямо-таки черная Афродита с классическими чертами, с доброй улыбкой, обнажавшей неописуемой белизны ровные крепкие зубы, которых, казалось, больше, чем должно быть. Длинная шея скрыта украшениями из бисера, на ногах и руках металлические браслеты, обнаженное тело прикрыто лишь «фиговым листком» — коротким, чуть шире ладони, кожаным, искусно вышитым бисером передником. Одежда высокорослых, хорошо сложенных мужчин состояла из коротких тог, закрепленных на одном плече. Они были вооружены копьями и ярко раскрашенными щитами из кожи буйвола.

Можно только удивляться богатству животного мира на границе полупустыни, прилегающей к озеру Рудольфа...Наш полиглот Джон быстро установил, что путники принадлежат к народности самбуру, навещали живущих южнее родственников и возвращаются в свое селение. От завтрака все трое решительно отказались, но мужчины с удовольствием выпили по банке пива. Они сказали, что надо было держаться левее, но утешили тем, что знают, как, не возвращаясь, попасть на нужную дорогу до Саут-Хорра, который совсем рядом. Джон поехал с мужчинами и через полчаса вернулся, вполне уверенный в дальнейшем пути. Прощаясь с добрыми самбуру, мы предложили им взять что-нибудь из наших съестных припасов. «Нет, нет, ничего не надо».— «Может быть, сахар?» Но врученная на всех пачка вызвала смущение. Джон догадался и разделил ее на три равные части. «Вот так хорошо»,— радостно заулыбались наши новые знакомые. Красавице, кроме того, предложили на выбор несколько монет. Перебирая их на ладони, она выбрала самую дешевую бронзовую денежку и показала, что прицепит ее к украшению на шее. «Но ведь белые серебряные шиллинги значительно дороже, на них можно купить много украшений»,— попробовал просветить женщину Джон. «Может быть, в городе это и так, но мы делаем украшения сами. Эта монета мне нравится больше»,— ответила самбурка.

В Саут-Хорре, где последний не пересыхающий ручей весело прыгал по каменистым плитам и где стиркой белья было занято, кажется, все женское население местечка и окрестных деревенек, Джон дотошно расспросил стариков о дороге на озеро Рудольфа. Все в один голос говорили об одной-единственной дороге, с которой сбиться никак нельзя. Однако после часа езды она... исчезла, пропала начисто. Мы буквально ползали по закаменевшему грунту, пытаясь найти ее следы, но их не было. А жара все усиливалась, подслеповатое в мареве солнце жгло нестерпимо. Видимо, пока не поздно, надо возвращаться, а утром брать проводника.

Вдруг Джон учуял запах дыма и повел машину в этом направлении. Вскоре показалась «бома» — огороженный сухими кустами колючек участок, по краям которого приткнулись две круглые хижины из прутьев, обмазанных глиной с навозом, да полуразвалившийся сараюшко. Круглый пятачок в центре участка, служивший ночным загоном для скота, был обильно унавожен козьими горошинами и верблюжьими лепешками. На сигналы наших автомашин из хижины появились девочка лет двенадцати, молодая женщина с грудным ребенком на руках и рослый мужчина со странно застывшими глазами. По тому, как женщина, поочередно разглядывая каждого из нас, что-то говорила мужчине, мы поняли, что он слепой. Вступивши в разговор, Джон не без труда выяснил, что это семья из племени сук. Да, мужчина полностью потерял зрение лет десять назад. Трахома! Но он сильный и красивый мужчина, у негр две жены и семеро детей. Старшая жена и двое сыновей отправились на верблюдах за водой, третий сын пасет коз, две девочки в поле. «Неужели здесь что-то родится?» — «Растет маниока, а если бывают дожди, то и сорго и кукуруза»,— отвечает хозяин. А еще у него пять верблюдов и сорок коз...

Джону удалось растолковать главе семьи, что мы едем на озеро Рудольфа, но сбились с пути. Спросил, могут ли жена или дочь вывести нас на дорогу. «Женщины хорошо знают только верблюжьи тропы»,— коротко ответил слепой. Затем что-то сказал жене, та передала малыша дочери и вместе с мужем села в переднюю машину. Джон, крутя баранку, стал переводить разговор мужа и жены.

— Скажи им, что нужно ехать до куста, где мы... ну, ты знаешь этот куст.

— Да, я вижу его.

— Доехали? Хорошо. Теперь скажи, чтобы повернули направо и держали путь на термитник, ты видишь его.

— Да, я вижу. Он рядом.

— Хорошо. Теперь влево, на красный камень.

— Мы у камня.

— Ну вот и хорошо, приехали. Выходи и покажи им дорогу, она теперь пойдет между камней до самого озера, и они не собьются, если даже злой дух захочет их попутать.

Все вышли из машин и отчетливо увидели дорогу. Да, с такого пути сбиться было невозможно: на обочинах так густо лежали камни, что машина не могла свернуть ни влево, ни вправо. Джон поблагодарил супружескую пару и вызвался «подбросить» их до дому. Но хозяин решительно отказался, предупредив, что нам надо поторапливаться, если не хотим ночевать в машинах. Мы тронулись, а когда африканская пара повернулась и направилась к дому, остановились и провожали их глазами, пока они не скрылись из виду, Мужчина шагал уверенно, жена не поддерживала его, а шла немного позади. Володя вдруг воскликнул:

— А ведь он идет без палки, не как все слепые!

И правда, как-то никто из нас раньше не заметил этого. Мужчина вел себя так, будто совсем не нуждался в поводыре. Неужели можно настолько запомнить все вокруг, что, не видя, знать, куда идти, где ступить? Или мир, в котором живет семья, настолько мал, что мужчине известен каждый куст, каждый камень, каждая пядь земли? А возможно, у слепого африканца из племени сук, как у саламандры, есть третий «глаз», позволяющий ему различать солнечный свет?

— Разве можно так жить? — задумчиво произнес Володя.

— Что ты хочешь этим сказать? — отозвался Джон.

— Ну, одиночество, грязь, мухи.

— Мухи везде, где скотина живет рядом с людьми. В каждой деревне кочевников такая же картина — и у масаев и у самбуров. Да и властям пора бы уже позаботиться хоть о каком-то медицинском обслуживании населения северных районов. Одиночество? В ваших громадных европейских городах одиночества еще больше, об этом только и читаешь и смотришь в кино. А этот слепой и его жена вполне счастливы,— заключил Джон.

Что ж, счастье — вещь относительная. Возможно, Джон и прав. Но вот то, что подобную «жизнь на лоне природы» нельзя назвать идиллической, так это точно.

Нефритовое озеро

Тем временем местность принимала все более пустынный и суровый вид. Впереди, слева и справа, сколько мог охватить глаз, земля была покрыта черной лавой, ослепительно блестевшей на солнце, словно антрацит. Лава раскалена, и даже в туфлях-сафари на каучуковой подошве долго на одном месте не простоишь.

Поворот, еще поворот, и глазам открылась бирюзовая полоса озера. Добрались-таки! Но по дороге навстречу машинам, вытянувшись на добрый километр, двигался караван верблюдов, груженных огромными калебасами и бурдюками с водой. Важную поступь кораблей пустыни сопровождал низкий звук вырезанных из дерева колокольчиков. Возглавлял караван сухопарый, мускулистый африканец средних лет. Его наряд был весьма оригинален: сандалии из автомобильной покрышки, набедренная повязка из лоскута материи вылинявшего красного цвета, а на голове каким-то чудом держалась крошечная глиняная шапочка, увенчанная роскошным страусовым пером.

Преградив путь копьем, мужчина объяснил поспешившему навстречу Джону, что мы должны подождать, пока он выведет верблюдов на обочину дороги. Объехать караван мы не могли из-за камней. Тем временем подбежал, прыгая с камня на камень, замыкавший караван подросток. Вдвоем они осторожно стали «вытягивать» верблюдов с дороги. Процедура эта заняла чуть больше часа, показавшегося нам вечностью. Освободив дорогу, африканцы за руку поздоровались с каждым и расспросили Джона, кто мы и откуда. Сами они оказались людьми из племени рендилле. В сухой сезон раз в неделю погонщики приводят караван к озеру. Двое суток до озера, сутки там, двое суток обратно до деревни. И так почти круглый год. Можно представить, как рендилле ценят воду!

Наконец мы выехали на берег озера, и перед нами открылась спокойная гладь желтовато-зеленой воды с отчетливо различимым вдали черным островом, напоминающим очертаниями спящую женщину. В 1888 году венгерские исследователи Ш. Телеки и Л. Хенель первыми из европейцев обнаружили это озеро. Тогда же Хенель записал: «Долгое время мы смотрели в безмолвном восхищении; мы были ошеломлены прекрасной картиной, возникшей перед нами». Можно только удивляться, что эта ошеломляющая картина сохранилась до сих пор и озеро не испарилось от ежедневной работы солнца и иссушающего дыхания пустыни, а по-прежнему, хотя и заметно мелея и становясь все солонее, колышет свои зеленые воды в обрамлении черных берегов, давая жизнь племенам, обитающим в этих скудных и неласковых местах.

Вот и Лоиенгалани. От разграбленного кемпинга уцелело тростниковое бунгало, в котором вполне можно было укрыться. Присматривавший за помещением «по совместительству» настоятель католической миссии, единственный постоянно живущий в оазисе европеец, отец Полетт, охотно предоставил его в наше распоряжение: он уже пустил воду горного источника в сохранившийся небольшой бассейн. Через недолгое время чаша наполнилась до краев и засверкала голубизной под светом выкатившейся из-за горы Кулал полной луны.

Джордж Адамсон, в дни своей молодости безуспешно искавший золото по берегам Рудольфа, узнав, что я собираюсь на озеро, посоветовал «побыстрее работать обеденной ложкой».

— Надо бояться, что крокодилы перехватят еду? — пошутил я.

— Нет, ветер.

— Простите, Джордж, при чем тут ветер?

— Во время моего бродяжничества по берегам озера ветер свистел с такой силой, что пищу сдувало с тарелок раньше, чем мы успевали донести ложку до рта.

Я сразу поверил: уж если Джордж, обходящийся обычно скупыми «да», «нет», «хорошо», «плохо», произнес такую длинную фразу, значит, так оно и есть — ветра надо опасаться. И действительно, каждую ночь где-то ближе к рассвету поднимался ветер и дул с такой бешеной силой, что сносил в озеро все, что плохо лежит. Но мы устроились надежно: сзади довольно высокий берег, а под ним истерзанная ветрами полоска пальмовой рощи, среди которой и притулилось бунгало. Ветер безжалостно трепал деревья и крышу хижины, и не сразу можно было привыкнуть к неумолчному шуму, напоминавшему что-то родное и близкое и в то же время отличное от привычных с детства звуков.

Выживет ли племя эльмоло?

В первое же утро в Лоиенгалани познакомились с единственными постоянными обитателями восточного берега озера — людьми из племени эльмоло, чьи тростниковые хижины больше похожи на копны неубранной соломы, чем на жилище человека. С группой стариков, попыхивающих трубками из рыбьих позвонков, сидим на прибрежном песке, сплошь усеянном костями от самых мелких до метровых рыбьих хребтов и голов размером с доброе ведро. «Джон, как мы будем разговаривать? Вы знаете язык эльмоло?» — беспокоится Корреспондент. «Нет, конечно, но объясниться сумеем, эльмоло давно забыли свой язык и говорят на языке туркана и самбуру».

Нерадостна история этого самого маленького и самого бедного в Кении, а возможно, и во всей Африке племени, неясно и его происхождение. Старики утверждают, что люди эльмоло издавна живут на берегах озера. Это же подтверждается лингвистическими изысканиями и антропологическими исследованиями ряда ученых. Говорят, что эльмоло являются выходцами из племени скотоводов рендилле. В тяжелые времена, в период длительной засухи, преодолев вековые предрассудки, они занялись рыболовством, ставшим впоследствии основным средством существования. Эти предположения подкрепляются языковой близостью, верой в божество по имени Вак и общими чертами культуры, в частности захоронениями под пирамидами из камней.

Принято также считать, что в давние времена, кочуя со своими стадами с севера на юг, эльмоло первыми обосновались у оазиса Лоиенгалани, где благодаря источнику, стекающему с горы Кулал, сохранилась растительность. Но в оазисе, помимо эльмоло, задерживались на время катившиеся волнами с севера более многочисленные и воинственные племена. В стычках с ними мирные эльмоло, не имевшие военной организации и не знавшие института вождей и старшин, теряли людей и скот. В конце концов скота у них совсем не осталось, отпала необходимость кочевать по пустынным просторам в поисках пастбищ. Эльмоло окончательно осели на восточном берегу озера Рудольфа и двух крошечных островках Моло. Единственным их занятием стала рыбная ловля, охота на крокодилов, черепах и бегемотов.

Ко времени завоевания Кенией независимости эльмоло оставалось всего 75 человек, причем внешне они мало походили на своих соседей — высокорослых, хорошо сложенных, крепких телом самбуру и туркана. Люди этого племени, напротив, невысоки ростом, не могут похвастаться здоровьем: у стариков больные суставы, за редким исключением, у всех эльмоло плохие зубы, кровоточат десны, дети страдают рахитом, здесь рано седеют — нам встречались седые десятилетние мальчишки. Это результат однообразной пищи, в которой почти отсутствуют мясо и овощи, и озерной воды, содержащей множество различных солей. По этой причине воды озера непригодны для орошения полей, но эльмоло вынуждены пить ее всю жизнь — от рождения до смерти.

Старики, с которыми беседует и бегло переводит нам содержание разговора Джон Омоло, философски смотрят на жизнь. Снова завести скот и воевать из-за пастбищ с борана, туркана, самбуру? Нет, на это у них нет сил. «Вот если бы вернулись времена, когда у нас был скот, послушный только нам!» — хитро сощурил глаза один из стариков. «Что это за скот, расскажите»,-— хором попросили мы.

Довольный, что удалось заинтриговать иностранцев, старик поведал такую историю. В давние, давние времена эльмоло разводили скот, как и их соседи — скотоводы. Однако это были не верблюды, коровы, овцы или козы, а... гиппопотамы, крокодилы и черепахи. Их держали в загонах в воде и каждое утро выводили на берег, кормили травой и водорослями, а по вечерам загоняли обратно. Свой «скот» эльмоло доили и резали на мясо, как коров и верблюдов. Однажды, когда мужчины ушли на рыбную ловлю, неосторожная женщина, набиравшая воду, уронила горшок в озеро. Видя, что, подгоняемый ветром, он уплывает прочь, женщина попросила гиппопотамов, крокодилов и черепах поймать горшок и пригнать его к берегу. Животные устремились в воду и поплыли за горшком, все более отдаляясь от берега. Вскоре они скрылись за горизонтом и уже больше не вернулись домой...

Эльмоло, как, возможно, только бушмены из пустыни Калахари, живут в полном согласии с окружающей их дикой природой. Все, что им нужно для жизни — пищу, кров и немногие необходимые для повседневного обихода вещи,— они так или иначе добывают либо в водах озера, либо на берегу. Вместо лодок эльмоло сооружают плоты из пальмовых бревен. Гарпуны для ловли рыбы, охоты на крокодилов изготовляют так: к древку длиной от двух до трех метров веревкой крепится зазубренное металлическое острие, а к рукоятке привязывается веревка. Острие на гарпунах для охоты на бегемотов крепится более основательно — не бечевкой, а с помощью рога антилопы, просверленного насквозь раскаленным железным стержнем. Бечевка, которую эльмоло используют для плетения рыболовных сетей, циновок, изготовляется из крученого волокна листьев молодых пальмовых деревьев. Для этого листья сначала вымачивают несколько дней в озере, затем складывают на песчаном берегу, а потом отделяют волокно, разбивая листья между двумя округлыми камнями. Из полученного таким образом волокна женщины и девушки делают бечевки и толстые нитки, скатывая их ладонью на собственном бедре. Более прочные веревки, которые нужны при охоте на крокодилов, бегемотов и для связывания плотов, получают таким же способом, но только из волокнистой коры корней акации. А сами корни служат материалом для древка гарпуна. Посуду женщины эльмоло лепят из вулканической глины, добываемой на островах; в качестве кастрюль и мисок используются также панцири черепах. В таких горшках эльмоло варят или тушат рыбу, мясо черепах, крокодилов и бегемотов.

Как и охота, рыболовство — самый древний промысел. Сколько различных способов рыбной ловли существует на земле? Десятки, сотни? Эльмоло добывают рыбу самым трудным. На плоту из пальмовых стволов, вооружившись гарпуном, рыбак выходит в озеро, когда оно стихнет и вода станет более прозрачной. Он плывет, зорко высматривая рыбу, плывет час, другой. Мы с Володей сидим на берегу и терпеливо ждем, а солнце печет, хочется спрятаться в тень. Мы уже сговорились идти в бунгало, как вдруг рыбак поднял гарпун и резко метнул его в невидимую нам цель. Раздается победный клич. Попал! Древко уходит в воду, увлекая привязанную к нему длинную веревку. Плот опасно кренится, а потом плывет, все ускоряя ход. Рыбак напрягает мускулы ног, рук, всего тела, чтобы удержаться на плоту и не выпустить веревку. Потом начинает постепенно выбирать ее, снова отпускает, дергает, стремясь быстрее утомить жертву. Борьба продолжается минут тридцать-сорок, а может, и дольше.

Самбурская красавица.Но вот рыба всплыла, рыбак подтянул ее, привязал веревку к плоту и, работая шестом, как веслом, направился к берегу. Я попросил Володю сбегать и принести из моей рыбацкой сумки весы. Тем временем к берегу потянулись женщины, старики, ребятишки эльмоло, вернулся Володя с весами. Взглянув на рыбину, я ахнул и спрятал в карман весы: нижняя отметка на них равнялась 28 фунтам, пойманная, же молодым эльмоло рыбина на глаз весила не менее 100! Это оказался великолепный экземпляр нильского окуня, переливавшийся, казалось, всеми цветами побежалости.

На другой день после полудня, когда стих ветер, мы сами отправились на рыбалку на мыс, который порекомендовал отец Полетт. От мысли ловить с эльмоловских плотов пришлось сразу же отказаться: не только махать спиннингом, но и просто стоять на расползающихся под ногами бревнах мы могли, лишь опираясь на все четыре конечности. А если на блесну сядет стофунтовый окунь? Справились у отца Полетта насчет крокодилов. «Можете смело заходить в воду, в этом месте крокодилов нет, всех давно выбили. Крупные экземпляры сохранились лишь на островах»,— заверил миссионер. На мыс нас проводил седой мальчишка эльмоло. И сразу же сюрприз. На подходе к воде, пробираясь меж камней, увидели на галечном пляже крокодила длиной метpa четыре, гревшегося на солнце. Мы даже не успели как следует заснять рептилию на пленку, как она, почуяв опасность, поднялась на лапы и неуклюже, словно какой-то механический аппарат на шарнирах, спустилась в воду и скрылась в глубине.

Небольшие блесны, весьма добычливые при ловле с лодки, еле перелетали прибрежную отмель, и поклевок не было. Хорошо хотя бы по колени зайти в воду. А крокодил? Но что может остановить истинного рыболова! Снова упорно хлещем воду, теперь уже блесны уходят за отмель, где чувствуется глубина. Вскоре я ощутил сильный удар, удилище согнулось, и через несколько минут на берегу трепетала солидная рыбина. Хотя добыча не шла ни в какое сравнение с экземпляром, пойманным накануне рыбаком эльмоло (здесь мои весы «сработали», зафиксировав вес в 12 фунтов), запеченный в углях окунь обеспечил всю компанию отличным ужином.

На следующий день, когда, отыскав грузила, снова отправились рыбачить на косу, мы стали свидетелями того, как с десяток молодых мужчин эльмоло, вооруженных гарпунами и камнями, отрезали путь отступления вчерашнему бедолаге-крокодилу, легкомысленно выползшему греться на старое место. Они с ожесточением протыкали его гарпунами, забрасывали камнями. Вокруг охотников, торжествующе вопя во все горло, носился седой мальчишка — наш вчерашний проводник; он, как можно было догадаться, и привел мужчин к пляжу, где мы накануне видели рептилию. Добив крокодила, от драгоценной шкуры которого остались одни клочья, охотники, взвалив на плечи добычу, пошли в деревню. Эльмоло пели. Джон не мог разобрать слов песни. Возможно, охотники пели: сегодня можно не ловить рыбу, сегодня у эльмоло «мясной день».

Охота на крокодила воскресила в памяти картинку из старого учебника истории для начальных классов, изображавшую охоту древнего человека на мамонта. Не было только искусно замаскированной ямы, в которую проваливался исполин животного мира древности. Но добивали его так же, как крокодила. И в учебнике, и в сцене на берегу озера Рудольфа оживал каменный век. В деревне эльмоло его чувствуешь на каждом шагу: люди почти не знают одежды, примитивные хижины и плоты без единого гвоздя, ведра и миски из панцирей черепах, рыбья кость, заменяющая женщинам иглу.

Каменный век! Но ведь эльмоло последние десятилетия живут не изолированно от двадцатого века с его социальными и техническими революциями. Рядом с деревней эльмоло, с их плотами на берегу стоит современный бот, сверкая яркой окраской, привлекая изящной обтекаемой формой. Бот принадлежит одному высокому чиновнику из Найроби, который раз в год на два-три дня прилетает сюда на рыбалку и охоту за крокодилами. Вблизи сгоревшего кемпинга сохранилась сооруженная его владельцем взлетно-посадочная полоса, и сюда несколько раз прилетали на самолетах иностранные туристы во всеоружии новейшей техники: кино- и фотокамер, транзисторных приемников, карабинов с оптическими прицелами, портативных холодильников со льдом и десятков других предметов современного быта.

Наблюдая все это, эльмоло начинают смутно понимать, что, помимо их жизни среди дикой природы с ее суровыми законами борьбы за существование, тяжелым трудом, изнурительными болезнями, но зато «полной свободой» делать что хочешь, плыть и идти куда хочешь, есть другая жизнь, на их взгляд, легкая, удобная, веселая, обеспеченная.

Ни один африканский праздник не обходится без танцевВ первой беседе со стариками эльмоло мы спросили, часто ли им приходится видеть иностранцев и что они думают об их «техническом оснащении»: о самолетах, моторных лодках, автомобилях, электричестве. Старики долго не могли понять вопроса, а уразумев суть, оживленно заговорили меж собой, словно бы вырабатывая общее мнение. Затем один из стариков произнес фразу, поразившую нас: «Каждому свое». Я не думаю, что старый эльмоло, повторивший библейское изречение, знал Библию. Но почему он произнес тогда те же слова? Хотел ли оправдать чудовищную отсталость людей его племени или, наоборот, утвердить право жить по своим законам? Ответа мы не получили. «Просто мы так думаем»,— только и сказал старый эльмоло.

Одно время ученые и медики не сомневались, что крохотное племя обречено на вымирание: истощенные, страдающие от постоянного недоедания и однообразия пищи женщины оказывались слишком слабыми, чтобы рожать и кормить детей, а девушки из других племен — самбуру и туркана —- не желали идти замуж за юношей эльмоло — на диалекте этих племен слово «эльмоло» означало «жалкие бедняки». Постепенно, однако, сначала за выкуп, а потом и по любви, невесты из соседних сравнительно многочисленных и жизнеспособных племен стали вступать в брак с молодыми рыбаками. Смешанные браки участились по мере того, как и туркана и самбуру также стали промышлять рыбной ловлей и могли оценить искусство, бесстрашие и трудолюбие «рыбных людей».

В начале 1980 года путешествие вокруг озера Рудольфа совершил мой старый кенийский знакомый, широко известный в Восточной Африке фоторепортер Мухамед Амин. Побывал он и у рыбаков эльмоло. Друзья прислали мне репортажи участников экспедиции, возглавляемой им, из которых я узнал о сегодняшней жизни эльмоло.

Они по-прежнему успешно ловят рыбу, и не только гарпунами с плотов, но и сетями с лодок, которыми их снабдили власти. Крокодилы в районе Лоиенгалани стали большой редкостью, и, когда людям эльмоло уж очень надоедает рыбный стол, они совершают экспедиции за 80 километров к северу от Нгуфа, Юро, Кары и Мойте: в этих необитаемых местах крокодилы по-прежнему спокойно греются на песчаных пляжах. К северу от Мойте сохранились и бегемоты, но стали много осторожнее, и охотятся на них теперь лишь по ночам в мелкой воде вдоль берега, куда они приходят пастись. У женщин эльмоло появились алюминиевые кастрюли, в которых, помимо обычных рыбных блюд, варят кукурузную кашу, полюбившуюся детям. Алюминиевую посуду, кукурузную муку и сухое молоко эльмоло покупают на фактории в Лоиенгалани. Деньги получают за рыбу, сдаваемую в приемный пункт рыболовецкого кооператива на западном берегу озера Рудольфа.

Нейлоновые сети, алюминиевая посуда и пищевые концентраты, которые появились у эльмоло за последние десять лет,— достаточно ли этого для возрождения племени охотников Нефритового озера? Как знать! Во всяком случае, люди, пришедшие из неолита, сделали первый робкий шаг в двадцатый век.

Дмитрий Горюнов

Окончание следует

Просмотров: 5082