Семь месяцев бесконечности. Часть III

01 марта 1991 года, 00:00

Семь месяцев бесконечности

Окончание. Начало см. № 1, 2/91 г.

Южный полюс я увидел в 11 часов 40 минут утра 11 декабря. Маленькая черная точка рядом с небольшим белым холмом — всего в двух градусах левее курса, которым мы шли. И вдруг я очень ясно осознал, в чем же отличие нашей экспедиции от экспедиций наших великих предшественников — Амундсена и Скотта. Как это ни парадоксально звучит, но из всех дошедших до Южного полюса, только Амундсен и Скотт не смогли бы сказать: «Мы увидели полюс во столько-то часов такого-то дня такого-то года». Они не могли его увидеть по той простой причине, что его там не было, точнее, не было в этой точке ничего такого, что отличало бы ее от всего окружающего. То же самое касается, кстати, и Северного полюса. Более того, в отличие от Южного та точка, которая стала точкой Северного географического полюса, может просуществовать реально от силы час-другой, так как льды студеного океана находятся в вечном дрейфе. Точка, еще вчера имевшая широту 90 градусов, сегодня просто-напросто уплывает в сторону, и каждый последующий путешественник, идущий к Северному полюсу, как бы заново открывает его для себя. Какое счастье для исследователей!..

Другое дело — с Южным полюсом. Он на материке. На континенте. Но и тут могла бы быть похожая ситуация, так как ледник, находящийся на Южном полюсе, тоже двигается, правда, очень медленно. Не 32 года назад именно в точке Южного полюса американцы построили научную станцию, назвав ее в честь первооткрывателей «Амундсен — Скотт». Поэтому задачей всех последующих экспедиций к Южному полюсу было не открыть «свой» полюс, а отыскать единственный и настоящий. Это немного нарушало тот ореол недоступности и загадочности, который все время связан с полюсом в нашем сознании.

Мы обнялись. Дошли до полюса.
Это случилось на 137-й день пути.
Полчаса спустя, как бы в подтверждение нашего «открытия», прямо по курсу из-за облаков вынырнул «Геркулес» — военно-транспортный самолет, совершающий регулярные полеты между Мак Мердо — столицей американских антарктических исследований — и Южным полюсом, и приземлился рядом с маленькой черной точкой. А вскоре черная точка увеличилась в размерах и приобрела очертания большого купола серебристого цвета; белый холм оказался гигантским снежным шлейфом, который образовался за Долгую зиму и теперь вплотную примыкал к куполу.

Высота станции «Амундсен — Скотт» —2800 метров над уровнем моря, но благодаря очень плавному подъему мы практически не ощущали действия разреженной атмосферы. Мы увидели антенны локаторов, черные флажки, ограждающие взлетную полосу аэродрома, и несколько знакомых бирюзовых палаток — это был лагерь нашей киногруппы. Рядом с этими палатками стояла одна, побольше. Легкий белый дымок, вырывавшийся откуда-то из-под снега вблизи купола, выдавал местонахождение электростанции. Подъехав поближе, мы увидели одинокую фигурку в оранжевом костюме, выбравшуюся из экспедиционной палатки. Кажется, этот человек и забил тревогу. Лагерь моментально пришел в движение. Из палатки выбрался Лоран с камерой и начал поспешно монтировать ее на треногу. Это потом мы узнали, что он прилетел на Южный полюс за два дня до нашего прихода.

Большая палатка оказалась кают-компанией и кухней, одновременно обслуживавшей туристов, которых за весьма высокую плату возила на полюс компания «Адвенчер». Сейчас, в отсутствие туристов, палатка стала пристанищем экспедиции «Трансантарктика». Бдительным человеком в оранжевом костюме оказался Мустафа Моаммар, он прилетел сюда вместе с Ибрагимом, чтобы стать первыми представителями Саудовской Аравии на Южном полюсе. Мы пересекли взлетную полосу и увидели 12 огромных, установленных полукругом на высоких древках флагов государств мира, которые первыми ратифицировали Договор об Антарктике 30 лет назад. Это была «Площадь Наций». Вокруг нее — большое скопление людей, одетых в красные куртки; двое держали огромный плакат, специально для Уилла: «Привет из Миннесоты!»

Увидев впереди людей, собаки понесли — и все перемешалось. Свист, приветственные крики, щелчки фотокамер, рукопожатия, похлопывание по спинам... Мы ждали продолжения. И оно последовало. Том, черноусый начальник станции, с обвязанным вокруг шеи башлыком, предложил нам разбить лагерь в том месте, где стояли палатки киногруппы, а затем возвратиться и ознакомиться со станцией. Надо ли говорить, что мы в течение всего этого месяца, пока шли к полюсу от холмов Патриот, мысленно представляли, каким будет это знакомство: сауна или душ, шампанское, прекрасный стол, улыбки, танцы — мы знали, что в сезон на станции работают женщины, — и, конечно же, настоящий кофе с сигарами. Именно для этого случая Уилл припас коробочку гаванских сигар. Словом, мы быстрее обычного поставили лагерь, привязали собак и отправились на станцию.

Нас ожидала невысокая женщина в большой теплой куртке; она была нашим гидом. Следуя за ней, мы вошли в огромный тоннель с гофрированными металлическими стенами. Сразу же за входом с левой и с правой сторон к нему примыкали два таких же тоннеля, едва освещенных, как показалось после яркого дневного света, цепочкой убегающих в темноту электрических лампочек. Стены и потолок тоннеля были покрыты густым махровым инеем. Главный тоннель привел нас прямо под купол, размеры которого потрясали. Этот алюминиевый каркас (высота 15 метров, диаметр — 55), установленный над всей станцией лет десять назад, должен был предохранять станцию от снежных заносов. Однако мне кажется, что он больше демонстрировал силу и мощь американской инженерной мысли и технологии, чем выполнял основную задачу. За прошедшие годы из-за снежных заносов купол почти до половины погрузился в снег; потолок его, особенно со стороны снежного шлейфа, был покрыт инеем и свисающими, как огромные сталактиты, сосульками — ходить между домиками, стоящими под куполом, было небезопасно. Наконец мы попали в теплое, устланное коврами и заставленное книгами помещение — в библиотеку. На стенах висели портреты Амундсена, Скотта, адмирала Бэрда. Том выдал нам свидетельства в память о посещении станции, И экскурсия продолжилась. Мы миновали напичканное современной аппаратурой помещение радиостанции и вновь вышли наружу, хотя нам этого ужасно не хотелось. По нашему походному расписанию мы уже должны были ужинать. Как бы читая наши мысли, маленькая гидша провела нас в уютную и чистенькую кают-компанию. У плит возились две немолодые женщины в белых передниках, шла подготовка к завтраку. Мы узнали, что на станции зимой работает около 20 человек, а сейчас, в сезон, приехало около 90, мест не хватает, приходится питаться в несколько смен. Однако предложения стать первой сменой не поступило...

Не растерявшие своего достоинства в снегах Антарктиды, мы проследовали за гидшей в соседнее помещение, оказавшееся просторным гимнастическим залом. Здесь уже находилось человек 50. Нас встретили аплодисментами. Мы сели прямо на пол, и началась наша первая пресс-конференция на полюсе. Мне был задан вопрос: «Почему вы все время идете впереди?» Я ответил, что собаки бегут за мной быстрее, чем за кем-либо, и, по-видимому, это связано с тем, что я — единственный, кто регулярно принимает снежный душ и потому имеет несколько отличный от всех других запах, который больше нравится собакам. Пресс-конференция длилась полтора часа. По нашему походному режиму мы уже заканчивали ужин, и наши желудки никак не принимали внезапного изменения устоявшегося расписания. Мы ждали продолжения... И оно последовало. Когда стихли аплодисменты присутствующих, от стены отделилась какая-то женщина и в гробовой тишине зачитала «Приговор» экспедиции «Трансантарктика», вынесенный Дивизионом полярных программ Национального научного фонда США. Согласно этому «Приговору» экспедиция «Трансантарктика» в лице всех шести представителей шести государств мира, являясь частной экспедицией, не приносящей на алтарь антарктической науки ничего, кроме забот о ее собственной безопасности, лишается на станции «Амундсен — Скотт» всех видов поддержки и помощи. Это означало, что нам нельзя было официально питаться на станции, принимать душ, пользоваться почтой и даже вообще находиться на ее территории. Что называется — дождались. Женщина, читавшая «Приговор», прилетела сюда специально, чтобы проследить за его неукоснительным соблюдением. Мы и прежде, зная отношение американской антарктической службы к нашей экспедиции, ни на что особенно не рассчитывали, но чтобы так? Это было неожиданным и для нас, и для полярников станции, которые всем своим видом и словами пытались сгладить неприятную ситуацию. Нам осталось только пожелать всем приятного аппетита и с высоко поднятой головой удалиться восвояси. Мы устроили свой большой праздник в палаточной кают-компании, тем более что продуктов было много, вина тоже хватало, чтобы поднять тосты за полюс и за удачу!

На следующий день «роковая» женщина улетела, и у Тома моментально прорезались крылья: он решил провести тайную вечеринку в честь экспедиции. Мы приняли настоящий горячий душ с мочалкой и мылом и, конечно же, все, кроме Джефа, опасавшегося, наверное, подмочить свою репутацию трезвенника, собрались в кают-компании. После трех часов ночи праздник перешел в новую фазу: устроили свадьбу начальника станции Тома с одной из девушек, с которой до этого его связывали не обремененные брачными узами отношения. Масла в огонь подлил Лоран, предложивший снять сюжет: «Свадьба на Южном полюсе».

Вмиг откуда-то появился ящик шампанского, и праздник начался с новой силой. Забегая вперед, скажу, что наутро молодожены подали на развод и удрученный Том даже не вышел нас провожать. Мы провели на полюсе три дня, хорошо отдохнули. Нам дали самого разнообразного мяса, причем столько, сколько мы могли взять с собой. Протяженность участка Южный полюс — «Восток» — 1250 километров, и мы рассчитывали на пополнение своих продовольственных запасов на 87-м, 84-м и 81-м градусах южной широты. В соответствии с этим разделили продовольствие, дополнительную одежду и прочее снаряжение на три части и оставили все это в базовом лагере на полюсе, объяснив задачу нашему пилоту Брайтону.

Перед выходом я связался с начальником станции «Восток» Сашей Шереметьевым — моим хорошим другом — и договорился о сроках связи, сообщил, что мы рассчитываем быть на «Востоке» в 20-х числах января. Саша сказал, что они нас давно ждут.

Участок между Южным полюсом и «Востоком» на всех многочисленных картах и рекламных проспектах нашей экспедиции был выделен специальной штриховкой и обозначен как «зона недоступности». История происхождения этого названия такова: сначала при разработке планов обеспечения экспедиции на маршруте считалось, и справедливо, что этот район наиболее трудно доступен для малой авиации. Затем мы подсчитали и выяснили, что все-таки можно долететь сюда и малой авиации, но это будет стоить очень дорого, то есть для нас этот участок становился «Зоной относительной недоступности». В географическом же отношении «зоной относительной недоступности» в Антарктике называют район, одинаково отстоящий от побережий. Эта область находится западнее линии, соединяющей Южный полюс с «Востоком». Последний раз перед нами по этому маршруту прошли тягачи 4-й Советской антарктической экспедиции в 1959 году, с тех пор здесь никто не путешествовал, мы были первыми. На основании данных, которые я почерпнул из отчета о том далеком походе, я сделал вывод, что здесь мы столкнемся с относительно ровной поверхностью, глубоким рыхлым снегом, солнечной морозной и тихой погодой. Однако снег, а точнее, его тонкая плотная верхняя корочка оказалась достаточно прочной, чтобы удержать и лыжника, и нарты, и даже собак, так что проблем с рыхлым снегом мы не испытывали. Удивительным было и большое количество застругов, вытянутых в направлении юго-запад — северо-восток и достигающих порой высоты 70—90 сантиметров, так что приходилось выбирать дорогу. Абсолютно безветренных дней было очень мало, но ветер был преимущественно боковым или попутным для нас. Чтобы Брайтон отыскал нас, мы каждые две мили строили из снежных кирпичей пирамиды высотой около двух метров — тени от них были хорошо различимы с воздуха.

Мы вновь поменялись «квартирами». Теперь от Южного полюса я шел вместе с Кейзо, Уилл — с Джефом, Дахо — с Этьенном. Я взялся приучать Кейзо к снежному душу по утрам. Он и раньше пытался делать это самостоятельно, но не находил поддержки у своих прежних партнеров по палатке, а дело это, особенно в холодную и ветреную погоду, требует большой выдержки и силы воли. Я увлекал своего молодого, но, бесспорно, талантливого ученика личным примером, более того, с наступлением «лета» стал принимать душ дважды в день — утром и вечером. Кейзо оказался знатным кулинаром, и его поистине фанатичная преданность рису стала постепенно передаваться и мне. По-прежнему завтраки готовил я, приучая Кейзо к овсянке, а вечером мы открывали в нашей палатке японский ресторанчик, и ароматы нашей кухни соперничали с не менее сильными ароматами китайской кухни, царившими в палатке Эть-енна и Дахо.

Солнце крутилось над головою 24 часа в сутки, не испытывая ни малейшей необходимости присесть за горизонт. Мы шли в ночное для нашего меридиана время. Это было удобнее по двум причинам: во-первых, солнце, находящееся весь переход за моей спиной, помогало ориентироваться по собственной тени, во-вторых, держа солнце «на привязи», мы меньше рисковали обжечь лица и губы, правда, от рассеянной радиации было не укрыться, и Дахо с Джефом шли в масках. Мы уже прошли свыше 100 километров от точки, в которой рассчитывали принять первый самолет, когда прилетел Брайтон и привез рождественскую посылочку с запаянной в полиэтилен ароматной еловой веточкой. И мы устроили новогодний праздник — как раз посередине между Южным полюсом и станцией «Восток».

И все было бы хорошо, если бы мы все во главе с нашим главным специалистом в области медицины, уважаемым доктором Этьенном, в одно прекрасное утро не обнаружили, что Тьюли готовится стать матерью. События, имевшие место в базовом лагере на холмах Патриот в ноябре прошлого года, не прошли бесследно. До родов оставалось совсем немного времени. Что делать? Джеф был свиреп и неумолим: «Убрать всех щенков! Тьюли молода, еще родит, а я не хочу оставаться без такой хорошей собаки». Кейзо возражал: «Надо сохранить щенков, я могу взять роженицу на свои нарты». Мы с Этьенном приняли сторону Кейзо, Уилл воздержался. Решение принято. В это время, к счастью, подворачивается Брайтон, немного раньше, чем мы планировали. До «Востока» около 300 километров, и у нас есть возможность отправить Тьюли рожать в приличные условия. Вместе с Тьюли сажаем в самолет и виновника событий Куку, но не для того, чтобы он по пути опекал ее, а просто у Куку в плохом состоянии лапы. Самолет улетает. Через два часа на связи станция «Восток». Саня говорит, что у «восточного» доктора есть несколько вопросов к нам по поводу поступившей пациентки. Вот наш диалог:

«Восток»: «Пожалуйста, возраст роженицы».
Я: «Два с половиной года». «Восток» (полуутвердительно): «Это ее первые роды?» Я (твердо): «Да!»
«Восток»: «Несколько слов о ее характере».
Я (с воодушевлением): «О! Она очень ласкова, не кусается и очень доверчива, за что и поплатилась...»
«Восток» (смущаясь): «Не могли бы вы назвать примерную дату... зачатия?»
Я (с уверенностью): «8 ноября 4 часа 10 минут утра».
«Восток»: «Спасибо! Мы создадим для нее самые лучшие условия...»

Мы довольны, как-никак пристроили «девушку», она попала в хорошие руки, и за жизнь ее теперь можно не волноваться. Уилл заявляет мне, что хочет назвать первого самого сильного щенка Виктором.

Но, увы, первым в истории родам на станции «Восток» не суждено было состояться. На следующий день Саня печальным и растерянным голосом сообщил, что Тьюли, родив первых двух щенков, их съела... «Может быть, — добавил Саня, — следующих отнять у нее?» Я сказал, что это бесполезно, их надо кормить, а первое время это должна делать мать. Что было причиной такого поведения Тьюли, не знаем, возможно, у нее не наступила лактация и она решила не мучить свое потомство, а может быть, в ней еще не проснулся инстинкт материнства?..

На станцию «Восток» мы пришли 18 января. Этому предшествовали два дня напряженных поисков и сомнений. Дело в том, что, несмотря на мои многочисленные просьбы, «офис» «Трансантарктики» никак не мог наладить своевременную передачу наших координат, необходимых для коррекции курса. Карты, которыми мы располагали, были старыми и не позволяли считать с них склонение с достаточной точностью, а нам сообщали наши координаты с опозданием на два, а то и на три дня. 17 января, когда по нашим расчетам до «Востока» оставалось 30 километров, я попросил Саню дать вечером высотную ракету, а сам, вооружившись биноклем, взобрался на нарты и долго смотрел в сторону «Востока», но ничего не увидел. К счастью, на следующий день на «Восток» должны были прилететь два самолета, и Саня передал, что попросит летчиков сделать круг над станцией. Действительно, в полдень мы увидели градусах в 15 слева самолет. Сделав «ложную» посадку, он показал нам направление, и через четыре часа мы уже входили на станцию «Восток».

Кают-компания «Востока» была украшена флагами США, Франции, Великобритании, Японии, КНР и СССР. Перед ней стояли огромные сани, нагруженные брикетами снега: вода на «Востоке», несмотря на обилие снега, большая ценность. Для того, чтобы заготовить воду для кухни, практически весь состав станции выходит раз в 5—7 дней на снегозаготовки с пилами и лопатами, на станции существуют даже специальные «снежные карьеры». Работа эта здесь, на высоте, очень трудна, особенно зимой, когда температура опускается до минус 80—85 градусов... Повар станции, в полном соответствии с нашими обычаями, вынес чудесный хлеб и соль. Мои товарищи-иностранцы, которых я успел просветить заранее, отломили по куску хлеба, обмакнули в соль и с видимым удовольствием съели. Мы распрягли собак, разгрузили нарты и занесли их на просушку в огромное здание дизель-электростанции. Здесь же размещалась баня, истопленная к нашему приходу. Термометр, выведенный в предбанник, бесстрастно показывал температуру в сауне — 120 градусов по Цельсию. Ни один из нас не смог просидеть в сауне более минуты: организм, отвыкший от тепла, тем более такого, отказывался подчиняться сознанию и рвался наружу, в прохладу.

Все развивалось примерно по тому сценарию, который я предсказывал ребятам. После бани Саша устроил обед в честь экспедиции «Трансантарктика». Бутерброды с икрой, лососем, твердокопченой колбасой, маслины, маринованные огурчики, цыплята табака с картошечкой «фри», разная водка и коньяк, а на десерт шампанское и фрукты, да какие: виноград, апельсины, персики и совершенно экзотические «киви» — вот далеко не полный перечень яств, предложенных нам с поистине русским гостеприимством. Было видно, что на ребят этот прием произвел сильное впечатление...

«Восток» мы покинули 22 января. Вышли на финишную прямую. Впереди оставалось 1450 километров. Днем раньше в сторону «Мирного» вышли два снегоходных тягача «Харьковчанка». Они составляли моторизованную группу обеспечения «Трансантарктики». На этом участке вплоть до «Мирного» была советская зона ответственности за безопасность экспедиций. Тягачи везли на санях весь запас провианта, корма для собак и горючего: предполагалось, что мы будем встречаться с ними раз в неделю. Экипаж этого своеобразного поезда составляли пять человек: два механика-водителя из новой смены зимовочного состава станции «Мирный» и ребята, уже отзимовавшие на «Востоке» и сейчас возвращающиеся домой — радист, штурман и повар. Мы назвали их экспедицией «Траксантарктика» от английского слова «трак», это означает трактор, тягач. Надо сказать, что трасса между «Востоком» и «Мирным» — одна из самых наезженных в Антарктиде. С 1957 года, когда здесь впервые прошли тягачи Второй континентальной антарктической экспедиции, открывшей станцию «Восток» в районе Южного геомагнитного полюса, каждый год дважды, в начале и в конце антарктического лета, из «Мирного» на «Восток» идут поезда из 9—11 тягачей с санями и топливными емкостями, они везут все необходимое для жизнеобеспечения станции.

Помню, у нас в институте среди бывалых походников этот участок трассы, возможность его преодоления на лыжах и собаках вызывали большие сомнения и тревогу. Рыхлый снег и высота, а также низкие температуры могли прервать маршрут экспедиции на этом этапе. Вынашивались даже планы, чтобы от «Востока» довезти экспедицию до «Мирного» на тягачах. Но сейчас выяснилось, что след саней — их тащили идущие впереди, километрах в 30, тягачи — немного шире наших нарт, и мы могли таким образом воспользоваться этой гладкой и укатанной дорогой. Это позволило нам в первые дни после «Востока» проходить 46—51 километр в день — скорость, которую трудно было даже вообразить прежде. И мне было неизмеримо легче идти впереди, так как не надо было пользоваться компасом и я работал только в качестве «приманки» для собак.

После «Востока» я перебрался в пирамидальную палатку Джефа, Дахо поселился с Кейзо, а Уилл с Этьенном. Было что-то символичное в том, что в апреле 1988 года я начинал трансгренландскую экспедицию в одной палатке с Джефом, а сейчас нам вместе предстояло завершить экспедицию через Антарктику.

Во время встреч с экипажем «Траксантарктики» мы устраивали очень теплые и дружные ужины с пельменями, которые мастерски готовил повар по призванию — Андрюша. Каждый день дважды, утром и после обеда, над нами на высоте 50 метров пролетал самолет Ил-14, и мой старый друг, опытнейший летчик Виктор Иванович Голованов, на счету которого больше 15 антарктических экспедиций, приветственно махал нам крыльями...

Преодолев за 11,5 дня 550 километров, мы вышли на станцию «Комсомольская». Здесь находилось всего пять человек. Мы смогли помыться в небольшой, рассчитанной на одного человека, баньке. Сергей Болохов, начальник базы, отвел меня в сторонку И, смущаясь, тихо, как бы извиняясь, сказал: «Ты знаешь, объясни как-нибудь своим коллегам, чтобы каждый на них расходовал не более трех тазиков горячей воды». Уже сидя за праздничным столом, Джеф с гордостью признался, что обошелся одним неполным тазиком. Находясь на «Комсомольской», в 900 километрах от «Мирного», мы уже могли предположить, когда финишируем. Прикинули, что смогли бы, сохранив такой же темп движения, быть в «Мирном» 23—24 февраля; однако из «Мирного» ответили, что назначенное на 3 марта время прямой телевизионной трансляции, уже оплаченное телекомпаниями Японии, США, Франции и Италии, никак нельзя перенести и поэтому нам надлежит быть в «Мирном» 3 марта около 19 часов местного времени. Таким образом, мы получили дополнительное время, которое подействовало на нас расслабляюще. Мы изменили время подъема, сдвинув его на час вперед, и шли, что называется, не спеша. Сразу же после выхода с «Комсомольской» произошла встреча нашей экспедиции с направляющимся на «Восток» транспортным походом. 9 огромных тягачей с тяжеленными санями символически уступили нам лыжню и остановились всей колонной, чтобы поприветствовать нас. Из кабин на снег вывалились водители в промасленных куртках и танковых шлемах, делали фотографии на память и дружно восхищались собаками. Им всем, имеющим под капотами своих машин по 500—550 лошадиных сил, наверное, особенно близки и понятны трудности, с которыми пришлось столкнуться на этой сверхдлинной трассе нашим верным лохматым и сильным «тягачам». Небольшой пикник у обочины великой антарктической трассы — и мы расходимся. Походникам надо спешить: зима на «Востоке» наступает стремительно, уже сейчас температуры опускаются там до минус 55 градусов.

Начался постоянный изматывающий ветер. Теперь каждый раз, устраиваясь на ночлег, мы строили невысокие снежные брустверы, предохраняющие собак от ветра, и укладывали их спать на одеяла, взятые с «Комсомольской». Мы проходили район станции «Пионерская», давно необитаемой; от нее остались только антенны, торчащие над снегом. Этот район давно получил печальную известность среди походников как «гнилое» место, где постоянно плохая видимость и постоянно дует сильный ветер, создающий труднопроходимые заструги. Не было сделано исключений для нас.

Когда мы покидали «Пионерскую», погода окончательно испортилась — все, как на Антарктическом полуострове, только сейчас шел 208-й день экспедиции и все мы ясно ощущали дыхание финиша. 19 февраля, день рождения Джефа Сомерса, мы просидели в палатках — была свирепая метель. Джеф выполнил данное мне задолго до этого обещание принять в этот день снежный душ. Вечером никто из гостей не пришел из-за непогоды, и тогда мы решили отложить праздник до встречи с тягачами. Непогода продолжалась и на следующий день, но, несмотря на это, мы пошли... Я шел впереди без лыж, буквально в наклон, чуть ли не касаясь носом снежной поверхности, стараясь не отклониться от следа. Иногда встречались большие передувы, и след исчезал, тогда мы искали его широким фронтом. Очень помогали ориентироваться крохотные капельки масла или ледышки ржавого цвета, оставленные тягачами посредине колеи. Нам удалось удержать след, и в этот день, очень и очень нелегкий, мы все-таки прошли 26 миль. 21 февраля встретились с тягачами, последние двое суток стоявшими без движения; вокруг них образовались гигантские, высотой чуть ли не по крышу кабины, снежные надувы. На одном из них на двух добротных деревянных брусьях был распят небольшой, в четверть формата, лист фанеры с надписью, выполненной каллиграфическим почерком:

Частная дорога!
19.02.90 приобретена
Джефом Сомерсом
(Великобритания).
Движение всех видов
транспорта
прекращается после
21.30 местного времени.
В остальное время суток
плата за проезд: две
банки абрикосового
конфитюра.

Джеф ознакомился с надписью, сделанной, как у нас принято, на русском и английском языках, и потребовал у обоих механиков-водителей по две банки конфитюра. В тот же вечер состоялось официальное чествование Джефа.

23 февраля на небольшом лыжном самолете Ан-28, проходящем испытания в Антарктиде, к нам прилетел Лоран со своей новой командой, он хотел отснять последний отрезок дистанции. Оставалось около 190 километров до «Мирного», и казалось, ничего интересного для Лорана больше не случится. Но так только казалось... 28 февраля мы подошли к отметке «26-й километр от «Мирного». Легко себе представить наше праздничное настроение, мы спускались с великого антарктического плато, мы уже даже видели мельком синее море и айсберги с одной из ледовых террас — огромных ледяных волн, которыми антарктическое плато спускается к океану. До финиша экспедиции оставалось всего три дня!

Сейчас, когда экспедиция подходила к концу, я, конечно, лучше знал и понимал своих товарищей... Хорошо ли, плохо ли, но мои друзья не стеснялись показаться обыкновенными людьми с присущими человеку слабостями. Я часто вспоминаю Уилла в начале нашей совместной жизни в палатке и не могу забыть, как он однажды неожиданно решил отселиться от меня. Не говоря ни слова, стал расставлять небольшую палатку рядом с нашей основной. У него что-то не ладилось, и он попросил меня помочь. Я довольно в резкой форме отказал ему: мне был непонятен и неприятен этот демарш. Только позже Уилл буквально со слезами на глазах объяснил мне, что ему было необходимо тогда побыть одному, чтобы никто его не тревожил. Что это было? Слабость? Или обычное проявление человеческих чувств с его стороны и полное непонимание с моей? Не знаю. Наверное, да. Помню, я даже начал подумывать тогда, выдержат ли наши отношения предстоящие испытания трудной и длинной дорогой. Но намечавшийся конфликт угас, так и не созрев, как, впрочем, и некоторые другие острые и близкие к острым ситуации — например, случай с забастовкой собак или дебаты о моей научной аппаратуре. Я думаю, были две основные причины того, что мы сохранили хорошие отношения. Первая — то, что каждый из нас чувствовал себя единственным, а потому и чрезвычайным и полномочным представителем своей страны в глазах своих товарищей по команде. И вторая: существовавший между нами, пусть невысокий, языковой барьер играл определенно спасительную роль — запас слов кончался прежде, чем острая ситуация переходила в конфликт.

Я понимал, что проявление так называемых слабостей или признание в них есть несомненное следствие более комфортных условий, которые в повседневной жизни в среднем имели мои друзья по сравнению, скажем, со мной. Естественно, каждый из нас вел и ведет борьбу за существование, но, мне кажется, на разных уровнях. Та борьба, какую ведем мы в нашей многострадальной стране, наиболее грубая, примитивная, а вследствие этого — наиболее закаляющая и дающая лучшую подготовку к любым испытаниям. Близкий к моему уровень жизненной закалки был, пожалуй, разве лишь у профессора Чин Дахо из Китая. Профессор, не умея практически стоять на лыжах, прошел весь маршрут и каждый день находил в себе силы еще и отбирать образцы проб снега, в то время как Этьенн, путешественник с мировым именем, отказался от выполнения своей медицинской программы по причине отсутствия, по его словам, всяческой энергии для этого. Даже Джеф, несгибаемый Джеф, и тот попросил замены его на месте впередиидущего, потому что он устал, и когда он спросил, есть ли желающие сменить его, то все стали оглядываться друг на друга, пока наконец не увидели меня (профессора спасло только то, что он плохо держался на лыжах). Вот такие мысли все чаще и чаще приходили мне в голову, и по мере нашего приближения к «Мирному» я прощал моим друзьям все их маленькие слабости, как и они, наверное, прощали мои. Я был горд тем, что смог пройти 5000 километров из 6000 в роли лидера, и поскольку считал и считаю себя человеком с достаточно средними физическими способностями, средним русским, то, сравнивая свое поведение с поведением таких же средних представителей других стран в некоторых критических ситуациях, приходил к несколько шаткой мысли о том, что средний русский превосходит среднего западного мужчину, во всяком случае, по некоторым довольно важным в экспедиционных условиях показателям. Но это, однако, не означало, что я готов был променять наш интернациональный коллектив на коллектив своих соотечественников, отнюдь нет. Несмотря на все различия, мы здорово сдружились и, еще не достигнув финала, заговаривали о будущих совместных путешествиях.

1 марта погода испортилась. Наши палатки стояли метрах в ста пятидесяти от тягачей. Поближе к обеду мы по обыкновению собрались в нашей походной кают-компании. Не помню, зачем я вернулся в палатку, кажется, позвать Дахо обедать, но тот через стенку отозвался, что не пойдет и пообедает дома. Когда я повернул обратно, то увидел, что видимость резко ухудшилась и тягачи практически не видны из-за сильной метели. Я собрал все лыжи и установил их между палатками и тягачами на расстоянии метров 20 друг от друга, затем вернулся В тягач и сказал ребятам, чтобы поторапливались с обедом, есть риск потеряться на обратной дороге домой, и еще предупредил, что поставил лыжи для ориентировки. Кейзо на обеде не было, ребята сказали, что он пошел к своей палатке покормить собак и к обеду не придет. Мы пообедали и стали расходиться. Ветер усилился до штормового. Я проводил Этьенна, который с утра не взял с собой даже рукавиц, и, возвращаясь к себе, на всякий случай, проходя палатку Дахо и Кейзо, спросил, как дела. В ответ прозвучал голос профессора: «О кэй!» Я удивился, не услышав Кейзо, который всегда добавлял что-то к сухой информации Дахо, и поэтому спросил, уже отходя от палатки: «А ты как думаешь, Кейзо?» Ответ Дахо буквально пригвоздил меня к месту: «А Кейзо не возвращался». Я побежал, насколько это было возможно при таком ветре, к тягачам. Убедившись, что и там нет Кейзо, забил тревогу. Было 18 часов, с момента ухода Кейзо прошло немногим более часа, быстро темнело. Мы все — и «Транс — и Траксантарктика», и киногруппа, связав в одну все имеющиеся в нашем распоряжении веревки, привязали ее конец к тягачу и, держась за веревку на расстоянии 5—7 метров друг от друга, пошли радиусом метров в 150 вокруг тягача. Видимость была настолько плохой, что мы порой теряли из виду вблизи идущего товарища. Каждые несколько секунд каждый из нас во всю мощь легких кричал: «Кей... зо, Кей... зо!» Совершив два круга вокруг тягачей, мы перенесли центр к самым дальним по ветру нартам Уилла и совершили двойной обход вокруг них. К счастью, было не очень холодно, что-то около минус 10 градусов, но снег мел свирепо. В 23 часа мы были вынуждены прекратить поиски. Вернулись в тягач, чтобы переждать темное время и продолжить поиски, как только начнет светать. Настроение было чрезвычайно подавленным. Пройти долгих 6000 километров, прожить в самых трудных условиях более 200 дней — и за 26 километров до финиша потерять своего товарища... Это было нелепо и чудовищно несправедливо.

Мы разработали план завтрашних поисков. Было решено с утра повторить несколько кругов, а затем переместиться с тягачами в другое место и начать искать там таким же способом. При этом, конечно, возникал риск случайно наехать на Кейзо, если он закопался в снег где-то поблизости, но выхода не было. С трудом дождавшись рассвета, мы вновь вышли на поиски, метель неистовствовала по-прежнему, светало как-то нехотя. И вот, к счастью, на втором витке от конца веревки по цепочке пролетело: «Нашли!» Признаться, было страшновато бежать туда и смотреть, что нашли... Но уже через минуту мы тискали совершенно целого, даже не помороженного, счастливого, плачущего Кейзо. Подхватив его на руки, внесли его в тягач, переодели, напоили горячим кофе, уложили в постель под два одеяла и... привязали, чтобы более не уходил никуда. Расспросы отложили на потом, а пока...

Как рассказал потом Кейзо, он действительно вышел из палатки кормить собак и, как ему показалось, увидел их, но это было ошибкой, а обернувшись — не увидел палатки. Сначала он не осознал, что заблудился — так быстро все произошло, но через полчаса блужданий в «правильном» направлении, понял это и принял единственно верное решение: остановиться и ждать. С помощью плоскогубцев — единственного инструмента, который был у него, Кейзо вырыл себе небольшую ямку, в которой помещались только ноги, и пытался в ней пересидеть непогоду. Получалось плохо — снег проникал повсюду и холодил, приходилось время от времени согреваться движением на месте. Утром он услышал крики и вылез из своего убежища, проведя в нем 13 часов. Прочь, прочь от этого места — к «Мирному»!..
 
3 марта утром мы стартовали к «Мирному». Бушевавший двое суток шторм взломал припай у «Мирного», и теперь мы, с купола, хорошо видели мерцающую под пробивающимся через облака солнцем темную поверхность океана с разбросанными по ней белыми кусками айсбергов. Спускаться с купола было очень легко, лыжи бежали сами, особенно у меня, потому что я знал, что на финише меня будет встречать жена моя, Наташа, прилетевшая с большими приключениями из Ленинграда через Мапуту и «Молодежную» буквально за два часа до нашего предполагаемого прихода в «Мирный». Не надо говорить, как я обрадовался, когда километров за 10 до финиша увидел в небе два краснокрылых Ил-14, в одном из которых должна была лететь Наталья. Мои товарищи, знавшие об этом, сплясали некую «джигу» на снегу, припевая с ударением по-французски: «На-та-ша, На-та-ша!» — и показывая при этом на приближающиеся к «Мирному» самолеты. Мы шли с остановками, рассчитывая подгадать к назначенному времени — 19 часам 10 минутам. Примерно кило-, метров за пять увидели спешащий к нам навстречу легкий вездеход. Мы остановились. Из люка вездехода вдруг вынырнула, высунувшись по пояс, чем-то очень знакомая мне фигура в Красной куртке с накинутым на голову отороченным мехом капюшоном. Вездеход встал метрах в 150 от нас. Фигурка в красной куртке, очень ловко и быстро выпрыгнув из люка, бегом, спотыкаясь и скользя на крутых застругах, направилась в нашу сторону. Это была Наталья! Я пришпорил лыжи и помчался ей навстречу. Сзади до меня донеслось хорошо известное в профессиональной лыжной среде напутствие: «Виктор! Не забудь снять лыжи!» Через минуту я уже держал в объятиях плачущую жену.

Заканчивался 220-й день путешествия...
Нас встречало около сотни людей, были улыбки, фотоаппараты, шампанское и, конечно же, хлеб и соль!

8 марта мы покинули «Мирный» на теплоходе «Профессор Зубов» и через неделю непрерывного шторма пришли в австралийский порт Перт. Здесь расстались с нашими собаками, которые из Австралии должны были лететь прямо домой в Миннесоту на ранчо. А мы все, участники экспедиции, полетели из Перта в Сидней, где встретились с яхтой, пришедшей сюда после завершения плавания вокруг Антарктиды. На яхте был устроен прием В честь экспедиции, на котором присутствовали министр иностранных дел Австралии, послы всех стран — участниц экспедиции. Из Сиднея мы совершили длительный перелет в Париж, где нас принял президент Фракции Франсуа Миттеран. Мы взяли с собой на прием двух собак — Пэнду и Сэма, которые чувствовали себя очень привольно на аккуратно подстриженном газоне внутреннего парка Елисейского дворца. Проведя в Париже два суматошных дня, вылетели в Миннеаполис, где в течение трех дней встречались с общественностью, детьми, участвовали в большом и торжественном параде вместе с собаками, уже прилетевшими из Австралии. Парад был устроен на главной площади столицы штата Миннесота перед зданием конгресса штата. 27 марта вылетели в Вашингтон, где в Белом доме нас принял президент США Джордж Буш с супругой. На этот прием мы взяли только Сэма, предварительно вымыв его под душем с шампунем. Таким образом, Сэм — это единственная собака в мире, которая не только побывала на обоих полюсах планеты, но и была удостоена чести быть принятой двумя президентами.

31 марта я вместе с Наташей вернулся домой. В начале мая состоялась еще одна поездка участников «Трансантарктики» в Японию и Китай. В Японии нас принял премьер-министр Тофико Кайфу, а в Китае — президент Ян Шангунь. 18 мая мы расстались, с тем чтобы встретиться вновь в середине июня в Москве и Ленинграде. В нашей стране участников экспедиции в один день приняли поочередно Эдуард Шеварднадзе и Анатолий Лукьянов. Прощаясь с нами. Председатель Верховного Совета СССР сказал: «Экспедиция «Трансантарктика» сделала очень большое и важное дело для всего мира и прежде всего для Антарктики. Теперь, зная, что вы все равно не остановитесь на этом, думаю и надеюсь, что вы сможете сделать нечто подобное и для Арктики, во всяком случае, любое ваше начинание в этом чрезвычайно важном для судеб всего мира регионе найдет понимание и поддержку Советского правительства». Мы с Уиллом переглянулись…

Виктор Боярский | Фото участников экспедиции

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 4915