Остров Навек. Патрик Смит, американский писатель

01 января 1982 года, 00:00

Остров Навек. Патрик Смит, американский писатель

Читателям журнала «Вокруг света»

Есть в США на юге Флориды край под названием Эверглейдс — с ним граничат на севере Большие Кипарисовые болота. Этот край занимал около 30 миллионов акров, простираясь от южного берега озера Окичоби до Ки-Ларго и мыса Сейбл. Но так было раньше, пока на равнине Эверглейдс не началось так называемое «освоение земель».

Несколько лет назад в местных газетах стали все чаще попадаться сообщения о том, что освоение земель грозит гибелью Большим Кипарисовым болотам, которые, по сути дела, играют для всей равнины Эверглейдс роль естественного водосбора. В сообщениях утверждалось, что, если Большие Кипарисовые погибнут и прекратится ток воды, неминуема и гибель Эверглейдс.

Печально и даже трагично прозвучали для меня эти тревожные голоса, ибо Эверглейдс — явление едва ли не единственное в своем роде, притом это один из последних уголков девственной природы, какие еще сохранились в Северной Америке. И если допустить, чтобы этот край пал жертвой неразумного, безответственного «освоения», что станется тогда с живой природой, какая судьба постигнет индейцев-семинолов? Ведь для многих из них она и ныне, как 150 лет назад, служит источником существования.

Чтобы написать в романе правду, нужно было прежде всего пожить в этих местах.

И вот в течение года я стал проводить среди семинолов все свободное время, жил среди них порой по нескольку недель кряду.

А когда, наконец, сел за пишущую машинку, то родилась повесть, и я назвал ее «Остров Навек». На ее страницах вновь ожил этот край, а герои, их чувства, души, мысли — плод того, что я узнал и полюбил людей, которых называют семинолами.

«Остров Навек» — это трагический и правдивый рассказ о бездушной жестокости человека к человеку, о том, как на место живой земли, населенной зверьем, птицей и рыбой, приходят в нашей стране асфальтовые пустыни и строения из бетона. Нехитрая повесть о том, как боролся за жизнь старый индеец-семинол по имени Чарли Прыгун тронула сердца многих: недаром книга «Остров Навек» издана уже в двадцати шести странах.

Патрик Смит

Чарли Прыгун завел долбленый челн в заводь и стал, вглядываясь в черную воду, пока из гущи сердцелистника не показалась рыбина. Он взял острогу и подождал, когда панцирная щука подойдет ближе. Улучив наконец нужное мгновение, старик вонзил острогу ей в бок. Шмякнул рыбу на дно каноэ, положил острогу и, отталкиваясь шестом, направился к соседней чащобе водорослей.

— Сегодня надо бы еще одну,— бормотал он себе под нос.— Оголодал, поди, Фитюлька Джордж.

Высоко над головой с громким карканьем потянулась через болото на восток стая ворон. Старик выпрямился и застыл, не отрывая глаз от недвижной воды — и вот вновь метнулась вниз острога, и в долбленку, забрызгав кровью кипарисовое днище, шлепнулся еще один панцирник. Проворно орудуя шестом, старик опять тронулся дальше, и вслед челноку, веером расходясь к корням кипарисов, заплескалась с журчанием мелкая волна.

Он уходил в глубь болота; солнце, канув в пущу виргинских дубов, карликовых кипарисов, капустных пальм, густо оплетенных лианами, разлилось по воде, по деревьям желтоватым мягким сиянием. Впереди, уступая дорогу лодке, плавно взмыла с кромки воды белая цапля, юркнули в прибрежную осоку водяные курочки и пастушки.

За поворотом узкая протока раздалась вширь, берега отступили, теряясь в болотной поросли; в этом месте старик взял вправо и завилял по илистой воде меж карликовых кипарисов. Обычно, судя по отметинам на деревьях, здесь было два фута глубины, но вода сошла, теперь ее оставалось дюймов восемь. Каждый ствол облепили эпифиты; там и сям торчали кустики головоцвета и сердцелистника.

Полмили прошел старик, рассекая зеленоватую гладь, потом свернул в протоку, сплошь затканную водяными лилиями. Протока переходила в широкий затон, а дальше снова простиралась глухая топь, и только южный край затона сменялся илистой отмелью. Челнок заскользил туда и футах в тридцати от берега остановился.

На высокой части отмели, полуувязнув в илистой жиже, растянулся во всю длину — самое малое восемнадцать футов — исполинский аллигатор. Такого сразу отличишь среди других, а у этого великана была к тому же особая отметина: по голове у него тянулся наискось шрам. На месте правого глаза безобразным наростом топорщился рубец. Человек и аллигатор, два глаза и один, скрестились взглядами словно бы в приветствии, и старик сказал:

— Сейчас ты у меня поешь, Фитюлька Джордж. Двух панцирников притащил тебе, хороши рыбки.

Когда старик бросил за борт рыбу, аллигатор сполз с отмели и, мощно работая хвостом, двинулся к челноку. Коротко лязгнули тяжелые челюсти, и с первым панцирником было покончено; та же участь постигла второго. Расправясь с рыбой, аллигатор помедлил, выжидая, не кинут ли ему еще чего-нибудь с долбленки, потом поплыл назад, выбрался на отмель и снова вперился единственным глазом в глаза человека.

— Хе-хе,— посмеивался старик,— ублажили тебя, Фитюлька Джордж. В другой раз прихвачу тебе на закуску болотного кролика. Прощай пока, а на днях свидимся опять.

Старик развернул свою лодчонку и пустился в обратный путь через затон на болота, а аллигатор все провожал его взглядом.

Чарли Прыгун, индеец-семинол, восьмидесяти шести лет от роду, жил на Больших Кипарисовых болотах, которыми открывается с севера заболоченная низменность Эверглейдс в штате Флорида. Жилистый, ростом всего пять футов девять дюймов, он за долгие годы так прокалился на флоридском солнце, что его темно-коричневая кожа стала напоминать кору кипарисового дерева. И только голову, некогда черноволосую, крепко хватило инеем.

Седьмой десяток лет пошел, как Чарли Прыгун обосновался на берегу Сусликова ручья. Когда-то, помнилось ему, он жил на травянистом болотце в глубине Больших Кипарисовых, а до того на одном из островов Трава-реки, но дальше память ему изменяла. Так, например, он не мог с уверенностью сказать, где родился, зато знал, что к началу века вступал уже в пору мужания; и тогда выходило, что ему не восемьдесят шесть, как он утверждал, а больше.

Жил старый индеец теперь вдвоем с женой, Лилли Пумой, а в миле от него жил со своим семейством их младший сын, Билли Джо. Двадцать два года назад Билли Джо отправился в Иммокали к агенту по недвижимости узнать, нельзя ли купить в здешних местах землю и обрабатывать ее. Ему сказали, что земля не продается, но предложили сдать в аренду участок, какой он облюбует, и честь по чести подписали договор на десять акров с арендной платой десять долларов в год за акр. Два акра он расчистил под овощное хозяйство, на остальных разводил свиней и пас коров.

Билли Джо поставил и каркасный дом в миле от того места, где обитал его отец, только отец не пожелал к нему переселиться. Много раз заводил сын об этом разговор и в конце концов смирился с мыслью, что никогда отец не покинет обжитое становище на берегу Сусликова ручья.

На празднике Зеленого початка Билли Джо сыграл свадьбу с Уотси Кипарисовой Веткой. Теперь у них двое детей: Люси пошел двадцатый год, Тимми исполнилось двенадцать. Самому Билли Джо минуло сорок два, Уотси была на пять лет его моложе.

Еще трех сыновей родила Лилли Чарли Прыгуну. Одного схоронили на островке, затерянном посреди топкой равнины, два других подались в Оклахому поступать в ремесленное училище, открытое для индейцев, да так и не вернулись.

В своей приверженности к старому укладу Чарли Прыгун был неодинок. По лесистым островкам, какими усеяны равнины Эверглейдс, по глухим углам Больших Кипарисовых немало еще ютилось семинольских шалашей-чики. Потребности у этих людей нехитрые, вся жизнь их связана со зверьем, с водой, с землей. Чарли Прыгун не мыслил для себя иного обиталища, кроме тех чики, которые построил на Сусликовом ручье,— в его сознании болота пребывали извечно и нерушимо.

Достигнув становища, Чарли вытащил на берег долбленку и принялся потрошить черного окуня, которого добыл по дороге домой. Лилли сидела в открытой кухонке за швейной машиной, поставленной на узкий дощатый помост.

Три шалаша-чики жались друг к другу на становище Прыгунов — в одном спали, в другом стряпали и ели, в третьем держали снасть и скарб. Остовом такому шалашу служат кипарисовые шесты, островерхая крыша крыта пальметтовым листом. В спальном шалаше из кипарисовых досок настлан помост в три фута высотой, такой же в кладовой. В кухне пол был земляной, и только с северной стороны возведена узкая площадка, на которой Лилли занималась шитьем. Кладовую с трех сторон закрывали стенки из пальметтового листа, два других чики были со всех четырех сторон открыты.

Посредине кухни на двух подставках, сложенных из известняка, покоилась широкая железная решетка, на ней стояли два котелка да чугунная жаровня. Под свесом крыши Чарли соорудил полки для разных горшков и сковородок, там же хранилось самое необходимое из продовольствия: кофе, сахар, соль, пшеничная и кукурузная мука и небогатый набор консервов, закупаемых в Коуплендской лавке.

Чики располагались у подножия могучего дуба на лесной прогалине, а вокруг теснились магнолии, карликовые кипарисы, капустные пальмы, восковые мирты. Особняком росли бананы, посаженные Чарли Прыгуном, неподалеку он разбил огородик, где выращивал кукурузу, помидоры, бобы, тыкву, бататы, картофель и огурцы. По прогалине озабоченно сновали куры, но свиной хлев, построенный на дальнем краю, теперь пустовал.

Лилли все свободное от стряпни время проводила за ножной швейной машиной, которую пятьдесят лет назад получила в подарок от белой женщины, открывшей в городке Эверглейдс-Сити миссию для индейцев. Шила Лилли яркие семинольские куртки, юбки, кофты, а Билли Джо сбывал их потом владельцам сувенирных киосков на Тамиамской тропе. За ее вещи всегда хорошо платили, потому что, кроме нее, уже мало кто из семинольских женщин умел выткать вручную на спине узор с точным изображением древесной улитки, почти вымершей в наши дни.

Чарли главным образом проводил время, скитаясь по болотам в поисках рыбы, черепах, высматривал белок и кроликов, подстерегал индеек, уток. Редко когда случалось ему теперь охотиться на быстроногого оленя или медведя. Еще он собирал гуавы, ежевику и голубику, рвал дикий виноград, сливы, апельсины и обихаживал овощи у себя на огороде.

В одежде он изменил стародавним традициям и носил хлопчатобумажную робу, но Лилли оставалась верна старине. Длинное, по щиколотки, яркое платье скрывало ее худощавую фигуру, на плечах в любую погоду красовалась цветная накидка. Волосы, скрученные в пучок на макушке, она убирала под сетку, в ушах носила серебряные висячие серьги, доходящие до шеи, увитой в несколько рядов нитками стеклянных бус. Неслышная, точно мышь, очень застенчивая, Лилли не решалась слово проронить при постороннем человеке, хотя бы в ответ на вопрос. Даже мужу и сыну редко удавалось услышать от нее больше двух-трех фраз, и то лишь по необходимости, а рассмешить ее умел один только внучек Тимми.

Чарли дочищал рыбу, когда объявился неожиданный помощник: толстый енот вскочил к нему на плечо и отчаянно заскреб его когтями по голове.

— Эй, Гамбо, нельзя озоровать. Тебе и так всегда перепадает от меня кусок рыбки, правильно? Что ж, трудно потерпеть? Получишь свою долю, не беспокойся.

Енот Гамбо жил при нем не первый год и чувствовал себя на становище полноправным хозяином. Сплошь да рядом он ел с людьми за одним столом, а случалось, из той же плошки, что и Чарли. Мать этого зверька подстрелил охотник, да так и не удосужился подобрать, а малыша Чарли назвал Гамбо, потому что снял его с ветки деревца гамбо-лимбо — мексиканской лаванды... Енот, не унимаясь, царапал Чарли по голове, покуда не получил рыбу, но есть стал не сразу, а сначала покрутил в лапах.

У мужа и жены не было определенного времени для трапез — ели, когда придет охота. На железной решетке постоянно что-нибудь варилось, вот и теперь Чарли Прыгуну защекотало ноздри благоухание черепаховой похлебки. Он зашел на кухню, бросил очищенного окуня на сковородку и налил себе в миску похлебки. Только он взялся за еду, как с дороги послышался грохот автомобиля по гравию. На узкую тропку, ведущую к прогалине, свернул старенький «форд»-пикап, модель 1960 года, и остановился. Из машины вылез Билли Джо Прыгун и зашагал к шалашу; по пятам за ним семенил Тимми.

— Добрый день, пап,— сказал Билли Джо, садясь на пенек капустной пальмы, стоящей на кухоньке вместо табуретки.

— Есть хочешь? В аккурат поспел черепаховый суп.

— Не, пап, спасибо. Я сыт.

— Дедушка, а дедушка, возьмешь меня с собой рыбу удить? — возбужденно затараторил Тимми. Он любил ходить со стариком на болота в долбленом челноке и, попадая на становище, уже минуты не мог усидеть спокойно.

— Это как отец скажет,— отозвался Чарли.— Спросись сперва у него.

— Пусть остается, я не против,— сказал Билли Джо.— Мне еще пилить в Иммокали с арендной платой. Заглянул узнать, не надо ли вам купить чего в лавке.

— Мне нужна штука синей материи и три катушки красных ниток,— сказала Лилли.— Вот тебе деньги.— Она поднялась из-за швейной машины, достала с верхней полки банку из-под консервов и протянула Билли Джо свернутые в трубочку деньги.

Билли Джо встал и оглянулся на сына.

— Смотри, Тимми, слушайся деда. Бабушке не надоедай, понятно? И чтобы Гамбо не дергал за хвост. К вечерку заеду за тобой.

Приехав в Иммокали, Билли Джо прежде всего наведался в низенькое строение из бетонных блоков, где помещалось агентство по недвижимости, носящее имя его владельца Райлза. Секретарша приняла от него арендную плату, стала выписывать квитанцию, и в это время в контору вошел Кеннет Райлз. Это был молодой человек лет под тридцать; дело по продаже недвижимости досталось ему в наследство пять лет назад, когда умер его отец.

— А, Билли Джо,— сказал он, протягивая пачку бумаг секретарше.— Ну как дела?

— Засуха душит, прямо караул кричи.

— Да, что правда, то правда. Дождичка нам сейчас ох как не хватает. Кстати, Билли Джо, я тут как раз получил уведомление, что продана часть земель, принадлежащих фирме «Поттер Истейт» в Майами,— десять тысяч акров. В том числе и участок, на котором живете вы. Не думаю, чтобы это повлекло за собой какие-либо перемены в арендной плате, но в случае чего я вам сообщу. Пока платите, как платили, а там видно будет, какие планы у нового владельца.

— Хорошо, мистер Райлз. Так уж вы, если поднимут плату, известите меня сразу же, будьте так добры.

Из агентства Билли Джо поехал в редакцию «Эверглейдской газеты», которую издавал Альберт Лайкс. По профессии Лайкс был адвокатом, но в последние годы совсем забросил практику. Когда ему перевалило за пятьдесят, он стал почти все время отдавать своей еженедельной газетке.

Когда Билли Джо покупал в Нейплсе подержанный пикап, с него, под видом подоходного налога, содрали двести долларов лишку. Прослышав об этом, Лайкс добился, чтобы деньги вернули назад, и отказался получить за это с Билли вознаграждение. Недаром среди семинолов шла слава об адвокате, который уладит дело, а денег не возьмет, и многих в этих краях он по праву считал друзьями. Билли Джо, собираясь в Иммокали, никогда не забывал захватить для него гостинец.

Билли Джо переступил порог тесной комнатенки, именуемой редакцией; Альберт Лайкс среди неописуемого беспорядка сидел и работал за письменным столом. Он не сразу обратил внимание на вошедшего; таких, как этот,— в джинсах и джинсовой линялой рубашке, в тяжелых башмаках, в ковбойской шляпе,— здесь, в центре скотоводческого края, десятками встретишь на любом перекрестке, в любом служебном помещении. Наконец он все-таки узнал гостя и, отодвинув бумаги, заулыбался.

— Ба, да это Билли Джо! Здравствуй, присаживайся. Рассказывай, как делишки.

— Вот привез вам бобов, окры привез,— сказал Билли Джо, кладя на стол мешок из плотной коричневой бумаги.— Маловато, вы уж не взыщите. Засуха. Что посадил, посеял, все, считай, на корню посохло.

— Это ты верно, куда ни поглядишь — беда. На юге пожары, выжгло тысячи акров, есть места, где торф горит на такой глубине, что, говорят, годы пройдут, пока заглохнет. Дождь! Великий потоп нам сейчас нужен, а не дождь.

— Хоть бы только на Кипарисовых пронесло. Как там вообще тушить пожар, не представляю...— Билли Джо придвинул к себе стул.— Мистер Лайкс, мне сейчас сказали в агентстве у Райлза, что в наших местах продано десять тысяч акров земли и мой участок тоже. Для чего бы покупать столько на самых болотах? Кипарис-то у нас давным-давно свели чуть не дочиста.

— Кто тебе сказал? — встрепенулся Лайкс.

— Да мистер Райлз и сказал. Как, говорит, теперь будет насчет арендной платы — не знаю, но услышу про какие перемены, сообщу. Только бы не повысили. И без того урожай спалила засуха, откуда я тогда наскребу еще денег— непонятно.

— Действительно, кому могла понадобиться земля в ваших краях? Не знаю, Билли Джо, разве что замышляют спекуляцию. Глушь, ни подойти, ни подъехать... Если выведаю что-нибудь, дам тебе знать.

— Сделайте такое одолжение, мистер Лайкс. Да приезжайте к нам погостить. На рыбалку вас свезем.

— Спасибо за гостинец,— сказал Лайкс.— Как случится еще быть в городе — непременно заходи.

Билли Джо выехал на Двадцать девятое шоссе и покатил домой, но всю дорогу его тревожило известие о продаже земли. Никак он не мог взять в толк, чего ради кто-то позарился на эдакую землицу?..

Не успел отец отъехать от становища, как Тимми запустил в котелок с черепаховым варевом чистую миску и жадно набросился на еду, хотя еще недавно, за завтраком, отдал должное и жареной ветчине, и мамалыге, и горячим коржикам. Когда речь шла о таких вкусных вещах, как дичь и черепаха, его мать никак не могла тягаться в кулинарном искусстве с Лилли, и Тимми частенько норовил удрать из дому и в неурочное время полакомиться чем-нибудь у бабки. Кукурузный хлеб она выпекала высокий, пышный, и Тимми, отломив себе дымящуюся горбушку, обмакнул ее в черепаховый бульон. Нежное черепашье мясо таяло во рту, и мальчик смаковал каждый кусок, поминутно облизывая пальцы.

Первые минуты Чарли наблюдал за внуком молча, потом сказал:

— Расправляешься с едой не хуже голодной пумы. Это тебе на пользу. Вырастешь большой и сильный.

Семинольскими чертами лица Тимми пошел в отца и деда — те же широкие скулы, кожа цвета темной бронзы, те же цепкие, чуть раскосые глаза. Только у деда глаза усталые, с прищуром, а у внука — любопытные, настежь распахнутые от возбуждения.

Миску с похлебкой он очистил в два счета.

— Двинули на болота, а, дедушка?

— Я еще не доел. Если тебе так не терпится, поди нарой червей для наживки.

Вскочив на ноги, Тимми метнулся в кладовую, схватил лопату и помчался на тот край прогалины, где стоял заброшенный свинарник. Вскоре он уже бежал назад, держа в руке консервную жестянку, полную червей, и, взяв две тростниковые удочки, отнес это все в лодку. К тростниковому удилищу была прилажена той же длины леска с индюшиным перышком, на конце лески маленький крючок. Чарли брал удочки с собой, только отправляясь с Тимми удить окуней. Панцирную щуку он бил острогой.

Спустя немного дед и внук уже плыли по Сусликову ручью; Тимми устроился в носовой части и наблюдал, как Чарли быстро ведет челнок по воде. Он не сводил с деда глаз, подмечая малейший поворот шеста у него в руках. Всякое дело, даже самое, казалось бы, немудрящее, таило в себе очарование, когда его делал дед — снимал ли он панцирь с черепахи, потрошил рыбу или вырезал из кипарисовой чурки миску для еды. Тимми в нем души не чаял и мечтал, когда вырастет, стать таким же.

Наконец он нарушил молчание:

— Дедушка, мы куда?

— На Выдрин бочаг, окуней удить.

— А к большому дереву нам не по дороге?

— Сначала проведаем дерево, на обратном пути поудим.

Внезапно они очутились на открытом болоте, поросшем карликовым кипарисом, том самом, откуда сегодня утром,

направляясь на свидание к великану аллигатору, Чарли свернул вправо. На этот раз они продолжали путь по прямой, пока на дальнем краю болотной прогалины не обнаружилась протока, ведущая в самые дебри болот.

Еще миля пути, и протока раздвинула берега, разлив свои черные воды во всю окрестную ширь — перед ними, уходя ввысь на полторы сотни футов, величаво вознесся к небу болотный кипарис, гигант, уцелевший от пилы несколько десятилетий назад, когда на болота, неся с собою опустошение, явились лесорубы.

Чарли, отталкиваясь шестом, подвел челнок ближе к подножию дерева; Тимми закинул голову, и ему почудилось, будто ствол исполина упирается прямо в облака, теряясь там из виду. У основания — верных футов пятьдесят, а то и больше в обхвате — корни разрослись так густо, что челноку было не пройти.

— Можно, я залезу? — обмирая от волнения, спросил Тимми.— Пожалуйста, дедушка, хоть сегодня разреши. Ты же сам обещал, что когда-нибудь позволишь мне взобраться на это дерево.

Много лет назад Чарли смастерил на стволе дерева ступеньки до вершины. Оттуда, красиво выгибаясь, расходились кверху и по сторонам ветки. Какие дали открывались отсюда! Поверх других деревьев, над зеленым кровом болот, минуя черту, где неожиданно кончались деревья и волновалось необозримое море тростника и осоки; через Трава-реку, усеянную хохолками лесистых островов, и дальше, сколько хватал глаз, до самого горизонта...

Он поразмыслил немного.

— В другой раз,— сказал он Тимми.— Влезешь, дай только срок. Поднаберешься силенок, а не то, гляди-ка, руки откажут, пока будешь карабкаться к вершине.

— А Остров Навек видно оттуда?

— Нет, Остров Навек и оттуда не видать. Только путь туда виден, а сам Остров чересчур далеко. На много миль южнее.

Тимми опять сел на дно лодки, и старый индеец повел ее в западном направлении. Они выбрались из болота по другой протоке и вскоре подошли к бочагу, кое-где поросшему карликовым кипарисом и сердцелистником. В одном месте, где заросло погуще, Чарли остановился.

— Поглядим, водятся ли тут окуни, ты только, главное, сиди тихо. Скажешь громкое слово — можешь считать, что распугал рыбу.

Тимми насадил на крючок червя, укрепил индюшиное перышко на глубину два фута и забросил удочку невдалеке от гущи водорослей. Не успел крючок затонуть, как перышко чиркнуло книзу и леска туго натянулась. Тимми вытащил жирного окуня и, сняв его с крючка, бросил на дно лодки. Каждый раз, едва крючок касался воды, происходило то же самое, и очень скоро на дне челнока уже ворочалась добрая дюжина окуней.

Чарли снова намотал леску на удилище и положил на дно челнока.

— Поудили, и будет. Больше рыбы тебе не съесть.

Тимми опрокинулся навзничь и загляделся в вышину, на деревья, на небо, а дед работал шестом, подгоняя челнок домой. Наверху проплывали ветки, обмотанные лианами, проплывали облака, журчала волна за кормой ветхого суденышка, рассекающего болотную воду, и от всего этого кружилась голова. Стая белых ибисов показалась в воздухе, замахала крыльями, держа путь на юг, к топкой низине; где-то слышался хриплый крик большой голубой цапли, хотя самой птицы не было видно. Тимми свесил босую ногу за борт, ощущая, как упруго вихрится под нею вода. Через две минуты он уже спал и пробудился, только когда почувствовал, что мерное покачивание челнока прекратилось.

Он поднялся на локтях и увидел, что деда нет. На мгновение мальчик оторопел; он огляделся и увидел, что Чарли стоит в мелкой заводи — нагнется, схватит что-то со дна и сунет в карман.

— Раки,— объявил старик, шагнув в лодку.— Это я для Гамбо. Ему раки все равно что тебе леденцы. Дашь корзину, и все будет мало.


Они уже тронулись было дальше, как вдруг Чарли снова остановил челнок и вернулся на прежнее место. Он пригляделся — да, на стволе дерева белела свежая зарубка. Старый индеец прошел вброд немного дальше: от края заводи по деревьям уходила в глубь болот вереница зарубок, и конца ей не было видно. Минуту он постоял в раздумье, потом повернулся и побрел к внуку...

...Челнок еще не коснулся носом берега, на котором стояли чики, а енот Гамбо был уже тут как тут. Он обнюхал рыбу на днище каноэ, взобрался к Чарли на плечо и заскреб когтями по его голове.

— Это не тебе, Гамбо,— сказал старик.— Рыбу получит Тимми. А тебе я привез вот что.— От вытащил из кармана раков и положил на землю.

Енот тоненько взвизгнул от радости совсем по-ребячьи и, ухватив рака, принялся крутить его в лапах.

* * *

Лагерь «Сетов приют рыболова» был расположен на Сусликовом ручье в двух милях к востоку от становища Чарли.

Эти десять акров земли Сетов отец в 1890 году приобрел заочно, по объявлению; продал свою маленькую ферму в Джорджии и тронулся на юг, во Флориду, где, если верить объявлению, молочные реки текут в кисельных берегах. В рекламном проспекте расписывались помидоры весом в пять фунтов, двухфутовой длины окра, сахарный тростник в четыре человеческих роста и почва, до того плодородная, что воткнешь палку — и назавтра же зазеленеет деревце.

Полгода спустя Джон Томпсон очутился южнее озера Окичоби с воловьей упряжкой, на которой вез свои топоры, плуги и свои мечты, и чем дальше к югу он продвигался, тем глубже становилась под ногами вода и непролазней трясина. Кончилось тем, что он бросил волов и поклажу и с одним лишь ружьем да топором достиг своей латифундии. Год он валялся по ночам в жидкой грязи, миллионами шлепал комаров и строил себе хибару, благо в его владения входила девственная роща болотных кипарисов. Болота кормили его, верней, не давали помереть с голоду: дичь шла на еду, а шкурки — на продажу.

Сколько раз его одолевал соблазн послать все это к чертям и сквитаться с мошенниками из агентства по недвижимости, которые провели его и обобрали, и все-таки он оставался и мало-помалу отвоевал у джунглей клочок земли, скупо родящей помидорчики весом в шесть унций да трехдюймовую окру.

В 1906 году, съездив в городок Окичоби, он женился на дочке местного рыбака и привез ее к себе на болота, в кипарисовую хибару. Здесь жена его прожила ровно столько, сколько потребовалось, чтобы произвести на свет Сета, и после этого покинула болота, а заодно и мужа с сыном — только ее и видел Джон Томпсон.

В отношениях между Сетом и его озлобленным на весь мир папашей не ощущалось родственного тепла; Джон Томпсон с большим удовольствием пришлепнул бы отпрыска, точно назойливого комара, если б только не страх перед законом. Он терпел мальчонку подле себя тринадцать лет, потом Сет сбежал из дома и подался на рыбный промысел добывать зубатку.

Время от времени он приезжал домой подбросить отцу деньжат, сколько удавалось скопить, и постепенно Джон Томпсон начал ласковей глядеть на сына. Однажды в 1931 году, приехав по обыкновению ненадолго домой, Сет застал отца бездыханным на грядке с чахлыми помидорами. Он отвез тело на Коуплендское кладбище и там предал земле.


Вскоре он вернулся, и не один, а с молодой женой из Мор-Хейвена, и повторилась та же история, какую некогда пережил его отец. На сей раз достаточно оказалось одной недели в кипарисовой развалюхе среди комариных болот: на восьмое утро Сет проснулся и обнаружил, что молодая жена исчезла. Только он в отличие от отца не ожесточился. Готовить женщина не умела, отказывалась колоть дрова и свежевать добычу, а стало быть, уехала — и с плеч долой.

К этому времени промысел зубатки на озере Окичоби, пережив бурный расцвет, захирел, а спрос на рыбу все не падал, и Сет начал рыбачить то по ручьям и заводям на болотах, то на Тернер-ривер, протекающей поблизости. С годами он утратил вкус к тяжелому труду по многу часов кряду, прикупил лодок для сдачи напрокат и стал предлагать свои услуги в качестве проводника; мало-помалу «Сетов приют рыболова» приобрел известность среди любителей рыбной ловли в Кольер-каунти. Теперь Сет промышлял рыбу на продажу, только когда приходилось туго с деньгами.

Старый дом его, каким был в 1890 году, когда его построили, таким и остался: покосившееся крыльцо, пол из толстых, грубо отесанных досок, кровля из самодельной дранки. Слева от дома стояли «форд»-пикап и болотный вездеход с огромными самолетными покрышками. Ближе к ручью Сет поставил сарайчик и открыл в нем лавку. Здесь можно было купить рыболовные снасти, пиво, содовую воду, сладости, сигареты — правда, пиво хозяин не столько продавал, сколько употреблял самолично. По берегу ручья лежало штук десять плоскодонок, которые Сет сдавал напрокат, а кругом по всей поляне валялись верши и сети.

К немногим современным удобствам, какими Сет пополнил свое обзаведение, относились электрический свет, охладитель для пива и содовой, холодильник и большая вывеска над входом в лавку с рекламой кока-колы и надписью: «Сетов приют рыболова». Стряпал он по-прежнему на открытой решетке у крыльца или же на дровяной плите в кухне. Уборная стояла в лесочке за домом, а ванной служила большая деревянная кадка на заднем крыльце. Зато воду в дом, а также к прилавку на дальнем конце вырубки, где чистили рыбу, подавал электрический насос.

Был у Сета помощник по кличке Тощий — долговязый мужчина лет сорока, который забрел сюда лет десять назад, попросил поесть, да так и прибился к лагерю. Откуда явился Тощий, куда держал путь, было ли у него человеческое имя, Сет не знал и никогда не допытывался. Тощий служил ему верой и правдой, ел мало, делал без лишних разговоров все, что велят,— чего же еще? Жил он в каморке, которую Сет для него пристроил к лавке с задней стороны, и по всем признакам никуда отсюда не собирался.

Во владениях Сета имелась достопримечательность, какую нигде больше не сыщешь на болотах: лагерь окружали девять акров девственного, нетронутого леса, в котором рос болотный кипарис. Здесь никогда не производили порубку, не считая того акра, который Джон Томпсон когда-то расчистил под огород, пустив деревья на постройку дома и сараюшек. И теперь сумрачные великаны поднимали высоко к небесам кроны такой густоты, что ни единому лучику солнца сквозь них не пробиться; по земле громоздились корни самых невообразимых очертаний, а между ними горделиво раскинули листья высокие папоротники и ковром стлались сфагновые пышные мхи. Там озерко, покрытое водяными лилиями, тут густая чаща сабаля-пальметто, россыпи диких орхидей — и тишь, нерушимая тишина. Часто люди ехали сюда только ради того, чтобы побродить по такому лесу.

К шестидесяти пяти годам Сет Томпсон раздобрел, округлился — штука ли, двести восемьдесят фунтов веса при росте пять футов одиннадцать дюймов — эдакий современный Фальстаф, неизменно улыбчивый, неизменно одетый в один и тот же выцветший комбинезон. Даже уезжая в Нейплс, Эверглейдс-Сити или Форт-Майерс продавать рыбу или покупать товар, он не надевал ни рубахи, ни ботинок, а если бы надел, люди, привыкшие к нему за столько лет, не узнали бы его. И завсегдатаи лагеря, и местные жители, с которыми он общался в городках и поселках, принимали его таким, как есть; он возбуждал в них не больше любопытства, чем любой другой белый или индеец, кому Большие Кипарисовые болота были родимым домом.

Сет смолил днище одной из плоскодонок, когда в берег уткнулся носом долбленый челнок Прыгуна. Из каноэ первым выскочил Гамбо, оглашая всю вырубку грохотом погремушки, сделанной из маленькой тыквы.

Сет поднял голову.

— А-а, Чарли, привет. Пивка не желаешь ли?

Он всегда предлагал старому семинолу промочить горло, и случалось, что Чарли не отказывался. Вкус холодного пива был восхитителен, и все же он редко отваживался выпивать больше одной банки, опасаясь, как бы хмель не ударил ему в голову.

Сет поставил на землю жестянку со смолой и гаркнул:

— Эй, тощий! Подай нам сюда пару холодненького!

Долговязый помощник неторопливо отделился от лавки, неся две банки пива. Одет он был в точности как Сет, с той только разницей, что на ногах у него болтались огромные, явно не по размеру, башмаки. Он подал пиво Сету и сказал:

— Здорово, Чарли. Как семейство?

— В порядке,— отозвался индеец, принимая из рук Сета банку.

Чарли и Сет перешли в холодок, к раскидистому, увешанному косматым мхом дубу, под ветвями которого прятался дом. Там они присели на корточки лицом друг к другу; Сетово объемистое чрево легло ему на колени, скрыв от взгляда босые ноги.

— Ну и жарища, ну и сушь! — Сет истово приложился к своей банке.— На два фута упала водица-матушка, а где и поболе — по бухтам, спасибо, если пяток дюймов наберется. Эх, кабы дождя сейчас, да проливного!

— Рыбачишь, поди, сам-то?

— Э-э, промышляю помалу, зубатку таскаю на Тернер-ривер, кефаль. В сушь да зной кто сунется в лагерь—воды почитай что нету, лодки простаивают. Еще одну банку? На одной ножке далеко ли доскачешь?

— Большое спасибо, но мне пора. Надо нарубить кипарисовых чурок.

Сет поднялся и проводил Чарли к ручью.

— И для какой же надобности тебе кипарисовые полешки?

— Вытешу лодочки, выдолблю и сбуду торговцам сувенирами на Тамиамской тропе.

— Это что еще за новости? — Сет фыркнул и подтолкнул старика локтем в бок.— Уж не зазноба ли завелась на стороне да тянет денежки?

— Кто на меня, на старого пса, польстится, хотя бы и ради денег? — отвечал индеец.— У Билли Джо дочка, Люси, выходит замуж за Фрэнка Уилли, и Билли Джо хотел им подарить на свадьбу телевизор. А теперь боится, не сможет, урожай-то весь спалила засуха. Вот я и помогу, и Лилли подсобит, а Билли Джо мы пока не скажем, деньги соберем сначала. За долбленые челноки можно получить прилично.

— Убей меня бог, раз уж такая у тебя забота, то и я тоже пособлю. Первое, наберем мы с тобой кипарисовых корней, за них тоже хорошо дают, второе, мне известен магазинчик в Майами, туда сколько ни приволоки змеиных шкур — все заберут, а потом давай наловим лягушек, ножки продадим. Провалиться мне, за лягушачьи за эти ноги цену заламывают выше крыши. Особых делов у меня сейчас по лагерю нету. Ты мне только дай знать, как время подойдет браться за дело.

— Скажу, Сет. Добрая ты душа. И спасибо тебе за пиво.— Чарли шагнул уже к лодке, но снова остановился.— Ты по болотам следы на деревьях, часом, не оставлял?

Сет в недоумении выкатил глаза.

— Ты это насчет чего?

— Метины не ставил топором на стволах?

— Да боже упаси! Делать мне, что ли, больше нечего? А почему ты спрашиваешь?

— Так, ничего. Наткнулся на свежие зарубки как-то на этих днях — видать, кто-нибудь из охотников струхнул, как бы не заблудиться.

— Откуда об эту пору взяться охотникам в наших краях — разве сам не знаешь? Не пойму только, какому дурню взбрело в голову шастать по лесам да уродовать деревья?

Чарли водворил Гамбо в челнок и столкнул утлое суденышко на воду.

— Значит, до скорого, Сет.

— Заезжай, Чарли, в любое время. Да смотри дай знать, когда срок настанет собирать деньги на телевизор.

* * *

В один прекрасный день на следующей неделе Кеннет Райлз, покинув агентство по недвижимости, нанес визит в редакцию «Эверглейдской газеты». Альберт Лайкс сидел за столом, читая гранки очередного номера. Кивком он указал гостю на стул.

Райлз молча подождал, пока Лайкс дочитал столбец и отложил листок в сторону.

— Ну-с, чем могу быть полезен, Кен?

— Да вот, принес вам свежий материал для газеты.— В голосе Райлза слышалось воодушевление.

— Какой же именно?

— Я получил уведомление, что десять тысяч акров Поттеровской земли, что были проданы на Больших Кипарисовых, перешли в руки строительной корпорации «Прибой», которая намерена их освоить и превратить в новый жилой район. Особняки, многоквартирные дома, зона отдыха и спортивный комплекс с площадкой для гольфа, короче — цивилизация! Уже и название есть: «Эверглейдские виллы». Прибавьте к этому те двадцать тысяч акров, на которых развернула работы компания «Транспасифик», и вот вам одновременное освоение тридцати тысяч акров земли. Размах! Если так дальше пойдет, заткнем за пояс Форт-Лодердейл и Майами.

Лайкс откинулся на спинку стула. Он и сам подозревал, что надвигается нечто в этом роде, но подтверждение все же потрясло его.

— Расцвет,— проговорил он наконец недружелюбно.— Этот ваш расцвет означает, что все полетит в тартарары. Неужели вам не ясно, что он с собой принесет?

— Он привлечет сюда людей,— веско произнес Райлз.— Он принесет работу, рост предпринимательства, новые средства от налогов в казну округа, новый приток денег в обращение. Он принесет с собой прогресс.

Лайкс покачал головой.

— Он принесет с собой новые дренажные каналы, новые улицы, кучи отбросов, которые нужно куда-то свозить. Потоки сточных вод хлынут на юг, дальше отступят птица и зверь. Это вы называете прогрессом?


Такого поворота Райлз не ожидал и начинал злиться.

— Мать честная, Ал, велика ли важность — болото! Этого добра, слава богу, хватает!

— Ой ли? Двадцать тысяч акров долой вчера, десять тысяч — сегодня, а завтра, может статься, еще тридцать тысяч? Когда же остановка, Кен? Когда ничего не останется?

— Ну а на что Эверглейдский национальный парк? — С лица Райлза стерлись последние следы воодушевления.— Не довольно ли, чтобы просто любоваться?

— Много ли толку в парке, когда в нем ничего не растет и вымерло все живое? Кто захочет им любоваться? Погибнут Большие Кипарисовые, погибнет и парк. Уж это точно.

Райлз встал со стула.

— Я не спорить пришел сюда, Ал. Думал, вы проявите интерес, вот и все. Но, судя по вашему отношению, я сказал бы, что у вас шоры на глазах, вы в принципе против всяких новшеств — точно так же, в штыки, вы приняли деятельность «Транспасифик», строительство Аллеи Аллигаторов. Вы просто-напросто не приемлете перемен.

Лайкс подался вперед.

— Нет, отчего же, Кен, интерес я как раз проявляю. Но позвольте задать вам вопрос. Вы лично никак не связаны с тем, что проектирует «Прибой»?

— Допустим,— запальчиво сказал Райлз.— Имею контракт как агент по продаже участков.

— Я так и думал,— печально протянул Лайкс.

— Какая разница? Мои деловые контакты с корпорацией «Прибой» тут ни при чем. Я сторонник прогресса и тех, кто насаждает его в нашем округе. Впрочем,— прибавил он безучастно,— как я уже сказал, я не затем сюда пришел, чтобы вести споры. Если вам будет интересно узнать подробности, вы найдете меня в агентстве.

Райлз пошел к двери, но голос Лайкса остановил его:

— А Билли Джо Прыгун слышал об этом? И другие, кто живет в тех местах?

— Нет еще. Но я поставлю их в известность, как только дойдут руки.

— Не завидую вам.— Лайкс снова откинулся на спинку стула.

— Слушайте, когда люди селятся на чужой земле, у них нет оснований рассчитывать, что это навек.

— Тут вы, пожалуй, правы. Чтобы навек — такого, пожалуй, уж вообще не осталось.

Райлз ушел, а Лайкс еще несколько минут сидел неподвижно, возвращаясь мыслями к тем временам, когда это самое освоение только начиналось. Он был немолод и застал край от Больших Кипарисовых до озера Окичоби еще почти нетронутыми, когда эта площадь являла собой естественный водосбор, питающий кипарисовые болота и низинные эверглейдские трясины. Вновь встали перед ним тропические буйные рощи, чистые озера и прозрачные родники, леса, изобилующие зверьем и птицей. Потом болото прорезали дренажные каналы и засосали воду, отводя ее на запад, в Мексиканский залив, и на восток, в Атлантический океан, застопорив этим естественный ток воды, дарующей жизнь сотням квадратных миль на юге, потом дамба преградила воде путь на юг с озера Окичоби — а там опять дренажные каналы и снова дамбы, и тысячи, тысячи овощных плантаций, и что ни плантация, то своя дамбочка и своя дренажная канава; а когда дождь, то дождевая вода, стекая в канавы с плантаций, несла с собой и пестициды, и химические удобрения, и фосфаты, и стоки с тысяч и тысяч отстойников, постепенно проникая в дренажные каналы и отравляя землю. Огромные площади осушенных земель пересохли дотла, ил по низинным топям высыхал слой за слоем, и ветер сдувал его, обнажая голое известняковое ложе; на торфяниках площадью в сотни тысяч акров бушевали пожары, кое-где огонь забивался в глубину и тлел там годами, губя эту землю — прибежище для птиц, пресмыкающихся, четвероногих и для людей, которые вели на ней трудное существование; а после новые покорители дебрей теснили от Хомстёда на север, от Майами и Холливуда, Форт-Лодердейла и Уэст-Палм-Бич на запад, осушали и строили, перли до самой Травы-реки, нажимали с запада, от Форт-Майерса, и вот теперь надвигаются на болота с севера...

Лайкс рывком подался вперед и придвинул к себе стопку чистой бумаги. Он знал, что для него есть лишь один способ вступить в борьбу с планами, которые вынашивает «Прибой»,— это обратить против них общественное мнение, воззвав к нему со страниц своей газетки. Вероятно, эти усилия ни к чему не приведут, но он, по крайней мере, попробует.

Он взял лист чистой бумаги и заправил его в свою разбитую машинку.

* * *

На смену маю пришел июнь, а дождя все не было. В лесах, примыкающих к Аллее Аллигаторов, всего в шестнадцати милях на север от восточной оконечности Сусликова ручья, вспыхнул пожар, и лесники, присланные Лесной службой штата Флорида, боролись с огнем трое суток, пока сумели его укротить. До сих пор еще по болотам стлался дым от дотлевающих деревьев, пней и торфяников.

Билли Джо подрядился рубить кустарник и выкашивать траву вдоль Двадцать девятого шоссе, и Тимми лишился возможности то и дело бегать на становище к деду. У него появились обязанности: кормить кур и свиней и поливать те немногие грядки, на которых Билли Джо выращивал овощи для домашних нужд. Все остальное на его огородах посохло и сгорело на корню.

Сет с Чарли три раза совершали ночные вылазки на болота, добывая лягушек; Лилли внесла свою лепту, сшив еще несколько кофт, Чарли вытесал несколько лодочек, и, когда подсчитали выручку, оказалось, что тайный фонд на покупку телевизора возрос до ста восьмидесяти долларов.

На сегодня у Чарли и Сета была намечена во второй половине дня еще одна прибыльная затея: поход на восточное болото за кипарисовыми корнями, а утром Чарли опять собирался съездить нарубить мелких кипарисов для изготовления челночков. Он обещал, что возьмет с собой Тимми, и теперь ждал, когда внук справится с делами по хозяйству и прибежит на становище.

Но вот по тропинке затопали босые ноги, и Тимми рысцой выбежал на мостки, где его дожидался дед. Чарли положил в долбленку топор и оттолкнулся от берега.

На этот раз он решил отправиться за кипарисовыми чурками на другое место, куда путь вел по самым глубоким заводям, потому что уровень воды повсюду упал еще ниже. На том участке, где протока раздавалась вширь по болоту, он взял влево, держа на юг, за Мускатную заводь. Он никогда раньше не брал с собой Тимми на этот край болота; и каждое озерко, каждый островок сердцелистника, проплывающий мимо, были для мальчика волнующим открытием.

Впереди отлого поднимался из воды зеленый бережок, и Чарли пристал к нему. Они высадились; вокруг буйствовали кудрявые папоротники, босые ноги тонули в ковре бархатистого мха. К стволу огромного виргинского дуба нежно льнул золотистый фикус, обвивая его ветви своими плетьми. Пройдет время, и могучее дерево задохнется в тесных объятиях, рухнет на землю.

Вдруг Тимми стал как вкопанный.

— Дедушка, я чую запах скунса. Айда скорей назад!

Чарли усмехнулся.

— Это не скунс, сынок. Это гвоздичное дерево. Дунет ветер с его стороны и приносит вонь, как от скунса, только скунсова липнет к тебе, а эта улетучивается. Возможно, дерево не любит, когда его беспокоят, вот и говорит нам — держитесь подальше.

Под ногами захлюпало, и они вышли на мелкий прудик, поросший карликовым кипарисом; Чарли срубил три деревца и понес обратно в лодку. Отсюда они двинулись дальше на юг, к той черте, где болота кончаются и их сменяет необозримое море осоки.

Здесь Чарли опять остановил каноэ.

— Сейчас я тебе покажу одну вещь, ты такого не видел.

Дед и внук вышли на площадку, где, пронзая шатер болотных зарослей, тут и там уходили в вышину обнаженные стволы величественных королевских пальм. Чарли подвел мальчика к одной, до того древней, что на ней уже не росли листья, а омертвелый ствол изрешетили дупла, выдолбленные клювом дятла. В сердцевине ствола, у основания, застряло старинное мачете — древесина на черенке прогнила дочерна, но заржавелое лезвие не утратило прочности.

Тимми немедленно ухватился за рукоятку, стараясь выдернуть мачете, но оказалось, что нож намертво сросся со стволом пальмы.

— Откуда оно взялось? — спросил он деда, возбужденно блестя глазами.

— Сам не знаю. Нашел я его здесь давным-давно, когда был маленький, но и тогда оно уже вросло в дерево. Наверное, осталось здесь со времен первой войны белых людей с семинолами. Видно, задумал кто-то срубить эту пальму — белый солдат или путешественник,— и не хватило сил вытащить.

— Можно, дедушка, оно будет мое? Давай топором вырубим, и я его заберу домой.

— Дерево отняло его у человека, значит, дереву им и владеть. Оно не наше.

— Но ведь дерево умерло, дедушка.

— И человек тоже. Пускай мачете остается здесь, Тимми. Оно принадлежит времени, которое ушло навсегда.

Тимми нехотя кивнул головой; они вернулись к лодке и двинулись в сторону Сусликова ручья.

Вскоре после полудня Чарли оттолкнулся шестом от причала и поплыл к соседу, чтобы вместе отправиться за кипарисовыми корнями. Сет говорил, что знает на болоте место, где сохранилась нетронутой рощица болотных кипарисов, и корней там тьма. Корни водились в избытке и на его земле, но эти ему спиливать не хотелось.

Индеец сошел на берег, и Сет встретил его своим обычным:

— Пивка не желаешь ли?

Чарли отказался, и они взобрались на вездеход. Сет запустил двигатель, включил передачу, нажал на педаль газа и отпустил сцепление. Несуразная колымага не сразу стронулась с места — сперва непомерные задние баллоны бешено завращались вхолостую, буксуя по рыхлой земле, потом ее подбросило
фута на три, и она рванула вперед, с треском ломая кусты.

Чарли вцепился в поручень, да так и повис на нем, а Сет, забыв отпустить газ и не разбирая дороги, погнал по болотам на юго-восток. Их со всех сторон обдавало грязью, они крушили кусты, врезались в мелкий кипарисник, фонтаном взметая из-под колес куски коры и обломки сучьев. Озерко подвернется — зачем объезжать, проще махнуть напрямик, подминая листья водяных лилий и оставляя на их месте две полосы взбаламученной жижи. Один раз Чарли оглянулся назад.

— По-моему, аллигатора переехали! — крикнул он.

— Ты, главное дело, не волнуйся,— добродушно отозвался Сет.— Эту телегу аллигатору не сломать.

Где подпрыгивая, где проваливаясь, где юзом, они проехали пять миль, и вдруг Сет разом выжал сцепление и нажал на тормоз. Машина завертелась на месте, стукнулась задом о дерево и стала. Чарли сорвало с сиденья, выбросило наружу, и он, пролетев футов десять, навзничь шлепнулся на землю.

Первую минуту ему было страшно пошевелиться. У него перехватило дыхание, он не сомневался, что переломал себе все кости.

— Что, досталось? Ха-ха! — услышал он зычный голос Сета.— То-то!

Чарли с опаской поднялся на ноги и удостоверился, что кости целы, только штаны сзади заляпаны грязью. Он с укоризной взглянул на Сета.

— Я уж подумал — дух из меня вон. Ты, что всегда так водишь машину?

— Зачем? — веселился Сет.— Обыкновенно норовишь сберечь время, ну а поскольку ты со мной, я не поспешал.

— Посади на свое место аллигатора, он лучше поведет,— ворчал Чарли, тщетно стараясь счистить грязь и только сильней ее размазывая.— Можно объехать — нет, лезет напролом. Пойду-ка я лучше назад пешочком.

— Это ты зря. Хочешь — сам веди, я не против.

— Я эту штуку водить не умею, ты знаешь.

— Да, тогда тебе ничего не остается, кроме как ехать со мной либо плестись пешком.— Он опять прыснул.— Ладно, назад будем ехать полегоньку. Это я дурака валял.

Они достали из вездехода ножовки и пошли спиливать корневые выросты, торчащие вокруг небольшой — стволов шесть или семь — рощицы болотных кипарисов. Каких только форм и размеров не попадались им корни — одни, похожие на человеческий череп, другие напоминали животных, был такой, что ни дать ни взять танцоры на сцене; кривые, перекрученные — самых причудливых очертаний. Всего набралось двадцать пять штук.

Обратно Сет вел машину куда тише и другой дорогой. Заметив на стволе встречного дерева свежую зарубину, он остановился. На юг отсюда вела череда таких же зарубок; на запад по безлесной травянистой низине убегали колышки с красными матерчатыми флажками, прибитыми на концах.

— Вот они, зарубки,— сказал Чарли.— Я такие встречал в двух местах на южном конце Сусликова ручья.

— Это вешки,— сказал Сет.— Кто-то здесь межует участки. С какой бы только радости — как думаешь?

— Не знаю, но два раза я их встречал. Людей, правда, за такой работой не видел.

— Непонятно,— проговорил Сет, слезая с вездехода.— А что, если ты да я маленько их собьем? Возьму-ка я топор и проложу на восток по деревьям свою межу, а ты выдергивай столбики и переставляй ярдов на двести к северу от того места, где их понатыкали.

— Беды себе не наживем?

— Помилуй бог, откуда? Никто и не увидит. Да и потом — подумаешь, позабавились, и все дела. Что в этом худого?

— Тогда я пошел переставлять колышки, а ты ступай метить деревья.

Через полчаса, исполнив, что задумали, они снова сошлись у машины. Собираясь запустить мотор, Сет сказал:

— Где увидишь по южным болотам такие отметины, сейчас намечай -топором межу в другую сторону. И я тоже буду смотреть, нет ли новых. А то ишь учудили — болота межевать, ну и мы тогда почудим над ними, что мы, хуже?

Не успели они добраться до лагеря, как Сет первым делом зашел в лавку и вынес две банки пива. Теперь Чарли и не подумал отказываться. Он облегченно вздохнул, когда благополучно спрыгнул на землю, решив про себя, что на такой машине он больше по болоту не ходок.

Сет взял один из корней и повертел в руках.

— Самое лучшее — пропарить перво-наперво, легче сойдет кора. У меня стоит чан на заднем крыльце, так что здесь будет способней. Обдерем кору и отполируем до глянца. Нынче такие редко где найдешь, доллара по два обязательно должны дать.

Туристы их хватают за милую душу. Расквохчутся над деревяшкой, можно подумать, в жизни не видели.

— Я утром приеду, помогу тебе снимать кору,— сказал Чарли.— А сейчас я домой, мыться в ручье. Грязищи полны штаны.

Всю дорогу от лагеря долбленку, урча, сопровождал далекий гром. С юга нагнало темных туч с белыми краями; мох, повисший на дубовых ветвях, отдувало к северу. Суетливей обычного мельтешили птахи по берегам ручья, ветер дышал в лицо влагой и свежестью.

Дождик пошел сразу, как стемнело. Тихий и редкий, вовсе не похожий на проливень, который был нужен позарез; но все же он принес на болота прохладу и смыл с крыш чики известняковую пыль.

Продолжение следует

Перевела с английского М. Кан

Просмотров: 5457