Встречь байкальского ветра

01 января 1982 года, 00:00

Встречь байкальского ветра

Древнее темя Азии

Случай заставил меня по-иному взглянуть на карту Байкала. Тот же случай стал причиной незабываемого путешествия... Изучая судьбы участников поиска «Земли Андреева», я встретил фамилию Алексея Пушкарева. Это он вместе с «геодезии прапорщиками» И. Лысовым и И. Леонтьевым обследовал ледяную пустыню к северу от Медвежьих островов в 1769—1771 годах. В карте, составленной геодезистами, Ф. Врангель даже спустя много лет, в 1821 году, не нашел погрешностей. И немудрено. Пушкарева и его товарищей направил сибирский губернатор Д. И. Чичерин «как состоянием их надежных, так и довольно геодезии знающих». Тот же Пушкарев семью годами раньше был послан на Байкал-море. Работал он в экспедиции Ивана Ивановича Георги, этнографа и натуралиста. Подштурман Пушкарев на лодке обошел весь Байкал и составил первую гидрографическую карту озера на инструментальной основе. Его «карта плоская, специальная Байкальского моря» впервые дала верный контур гигантского водоема. И главное, была первой морской картой Байкала. Мне захотелось подробнее узнать об истории открытия озера. И началось...

Пришлось прочитать немало книг, чтобы найти подробности истории картирования озера и участия моряков в этой работе. Все оказалось для меня откровением, но рассказать об этом что-то мешало. Знать о том, как делалась карта, и не иметь представления о способе плавания! Выдумывать подробности опасного путешествия? Нет, так не годится. Но где же выход? Побродить по берегу Байкала, сотворив эффект личного участия? Нет, не то. А может, прокатиться на корабле или на моторке? А как же XVIII век? Утлый дощаник, тяжелые весла, изматывающая гребля вдоль крутых берегов «славного моря»?! Но едва ли удастся там, на озере, найти легкую гребную лодку. Это я уже знал, когда несколько лет назад с экскурсией приехал в Листвянку, чтобы «из-за угла» взглянуть на сибирское диво... В лучшем случае можно достать тяжелый кунгас у рыбаков в их «мертвый сезон». Но далеко ли уйдешь на нем? И что делать с ним, когда случится ненастье? Кажется, выхода нет. Нужно либо в байдарку садиться, либо... строить не что близкое к стружку или дощанику, на котором пустился в плавание подштурман. Уже начал вразброс пролистывать журнал «Катера и яхты», ничего толком не решив, и вдруг вижу на маленькой схеме прерывистый путь лодки «Мах-4» Евгения Смургиса, которая из Карского моря нырнула в устье Енисея. Звоню в редакцию журнала.

— Что было дальше?

— От Дудинки вверх по Енисею пошел два года назад. Сами ждем от него материал...

Осталось написать письмо Смургису и надеяться, что еще не опоздал. Одно утешало: все-таки против течения. Енисей что море — широк, и течение быстрое. Куда он за отпуск уйдет от Дудинки? В лучшем случае до Енисейска. Из Дудинки туда 1583 километра. Из Енисейска до Байкала еще 1800 километров. То, что я знал о лодке, меня устраивало: только на веслах. Узнал еще, что идет Смургис по рекам во Владивосток. Но каков в точности маршрут: северный, по Лене, или южный, через Байкал к Амуру,— не знал...

Потом телеграмма: «Лодка в Иркутске, иду через Байкал. Об остальном при встрече в Москве». Вот так просто написано в телеграмме: «Иду через Байкал». Будто за грибами на тот берег реки... А эти сумасшедшие километры? Как он их преодолел?

Потом встреча в Москве. Кажется, мой послужной список в гребле Смургиса не смущает. Он лишь замечает вскользь, что на «резинке» да по течению — это совсем не то.

— Но мы идем,— сказал Смургис.

Мы идем, мы идем, мы идем. Так я повторяю до тех пор, пока до меня не доходит, что это и я тоже на веслах пойду через Байкал подобно первопроходцам...

Уже через месяц, прохаживаясь среди тополей в Читинском аэропорту и ожидая вылета в Москву, я снова и снова переживал наше плавание и размышлял о тех, кто открывал Байкал. О казаках и моряках, дерзнувших плавать в «священном море» будто где-нибудь на Волге, или Дону, или в Маркизовой луже — на Балтике. О людях, для которых не существовало трудностей, потому что их заменяла необходимость. О Евгении Смургисе... Думал о том, как он, взявшись за весла, невозможное сделал необходимым. По крайней мере, для себя. И о том небрежении к трудностям, которых так много на воде, когда идешь вопреки и навстречу потоку. Ловлю себя на том, что заговорил стихами Державина: «Спасет ли нас компас, руль, снасти? Нет! Сила в том, чтоб дух пылал...»

Когда самолет выпрямился и по проходу засновали люди, мой сосед заметил, показывая открывшийся внизу вздыбленный горизонт:

— Вот оно, древнее темя Азии.

С геофизиком из управления Чита-геология, моим давним знакомым Пермяковым Валентином Степановичем мы успели о многом поговорить еще под читинскими тополями. Тогда-то я и услышал, что геологическая история Байкала тоже принесла сибирскому феномену мировую известность.

— В геологии начала нашего века господствовали взгляды австрийского геолога Эдуарда Зюсса. Его книга «Лик Земли», удостоенная медали имени П. П. Семенова от Российского географического общества, оказала заметное влияние на развитие представлений в геологии. Теперь его концепция о соотношениях складчатости в региональной геологии устарела, а зюссовский регион «древнее темя Азии» заменен «Байкальской системой рифтов»...

За бортом с высоты 11 тысяч метров отороченный снегом хребет Хамар-Дабан все еще скрывал от нас Байкал. Менялся угол зрения — и внушительные хребты сникали на глазах. Среди отрогов Яблонового хребта уже мирно струились ленты рек, синие от безоблачного неба. Рифты для меня были не совсем понятны, но древнее темя на огромном черепе Азии со шрамом Байкала... это звучало.

Валентин Степанович, примяв седую шевелюру, повернулся ко мне и продолжил:

— Глубокая тектоническая впадина, в которой лежит озеро, не имеет себе равных в мире. 1164 метра! Такого разлома на суше нет нигде. Байкальская складчатость тоже оригинальное явление и именуется «байкалид». Складки такого типа есть и в Азии и в Европе, но имя им от Байкала. С конца XVIII века стала популярной теория, что озеро возникло «насильственным способом, может быть, в связи со страшным землетрясением в виде провала». Так говорил в 1772 году академик Георги, шеф Алексея Пушкарева... Позднее в популярных изданиях озеро именовали «Ангарским провалом», поддерживая жуткую картину катаклизмов. Конечно, доля истины в этом есть, хотя причины возникновения озера — процессы горообразования, происходившие миллионы лет назад. Обычный срок жизни озера — десятки тысяч лет. А Байкалу — миллионы. Тоже феномен. Вот видишь — показалось «море». Какие хребты его окружают! Они и были причиной еще одной уникальности водоема: о нем узнали позднее, чем о других, довольно неприметных географических объектах. Но это уже история...

— Да, это уже история,— повторил я, думая совсем о другом.

Внизу разворачивалась панорама Байкала. Мы летели словно над гигантской картой, и с волнением я узнавал все виденное раньше... Неясная в розовом мареве стена Приморского хребта приближалась, и я, кажется, ощутил густой настой хвои, стекающий с крутых обрывов. Вскоре хребет стал просто острым срезом с яркой желтизной береговой черты в полукружьях бухт. Потом все вдруг исчезло: мощная облачность закрыла надвигавшийся горизонт, и лишь позади за краем облачного трамплина нестерпимо ярко синел Байкал.

Вид озера незабываем, но вернуться назад и снова все увидеть уже невозможно. Возвратиться в прошлое? Возможно ли такое?..

Гребной марафон Евгения Смургиса

Давно осталась позади плотина Иркутской ГЭС. Ангара, а точнее, Иркутское водохранилище разливалось перед нами все шире и шире. Прижавшись к правобережью, мы плыли у глинистых заиленных берегов, где торчали полусгнившие деревья. Вдоль уреза тянулись кущи берез, перемежавшихся с темной зеленью сосен и кедров; они оживляли пейзаж и манили к себе, но, подходя к берегу, мы снова натыкались на черные топляки и мутную зеленоватую воду.

— Надо идти к левому, там, кажется, есть осыпи.— Смургис всматривается в обрывистый левый берег. Весла ушли под борт, лодка развернулась — и яркое, слепящее солнце высветило атлетическую фигуру Евгения.— Пожалуй, самое время искупаться, а ты заступай на вахту.

— А как же купание в Байкале?

— А разве здесь не байкальская вода? Да и будет ли там так жарко?..— И Женя, словно освобождая место гребца, исчез за бортом, но через минуту сидел на крыше кокпита и тянулся к термометру в нише чуть пониже ватерлинии.

— Плюс одиннадцать. Но надо.— Похожий на команду призыв означал ускорить ритуал погружения, ибо надо спешить. Мне показалось, что я был в воде еще меньше...

Левый берег, густо поросший лесом, притягивал уютными бухтами. В них под каменными осыпями зеленели кусты черемухи с черными, уже созревшими ягодами, рдели шиповник и смородина. Вершина одной из бухт желтела пляжем, зыбкая струйка ключика бежала откуда-то сверху, и в тишине его звон ранил, как воспоминание детства.

— Здесь и станем.— Женя поднялся, высматривая проход. Нос лодки ткнулся в песок. Через две минуты, потрескивая и скручиваясь, густо задымила береста под щепками из сосны. Потом я приладил над костром два еще не закопченных котелка и наконец взглянул на Ангару, неслышно уносящую байкальскую воду. Солнце, покинувшее нашу гавань, сверкало на воде, но борт лодки уже подсвечивался пламенем костра. Я оглянулся и только теперь понял, что бухта наша в глубоком ущелье.

— Ну что ж, открытие одиннадцатого сезона состоялось, и по традиции первые сутки пойдем без остановок.

— А как же ночь?

— Ты сам рассчитал, что луна появится в полночь. Вот при луне и двинемся дальше. Сколько у нас варева?

— Варева хватит,— отвечаю я, прикидывая, что завтра к полудню будем в истоке Ангары. И добавляю: — Восемьдесят километров за два дня — неплохо.

— Дальше будет хуже.— Женя взял мою правую ладонь и посмотрел на набухшие бугры мозолей.

И мне представилась карта перехода, тщательно вычерченная еще в Москве. Одиннадцатый маршрут Смургиса выглядел так: от Иркутска по Ангаре, Байкалу и Селенге. Затем переход в правый приток Селенги — Хилок и плавание по нему до города того же названия. Всего около тысячи километров. Но каких? За исключением 120 километров по Байкалу и «тихих» участков Иркутского водохранилища весь путь против течения. А Селенга полноводна и коварна, да и Хилок знаменит своими мелями и меандрами... Но путь этот испытанный и пройденный до нас. Таким маршрутом впервые прошли казаки Петра Бекетова «с товарищи» в 1652— 1653 годах. Позднее в «Чертеж всей Сибири, сбиранный в Тобольске» попало описание этого пути. Правда, «график» маршрута был не столь скорый, как у Бекетова: «А от Иркутского острогу вверх по Ангаре реке до Байкала озера доходят в неделю. А Байкал озеро пробегают парусом до Селенги реки дни в три... А ходу от Байкала озера до устья Хилки реки 13 дней, а вверх по Хилке реке от устья до Иргенского острогу ходу 14 недель...»

Составляя маршрут и график движения, мы с уважением оглядывались на предков и постоянно помнили о том, что были они хорошими гребцами, умели бурлачить и волочить суда. Мы тоже это умели… Но над ними не довлел технический прогресс, и они «вкалывали», не оглядываясь и не соизмеряя свой ход с бегом моторок, поездов или автомобилей. А Смургис, похоже, соизмерял — и наш поход обещал стать настоящей гонкой, в которой мы не собирались считаться с временем суток, погодой, капризами половодья или обмеления...

Сумерки над нами стремительно сгущались или мы сами не замечали бега времени — и вдруг оказались в темноте. Под выворотом сосны завозились и со свистом пробежали бурундучки в поисках чего-нибудь съестного на площадке с кострищем. Евгений поправил полено, и вспыхнувшее пламя осветило его профиль с крепко сжатыми губами и круто очерченным подбородком. Свой рассказ Евгений начал с лодки.

Еще в Иркутске, где мы готовили лодку к плаванию, он объяснил, откуда у нее такое странное название. Четыре академических весла (раньше были вальковые) для четырех машущих рук. Вот и «Мах-4». Восемь метров в длину, чуть более метра в ширину. Осадка с грузом — немногим больше двадцати сантиметров. Основа конструкции — широкая доска из кедра, образующая слегка выпуклое днище лодки. Прочный форштевень из ели, частые шпангоуты и набойные борта из еловых досок; закрытые толстой фанерой носовая выгородка и кокпит. Главный и единственный двигатель — весла. Скорость при одном гребце — семь километров в час. Два гребца «дают» скорость до двенадцати, и это обеспечивает преодоление встречного потока на шиверах и порожистых участках. При движении против течения приходится применять и волок, двигаться «бечевником» или с шестом...

Начало гребного марафона Евгения Смургиса теряется на небольшой таежной речке Колве — притоке Вишеры, что на самом севере Пермской области. Случай помог Евгению, работавшему здесь лесорубом, решиться на сверхдальнее плавание. Как-то, охотясь на рябчиков, Евгений шел вдоль Колвы и вдруг увидел лодку. Ею с помощью шеста и весел управляла женщина лет шестидесяти. Легко преодолев встречный поток, лодка скрылась за поворотом. Это произвело на Евгения впечатление, тем более что лодка была довольно вместительной. Через два года, в 1967-м, перед ледоходом Смургис готовился к первому переходу на своей лодке. Легкое, быстроходное и изящное судно сработал для Евгения 78-летний Андрей Павлович Миков из деревни Русиново.

Когда подошло время отпуска, Смургис и Валерий Лютиков, электрик леспромхоза, отправились по Каме, Волге, Дону, Воронежу в Липецк, где жили родители Смургиса. Лодка прошла испытания на капризной волне волжских водохранилищ, и Евгений понял, что ему по плечу задуманный им переход через всю страну от Риги до Владивостока. Познав вкус физического труда и на лесосеке, и в отпуске, Евгений переезжает жить в Приморье, становится охотником-промысловиком. Новая работа сулила продолжительный отпуск и средства для походов. Так и пошло. Летние перелеты на запад, туда, где оставлена на зимовку лодка, и путешествия один-два месяца. Изучив основы судовождения, Евгений плавает в одиночку и с «сезонными» попутчиками. Кроме участника трех марафонов — Лютикова, Евгению в разные годы помогали: преподаватель из Актюбинска Виктор Попов, инженеры из Липецка Вячеслав Лыков и Николай Писляк, фотогравер из Донецка Леонид Микула.

Вскоре маршруты «Мах-4» выходят к морям. Сначала Балтика, затем Черное и Азовское. Удивительно остойчивая лодка блестяще сдает экзамен на переходе Херсон — Одесса — Севастополь — Керчь — Жданов — Ростов. А потом было и арктическое море. Полторы тысячи полярных километров с выходом через Обскую губу в Карское море до устья Енисея стали настоящим спортивным подвигом Смургиса. Многие из тех, кто почитает полузабытую народную греблю, увидели в плавании «Мах-4» пример гребного марафона. Того самого, место которого, к сожалению, заняли сегодня дальние походы моторных судов. Моторы с десятками «лошадей», синяя гарь выхлопов и дикий рев заполонили многие наши реки. Состязания по скоростному сжиганию топлива и распугиванию всего живого на водоемах процветают...

А между тем в нашей стране, богатой реками и водоемами, гребные гонки на дальние дистанции, казалось бы, дарованы самой природой и народными традициями состязаний в силе, ловкости, выносливости...

Плавания Смургиса обрели общественный интерес. Конструкция простой деревянной лодки, прошедшей за 11 походов свыше 27 тысяч километров, может стать прототипом судна для гребных марафонов. Лодку Смургиса, одинаково пригодную для любых рек и водохранилищ, открывали для себя сотни людей, которых и удивляли и покоряли ее возможности. В последние годы число энтузиастов безмоторного марафона, похоже, выросло. Очень интересными были плавания Роберта Ряйккенена на полимаране «Спрут». Свое детище Роберт испытал в труднейших плаваниях в Азовском, Аральском, Японском, Баренцевом и Белом морях. В этом году готовится экспедиция «Комсомольской правды» на полимаране последней конструкции Ряйккенена. Через несколько месяцев «Старт» (так назвали судно, которое строят энтузиасты Московского судостроительного завода и студенты нескольких вузов) поднимет паруса. Для десяти гребцов сделаны отменные весла, а на Таллинской экспериментальной верфи уже сшиты паруса... О гостеприимстве на маршруте, об особом внимании на спасательных и водных станциях, где «Мах-4» встречали люди, понимающие толк и в лодках и в проблемах, с ними связанных, Смургис говорил с особой теплотой. В этом и я убедился на спасательной станции на реке Иркут. Радушные хозяева сделали все, чтобы наш выход прошел без задержек. Помню, старт состоялся к вечеру, когда косые лучи солнца высвечивали рябь на Иркуте и буйною зелень островка, где уютно и привольно раскинулись постройки станции.

— Евгений Павлович, можно, я попробую грести до моста?

Саша Рудиевский, молодой матрос со станции и горячий поклонник моторного плавания, кажется, не надеется на успех своей просьбы.

— Отчего же, давай садись. Но только не пищать. Будем идти до городского моста часа два.

Лодка в Ангаре. Слева набережная Иркутска, а впереди путь против течения к плотине Иркутской ГЭС. Вот и мост. Короткое прощание. Саша доволен и, хоть смущен крупными водяными мозолями на руках, смеется.

— Вот не ожидал, вроде не белоручка.

— Ничего, привыкай. Мотор заглохнет — пригодится. А мозоли заживут.— Смургис треплет Сашино плечо.— Весло — это надежно, удобно и выгодно.

— Ага, да,— чисто по-сибирски приговаривает Саша,— это выгодно. Вот с вами прошел, считай, семь литров бензина сэкономил...

В бликах кострового пламени слабо светится пластиковый тент над кормовой частью лодки. Кажется, уже с нетерпением жду часа, когда вытянусь в «каюте» и под мерный шелест волн и мощные рывки весел встречу утро и увижу, как лабиринт реки превратится в открытый горизонт чистой воды, а это будет означать, что...

— Смотри,— прерывает мои мечтания о сне и горизонтах Евгений.— Луна восходит. Какой там у нее возраст на сегодня?

Я включаю фонарик и выискиваю в блокноте записи.

— Вот 4 августа. Всего четыре дня.

— Не густо. Но лунная дорожка есть. Это в ночном плавании по водоему уже дает ориентировку...

Засыпая, я мучительно размышляю: сон это или в самом деле мне надо непременно решить ребус? Мнемоническое правило для тех, кто хочет отличить молодую луну от старой, общеизвестно. Серпик, похожий на округлость буквы «р», как сегодня, соответствует слову «родилась». Луна в последней четверти похожа на букву «с» — «старая». А как у англичан, к примеру, или у немцев? Вспоминая соответствующие английские и немецкие слова, я, наверно, уснул и увидел себя на мостике какого-то из моих прежних кораблей. Глухой голос вахтенного («Наверно, плотный туман»,— успел подумать) затрубил совсем рядом: «Очередной смене на вахту». Перевернулся на другой бок, но теперь уже наяву услышал шелест тента и ощутил сырость, подступившую к самому лицу. «Подъем, Хамар-Дабан на горизонте...»

Один из ранних чертежей Байкала из «Атласа Сибири» С. У. Ремезова, 1697 год.Картографы и путешественники

До истока осталось каких-то три-четыре часа хода, но Ангара обрела свой истинно речной облик и стремительно неслась среди поднявшихся берегов. Теперь лодка идет почти у самого берега, где течение заметно слабее. Каждый раз на очередном изгибе реки мы ожидаем увидеть ширь озера. Пока оно говорит о себе отрогами заснеженного Хамар-Дабана, основание которого опирается не на желанный горизонт озера, а на волнистую приречную гряду сопок. Наконец, вырулив из-за очередного мыса, мы увидели горизонт, за которым, как будто отдаляясь от нас, парил Хамар-Дабан, а над ним вопреки всяким прогнозам и обещаниям иркутян вместо синего неба висела серая хмарь, сулившая дождь. Но видение байкальского горизонта, какой бы хмурой ни была погода,— одно из тех событий, которое останется в памяти навсегда и будет потом спустя многие годы сентиментально увлажнять глаза и может заставить, бросив все, собраться в дорогу...

И вот теперь все прочитанное, как по команде, выстраивается в ряд — от самых первых слухов о Байкале до института озероведения, кажется, единственного в своем роде.

О Байкале европейской цивилизации стало известно из записок Марко Поло, но сведения эти были неконкретны и расплывчаты. Топонимия озера противоречива, и все гипотезы о происхождении его названия научно обоснованы недостаточно. Монгольское «Байгал» («богатый олень»), тюркское «Байкуль» («богатое озеро»), китайское «Пехай» («северное море»), бурят-монгольское «Даланор» («святое озеро»), наконец, тунгусское «Лама», то есть море...

Братский острог, основанный русскими в 1631 году и названный по племени «братов» (бурятов), обитавших в тех местах, стал отправным пунктом многих походов к озеру. Но все же первые сведения о нем получены по расспросам в верховьях Лены...

Первым картографом Байкала, несомненно, был Курбат Иванов.

В октябре 1640 года десять служилых людей, в том числе Курбат Иванов, под командой пятидесятника Василия Витязева получили команду узнать, «...много ли брацких людей в верх Лены и на Байкал и Тунгуске реке... и откуда к ним братам серебро и камки приходят». На санях дошел Курбат Иванов лишь до устья Куленги, впадающей в Лену, составил чертеж и роспись к нему. «Да я ж, Ивашко, по государеву указу и по наказной памяти стольников и воевод Петра Петровича Головина с товарищи чертил чертеж великую Лену реку... и Байкал и в Байкал падучим рекам...» — писал сам автор чертежа в «Росписи службам Курбата Иванова». Эти документы были представлены якутскому воеводе П. П. Головину в феврале 1641 года. Чертеж не сохранился на долгом пути к Москве, а «Роспись против чертежу от Куты реки вверх по Лене...» впервые упомянула о Ламе — Байкале.

В другой «Чертежной росписи притоков реки Лены» есть любопытные данные о, может быть, самых первых плаваниях русских по Ламе: «Да у того ж князца Можеуля был тунгус Чилкагирского роду с Ламы и хотел нас, Курбатка Иванова, Федьку Степанова, убить. А сказывал — в прошлом де 148-м году (1640-м.— В. Г.) летом ходят по Ламе в судах русские люди казаки… а отколева те казаки пришли и давно ли по Ламе ходят, того не ведают... а Ламу называют брацкие люди Байкалом озером... А вода в Ламе стоячая, пресная, а рыба в ней всякая и зверь морской. А где пролива той Ламы в море, того те тунгусы не ведают». Слухи о море и о том, что оно, может, соединяется с «большим» морем, породили своего рода судостроительный бум: наряду с разведкой «пашенных землиц» казакам приказывалось «вынять лесу на государевы суды». Боярский сын Василий Власьев четко докладывает о ходе работ: «И те плотники и рядовые казаки выняли лес судовой дольной ис кокоры на 15 дощаников да на 4 лодьи». Можно не сомневаться, что плавания казаков по Байкалу происходили задолго до 1640 года...

Зимой 1642/43 года Курбат Иванов снова отправляется в поход. Якутский воевода помнил о своем одном из немногих грамотных казаков. Еще до ленских походов Курбат в полку воеводы исполнял обязанности целовальника, ведавшего учетом полкового имущества и продовольствия. Успех первого рас-спросного чертежа надолго определил деятельность Курбата как способного картографа. В эту зиму Курбат совершил уже поход на Байкал. Вернувшись, он составил новый «Чертеж Байкалу и в Байкал падучим рекам», который отправил П. П. Головину в сентябре 1643 года. Весна 1645 года была еще более беспокойной. Ожидался приезд новых воевод Якутска В. Н. Пушкина и К. О. Супонева, для которых Курбат составляет новый, более точный чертеж «реке Лене и в нее падучим рекам и Байкалу и в Байкал падучим рекам». За заслуги, в первую очередь в. картографии, в 1651 году Курбат Иванов поверстан был в сыновья боярские, много путешествовал по сибирским рекам, а в 1657 году был направлен воеводой в Анадырь на смену Семену Дежневу...

В 1661—1662 годах, когда были заложены Иркутский и Нерчинский остроги, завершено присоединение Забайкалья к России, дорога через озеро становится оживленной. Появляются описания байкальских чудес. Блестящее и едва ли не первое литературное описание пути через Байкал дал в своем «Житии» протопоп Аввакум. «Первые мы в тех странах с женою и детьми учинились от патриарха, в такой пагубной, паче же хорошей ссылке»,— писал Аввакум, «первый ссыльный Забайкалья». Каким же было сильным впечатление от путешествия! Ведь строки об озере были написаны спустя 15 лет после первого и 10 лет спустя после второго плавания по Байкалу.

Енисейский воевода Афанасий Пашков, с отрядом которого плыл к месту ссылки Аввакум, не баловал протопопа вниманием. Более того, он ему «укорачивал жизнь», всячески издеваясь над ним. Протопоп жалуется в «Житии»: «На Байкалове море паки тонул. По Хилке по реке заставил меня лямку тянуть: зело нужен ход ею был. На том же Хилке в третье тонул. Барку от берега оторвало водою,— людские стоят, а мою ухватило да и понесло...» Через пять лет, возвращаясь из ссылки, Аввакум, видимо, поднаторел в мореплавании. «Лотку починя и парус скропав, чрез море пошли. Погода окинула на море, и мы гребми перегреблись: не больно в том месте широко — или со сто, или с осьмдесят верст. Егда к берегу пристали, востала буря ветренная, и на берегу насилу место обрели от волн. Около ево (Байкала.— В. Г.) горы высокие, утесы каменные и зело высоки...»

Не менее интересное свидетельство о плавании по Байкалу оставил Н. Г. Спафарий-Милеску. В 1675—1676 годах он возглавил миссию в Китай и написал о путешествии книгу. Считая, видимо, себя первым летописцем озера, он пишет в книге «Сибирь и Китай»: «Байкальское море неведомое есть ни у старых, ни у нынешних земноописателей, потому что иные мелкие озера и болота описуют, а про Байкал, который толикая великая пучина есть, никакого упоминания нет».

Но мореходы, с которыми шел Спафарий, знали свое дело. Через озеро вожи на дощаниках «бежали парусом» и матицей (компасом) пользовались, а когда «за ветрами идти было страшно», учиняли ворот и тянули на берег с моря дощаник...

Любопытны сведения о массовых «переездах» через Байкал в связи с волнениями во многих острогах в конце XVII века. В 1696 году восстали служилые, посадские и пашенные крестьяне и ясачные буряты в Братском остроге. В это же время служилые люди Забайкалья заключили договор, чтобы бороться «за одно вместе» против самоуправства «начальных людей», за право войскового совета «чинить управу при всяких неправдах». В мае 1696 года отряд забайкальцев (свыше 200 человек) под предлогом получения жалованья переправился через Байкал и подошел к Иркутску. «Заглянуть за пазуху» тем, кто заперся в Иркутске, забайкальцы не решились без поддержки иркутян и пошли назад, разгромив по дороге заимки «детей боярских» и зажиточных казаков. Снова скрип уключин многих дощаников раздался в истоке Ангары: необычная флотилия направилась восвояси...

В конце XVII и начале XVIII века по Байкалу плавают уже «многие торговые люди» в Даурию и Китай, перевозят переселенцев и ссыльных на новые земли. В это же время начинается первый этап научного познания Байкала. С целью его исследования прибыл в Сибирь по заданию Петра I Д. Г. Мессершмидт; коллекции, собранные этим ученым, не потеряли своего значения и сегодня.

В 1733 году натуралист И. Г. Гмелин, академик Петербургской академии наук, сделал первое научное описание Байкала. Финн Лаксман, «минералогический путешественник при императорском Кабинете», ставший русским академиком, открыл многие минералы и в их числе байкалит. Большой вклад в изучение флоры и фауны озера внес русский академик И. И. Георги и подштурман Алексей Пушкарев, о котором уже шла речь и с которого, собственно, начался мой «байкальский» поиск...

Второй этап научного познания Байкала приходится на середину XIX века, когда в изучение озера активно включается сибирский отдел Русского географического общества. Вот лишь краткое упоминание важных исследований:

— 1810 год. В экспедиции Н. X. Ахте создана новая карта озера, основанная на серии астрономических наблюдений.

— 1857 год. Натуралист Г. И. Радде совершает на лодке круговой объезд Байкала. Радде наряду с Палласом и Георги считается зачинателем научного байкаловедения.

— 1866—1890 годы. Неоценимый вклад в изучение Байкала вносят ссыльные революционеры. И. Д. Черский совершает на лодке очередной объезд озера и создает геологическую карту береговой полосы. Карта Иркутской губернии А. Л. Чекановского удостоена медали на выставке в Париже. Работы Б. Дыбовского и его помощника Б. Годлевского по гидрологии озера были отмечены Малой золотой медалью географического общества.

— 1888 год. Озеро исследует В. Обручев, получивший уникальную должность первого государственного геолога Сибири к востоку от Енисея.

— На рубеже XX века экспедиция Гидрографического управления под руководством Ф. Дриженко создает атлас и лоцию Байкала.

Третий этап в изучении Байкала — это создание в 1916 году Комиссии по изучению озера, реорганизованной впоследствии в лимнологическую станцию, которая с 1961 года становится Институтом Сибирского отделения АН СССР.

Нельзя не сказать еще о нескольких моряках, которые, подобно Пушкареву, причастны к освоению и картированию Байкала. Как известно, регулярное плавание по озеру под командою ведомства штурманов существовало с конца XVIII века. Два небольших судна, «гальиотами называемые», ходили от Листвянки до Посольской гавани. «Партикулярные же суда разной величины и названий во множестве плавают по всему Байкалу».

Участник кругосветного плавания Корпуса флотских штурманов капитан Е. А. Клочков плавал в 1812—1815 годах на Байкале, командуя транспортом «Александр». Декабрист М. К. Кюхельбекер, родной брат известного декабриста Вильгельма Кюхельбекера,— тоже кругосветный мореплаватель — после разгрома восстания был на поселении в Баргузине. Он также занимался гидрографическими исследованиями...

В начале XIX века губернатор Иркутска, бывший воспитанник Морского корпуса А. М. Корнилов предложил построить на Байкале маяки и упорядочить движение по озеру. Для этого он считал необходимым заменить плоскодонные галиоты килевыми судами по образцу балтийских. Такое судно было построено, и под командой лейтенанта флота Дениса Бабаева «без всякого затруднения с лавировкой при любых ветрах» за пять часов пересекало Байкал в самом узком месте — от реки Багульдейки до Селенги. «В этом случае,— мечтал губернатор,— кругоморская дорога через хребет Хамар-Дабан... не будет нужна». Тот же Корнилов создал новый вариант морской меркаторской карты Байкала взамен той, которая осталась в наследство от Пушкарева и, конечно, к тому времени устарела.

Пересекая Байкал

Гранитный берег навис над нами, поросший кое-где по расщелинам хилыми березками. Иногда попадались витиевато выложенные каменные трубы водостоков и старые рельсы на редких осыпях — следы Кругоморской железной дороги начала века.

— Вот и приехали.— Смургис садится за весла, а я готовлю фотоаппараты.— Идем к Шаману.— Евгений наваливается на весла. Мы всего в километре от истока, поражающего своей мощью: каждую секунду на наших глазах Байкал покидает почти 2 тысячи кубометров воды. На пути этого грандиозного вала некогда был мощный порог, от которого теперь осталось два обломка. Это и есть Шаманский камень. На него, по преданию, буряты в старину высаживали преступников, чтобы помочь им раскаяться...

— Ничего особенного.— Евгений перегребает течение с завидной легкостью, и я делаю несколько снимков.

Камень, как водится, «украшен» надписями-автографами и изящно повязан «галстуком» — обрывком пенькового троса, который используют для швартовки местные рыбаки. Все же был он похож на бычка, сорвавшегося с привязи и укрывшегося на быстрой протоке от хозяина, тщетно ждущего его на берегу...

— Пошли к берегу,— говорю я и вижу, как надвигается мыс у истока Ангары. На нем — ухоженный участок шоссе, туристские автобусы и фонари на высоких столбах. Потом я нервно бегаю по пятачку пляжа, делаю снимки с видом на «море», и на порт Байкал, и на красный буй, который стоит чуть выше Шамана в самом центре истока: отсюда виден наклон буя и словно чувствуется неимоверное натяжение буйрепа, удерживающего его на воде. Пока Евгений осушает лодку, я поднимаюсь по деревянной лестнице, ведущей к метеостанции «Листвянка». Через полчаса с листком прогноза останавливаюсь на верхней площадке. «Хорошее место для обзора»,— подумалось мне, и, оглянувшись, увидел за зданием метеостанции площадку, где стояло несколько машин и автобусов. Из «Волги» кто-то выскочил и по неухоженному склону спустился вниз к самой воде. Чувствовалось, что человек, да это девушка, здесь впервые. Она приблизилась к воде в том месте, где как бы стоячая, похожая на зеркало, гладь байкальской воды сменялась быстро текущим потоком. Она наклонилась, набрала воды в какую-то флягу и, приложившись к ней, сделала несколько глотков. Потом, подняв флягу, показала ее своим спутникам там, наверху.

Чуть левее среди нагромождения камней стояла «Мах-4»; Евгений возился в лодке, что-то перекладывая, а я вдруг ощутил в ушах какой-то непонятный звон или стон и никак не мог понять происхождение странных звуков, заполнивших, кажется, все видимое пространство. Потом взгляд скользнул вправо к входному бую и Шаману — и все сразу стало ясно. Да это же моторки! Внизу завывание моторов было приглушено плеском волн, наконец, разговорами и хлопотами с лодкой. Здесь же этот стон словно повис в воздухе. Вид Ангары и величественной глади озера с пышными украшениями из гор, облаков и прорвавшегося где-то над Култуком луча солнца, бросившего яркий блик на поверхность воды, не вязался с этими звуками. И мне показалось чрезвычайно важным, чтобы первые гребки нашего байкальского путешествия были сделаны в полной тишине, как в те далекие времена, когда в безвестное плавание отправлялся подштурман Алексей Пушкарев...

— Вот.— Я протянул листок Смургису.

— Прочти.— Евгений прилаживается к первому на Байкале гребку, а я думаю: что бы сейчас он ни услышал — мы пойдем.

— Прогноз погоды от Байкал-метео, средняя и южная часть. С 15 до 20 часов 4 августа. Ветер северо-восточный, 6—9 метров в секунду, в Голоустном до 10—11. Высота волны до одного метра; на востоке до полутора метров, зыбь.

— Неплохо, но тент придется соорудить.— Евгений поднял голову.— Дождь будет.— И сделал тот самый байкальский гребок, который я подстерегал с фотокамерой в руках...

В мою первую вахту на озере лодку накрыл дождь. Туча спустилась с гор, и я едва успел накинуть капюшон рыбацкой штормовки, как послышался удар грома, а следом неутихающий шум водяного потока. Только шлепки весел да скрип сиденья говорили о движении вперед. Потом темень от туч, сбегающих с гор, слилась с чернотой ночи. Смургис, сменив меня в один из немногих просветов в потоке дождя, греб бесконечно долго, и где-то в третьем часу ночи наконец загремела якорь-цепь, и мы, похоже, приткнулись к галечной косе...

На следующий день в поселке Голоустное делаем остановку, чтобы узнать прогноз. Не повезло: связи не было, и прогноза мы не получили. А Голоустное — это последний пункт, где можно по телефону справиться о погоде...

Снова в путь. После провала в хребте, образованного долиной реки, горы снова вздыбились. Я гребу от мыса к мысу вдоль высоких, временами отвесных скал. Но всюду, вопреки предсказаниям иркутян, после каждого мыса уютная бухта с песком и с непременно свалившейся сверху сосной словно специально для костра.

— Остановимся? — Я подруливаю ближе к берегу.

С противоположной стороны озера выглянуло солнце, и облака, висевшие над хребтом, стали туманом. Прямо на глазах белая пелена скатилась вниз, раздробившись, клочьями повисла над каменистыми осыпями-курумами, редкие сосны выплыли из тумана и блеснули золотистой корой, словно отражая поток оранжевых лучей.

— Сегодня ночью форсируем Байкал, остановимся перед бухтой Песчаной,— Евгений озабоченно посматривает и на карту и на небо.— Не нравится мне эта перемена погоды, надо спешить.

Уже час, как мы готовимся, чтобы пересечь Байкал. На севере в сгущающихся сумерках темным камнем, похожим на колокол, выдает себя бухта Песчаная. Левее «колокола» редкая россыпь огней.

— Вот по ним и придется ориентироваться.— Смургис укладывает инструмент и отпихивает нос лодки. Во все времена Байкал пересекали днем и ориентировались по берегам, которые видны на сто с лишним километров. Ночью даже обычные огни поселка видны за десять-пятнадцать километров. Вот лишь в тумане — хочешь не хочешь — надо смотреть или на небо, если видны звезды, или на компас. Я вижу: наш маленький школьный компас на месте...

Очертания берега пропали уже через полчаса, я включаю фонарь и отмечаю время: 01.20. Ощущаю толчки сердца и всматриваюсь вперед, различаю слабые точки огней. Евгений словно почувствовал мое состояние, поднял весла — и я услышал, как с лопастей стекает вода.

— Ты чего?

— Буксирные огни прямо по курсу.— Похоже, я докладываю как заправский впередсмотрящий.

— Похоже, плоты гонят в Голоустное.— Евгений опускает весла в воду. Потом поднимает голову. «Наверно, Полярную ищет»,— думаю я.

Через два часа я сажусь на место гребца.

— По-прежнему курс ост,— пытается острить Смургис,— да ты, я вижу, не спал.

— Не спал,— признаюсь я и думаю, что и раньше не спал в тревожные и важные минуты.

— В космонавты тебя не возьмут.— Евгений прячется под навесом.— Больше правым греби, нос к ветру приводится: что-то от Селенги тянет ветерок.

Ровно через два часа легкий ветерок окреп, и Евгений сменяет меня с безответственным в данной ситуации заявлением.

— Эй, баргузин, пошевеливай вал...

— Накличешь ты верховик.— Я прячусь под навес и твердо знаю, что не для сна, а чтобы отдохнуть в самом сухом месте.

Утром, около семи часов, в дымке возникли очертания дальних гор, а близкого берега не было и в помине. Волны хлестали по навесу, перекатываясь на другой борт. А в открытой части... Я выглянул и увидел, что Женя работает крышкой от большого термоса, отливая воду.

— Где берег?

— Берег вот он, рядом. Только в сор мы попали.

Справа я и в самом деле различил низкие глинистые берега и обрадовался им больше, чем следовало бы. Сразу вспомнил Спафария: «Где Селенга и впадает в море устьем, оно насилу познавается только по картам, потому что везде озера да болота до самой материшной земли. Потому без вожа сыскать устье Селенги реки зело трудно...» Пугает нас Спафарий, как и все, кого мы накануне встречали. Лихие моторки, как правило, стопорили ход, люди здоровались, некоторые узнавали «Мах-4». «Через Байкал? Без мотора? Опасно! Баргузин! Верховик! Ангара!» — только и слышали явно смакуемые названия местных ветров...

А теперь все позади. Шли мы, как говорили раньше, «встречь байкальского ветра...».

Я ощутил касание грунта и выскочил, чтобы бурлачить. Кажется, часов шесть мы бродили среди бесчисленных проток, натыкаясь на копны сена среди безлюдных, залитых водой луговин. Тащились, раздвигая камыши, бросали щепки, пытаясь уловить движение воды. Наконец узкая извилистая полоса воды привела нас к протоке, где течение было быстрым.

Я сидел на корме и обрадованно рассматривал признаки близкого жилья. Наблюдая, как Евгений сражается с течением, прикинул, что двести километров мы наверняка прошли. Какая-то тысяча впереди. Я незаметно и со стыдом (только начали, а ты уже о доме!) подумал: как хорошо, когда у тебя есть дом, место, где проводишь большую и, может, самую лучшую часть жизни. И невольно с тысячей оставшихся километров я связал те двадцать дней, которые отделяют меня от дома...

— Да ты ложись, поспи, чего мучаешься.— Евгений толкнул меня.

Я и в самом деле, наверно, задремал. В этот раз я не медлил, как обычно, оттягивая минуты расставания с миром, который за столько верст пришел познавать. Селенга усыпила меня мгновенно. Я лишь успел повторить про себя фразу, которую надо было записать в дневник: пересекая Байкал, держали Полярную на траверзе левого борта.

Василий Галенко, штурман дальнего плавания

Ангара — Байкал — Селенга

Просмотров: 7016