Морестроители

01 декабря 1981 года, 00:00

Морестоители

Длинная вереница машин в сторону Чебоксарской ГЭС. Грузовики, тягачи, тракторы. Наша маленькая «Волга» в этом потоке. Едем тесно, плотно. Мы — какое-то одно целое, медленное, скученное, подчиненное единой силе: хочешь не хочешь, а движешься в этом сплошном потоке и делаешь то, что необходимо делать.

На ГЭС мы приехали затемно. Шофер подвел меня к крутому обрыву и сказал: «Вот!» Шел снег, мелкий, колкий. Сильный ветер гнал поземку, закрывая все плотной пеленой. Только где-то высоко над головами угадывались яркие белые сферы.

— Там Волга... Там плотина... Там шлюзы..

Я долго вглядывался в берега и застывшую реку, силясь хотя бы почувствовать за снежной завесой стройку...

— Да, разыгралась зима,— сочувственно заметил шофер.— Ну еще увидишь И не раз.

И снова дорога, тревожные всполохи фар встречных автомобилей, то и дело теряющиеся в снегу красные огни впереди идущего МАЗа. Неожиданно наша машина взвыла на больших оборотах и бессильно уперлась в сугроб. Проголосовать мы не успели: остановился автобус, вышли люди, казавшиеся неправдоподобно большими в этой круговерти. Они не прятали лица в воротники, а только еще больше хмурились под ветром. Они взяли нашу «Волгу», вынесли ее на дорогу и направились к своему автобусу.

Утро выдалось морозное, солнечное, и я наконец увидел стройку. Белые берега, белый безжизненный лес, застывшая подо льдом и сверкающим снегом Волга; протянувшись через эту режущую глаз белизну, лежало тяжелое серое тело плотины. Плотина была окутана паром, как и солнце, встававшее над ней в морозном мареве. Она казалась горячей, и лужи стаявшего снега блестели на бетоне словно капли пота Сыпала острые иглы сварка, автоприцепы везли бетонные балки, из гибких извивающихся металлических прутьев монтажники вязали конструкции — растили плотину.

За день до этого в управлении мне рассказывали о Чебоксарской ГЭС, о том, что она восьмая, последняя в Волжском энергетическом каскаде и самая мощная в Нечерноземье, что она войдет в десятку сильнейших станций Союза и что с завершением строительства энергоресурсы Волги будут использованы на 80 процентов.. Инженеры сыпали терминами и цифрами, оперировали тысячами кубометров, миллиардами киловатт-часов и, видя, что мне это не совсем понятно, искали более простые и доходчивые цифры, как ищут более убедительные слова. С помощью одного киловатт-часа электроэнергии можно, оказывается, добыть и доставить из шахты 75 килограммов угля, или выпечь 88 килограммов хлеба, или вспахать 250 квадратных метров земли.. Ну а что даст конкретный, чебоксарский, киловатт-час? Он может, например, освободить до 8—10 рабочих, занятых тяжелым физическим трудом на полях Нечерноземья, столь бедного людскими ресурсами Таких киловатт-часов станция будет вырабатывать до 3,5 миллиарда в год...

Подъемные краны осторожно несли в тонких клювах металлические фермы, отбивали дробь отбойные молотки, огромные калориферы, шумя лопастями вентиляторов, гнали горячий воздух в тело здания ГЭС — там шла сборка агрегата

Откуда-то с севера показались тучи — тяжелые, снежные, они шли стройными рядами, солнце затуманилось, лес потух, Волга стала уже, будто съежилась Только сооружения гидроузла не изменились, плотина лежала прежняя — спокойная, серая, строящаяся. Трудно было оторвать взгляд от панорамы стойки,  впрочем, можно, ли привыкнуть к возникновению на земле нового?

...Ветер, как нож, срезает макушки сугробов и, распылив, бросает в лицо. Снег сыплется за воротник, тает. Рядом с прорабской, у металлических ферм, совсем молоденький парнишка крутит болты. Подбросит один, поймает, вставит в паз, навинтит гайку. Снова подбрасывает, снова ловит... Грудь у него нараспашку.

— И не холодно?

— Стоять холодно, работать — нет.

Мне стыдно за свой поднятый воротник.

— Опусти,— советует.— Ведь сначала все на воротник, а с него за шиворот. Он у тебя как снегоуловитель.

У самого лицо красное — от ветра, от мороза.

Он подбрасывает очередной болт, ловит, вставляет в паз. Я подхожу ближе.

— А чего ты их подбрасываешь?

— А так интересней.

После смены мы с Александром Домрачевым, монтажником с трехлетним стажем, вместе ехали в город. Он будто и не работал целый день — говорит, говорит; кажется, даже чуть-чуть красуется:

— Думаешь, сладкая жизнь у меня? А все потому, что я местный, на дне Чебоксарского моря вырос. Еще недавно соседи шуткой встречали: «Это ты нас топить собираешься?», а теперь один старик сосед с моими стариками здороваться перестал. Вообще-то жалко их,— понижает он голос.— Как новые дома посмотрели, шли — улыбались, а переезжать — в рев «На этом самом месте я в сороковом телочку выхаживала...»

Как-то неожиданно за окном начинается город. И так же неожиданно обрывается. Только что были многоэтажные дома, потом пониже, постарее — и вдруг ничего.

— Ну-ка, выйдем,— торопливо встает Домрачев.— Эй, притормози!

Крутит поземка. Тишина. Лишь вдалеке, у крайнего домика, топчется какая-то старушка.

— Красная площадь,— негромко говорит Саша.— Скоро тоже под воду уйдет. А отсюда, говорят, Чебоксары начинались...

Мы идем по кромке громадной котловины к городу, к старушке, все так же одиноко стоящей над бывшей площадью.

— Распроститься пришли? — спрашивает она нас, будто обычное это дело — прощание с площадью.— Тоже переселили? Всех переселяют. Квартеры дают И нам сулят — трехкомнатную, большу-ую. Пока не тронули, и слава богу.

Ее глаза слезятся на ветру Красная площадь, дома низенькие, с разноцветными крышами да речка Чебоксарка в деревьях и кустарниках — вот что видится старой чувашке.

Кучи еще не вывезенных пней, железобетонные блоки да Чебоксарка, никогда не замерзающая, быстрая, шумит, как вечно шумела,— вот что перед нами.

— Одна осталась... Замерзнет теперича, ой, замерзнет...

Как объяснишь старушке, что из десяти вариантов проекта принятый — самый оптимальный?

— Можа, пособите, сынки, чтоб нас не нарушали? Ежели море руками делать, так можно его и подвинуть чуток в сторонку! Я ж взросла здесь.

— Во-во, то же самое! — отойдя, в сердцах говорит Саша.— Вот и суди, легкая у меня жизнь?

В кабинете инструктора обкома комсомола раздался стук в дверь.

— Войдите!

Кто-то долго вытирал ноги в коридоре, наконец переступил порог, снял шапку.

— Здравствуйте вам!

Парень как парень, приехал на ГЭС из дальнего чувашского села, работать согласен кем угодно, но лучше всего шофером.

— Почему на ГЭСстрой? — спрашивает инструктор.— А не на тракторный, например,— такая же могучая стройка? ГЭС ведь кончают скоро

— Нет, на ГЭС,— твердо отвечает паренек и, будто застеснявшись этой своей твердости, добавляет: — Раньше не мог — из рядов Советской Армии только что прибыл.

До комсомольского штаба стройки мы ехали вместе. Удивительно простым и легким казалось все рядом с этим двадцатилетним пареньком. Дорога, забитая машинами, вызывала у него восхищение:

— Вот это да! Это по-нашему! Как на больших учениях.— Потом застенчиво добавил: — Еще б хороших друзей найти...

Я обещал познакомить его с Домрачевым.

Обрадовался, не знал, как и благодарить,— развязал свой солдатский мешок и тут же, в кабине самосвала, стал угощать меня и водителя. Прибыл на ГЭС с шаром шыртана (Шыртан — домашняя чувашская колбаса), буханкой хлеба да с парой толстых шерстяных носков про запас. Я запомнил его имя и фамилию: Василий Васильев.

...У турбинистов обедали. Бригадир жевал колбасу с черным хлебом, запивал горячим чаем из алюминиевой кружки и одновременно играл в шахматы. В каждом его движении, в каждом слове — обстоятельность.

— На первой ГЭС народилась первая дочка. На второй — вторая...— начинает он рассказывать мне свою биографию.

После этих слов следует долгая пауза, словно бригадир вспоминает, как все было, как рождались у него дети, как жена сидела с ними.

— Яслей и садиков тогда не было, это теперь стройки начинаются с жилья, со всяких там удобств, раньше было не так. На четвертой, значит, они уже в школу ходили...

И опять пауза, после которой он сообщает о следующей вехе —на пятнадцатой ГЭС старшая пришла и сказала: «Я — замуж, папа...»

Он строил почти все станции на Волжском каскаде. И много других — в Сибири, на Урале, за границей. Чебоксарская для него — семнадцатая.

— Последняя?

— Новый каскад начну.

Он доедает хлеб, запивает последним глотком чая, вытирает рот тыльной стороной ладони, делает последний ход на шахматной доске. Все удивительно спокойно и своевременно в жизни этого человека.

Так познакомился я с Петром Сергеевичем Стародубцевым, турбинистом высочайшего класса, больше известным по прозвищу Каскадер,— не первый каскад гидроэлектростанций заканчивает он.

Его турбина должна собираться в тепле, и поэтому над ней возвели огромный ангар. Здесь свои прожекторы, краны, свои бытовки Канаты и тросы, поручни, лестницы, люки, колодцы с черной гулкой пустотой. В этот ангар въезжают машины и вкатываются по рельсам вагоны, груженные деталями. Слышно, как турбина монтируется, но увидеть ее нельзя. Разве что на чертеже бригадира Стародубцева.

В ангаре все движется — канаты, тросы, краны. Только людей не видно .. Петр Сергеевич идет неторопливо, вразвалочку, остановится, заглянет в люк, а там человек; развернет перед ним свой чертеж и только ткнет пальцем. «Да, хорошо, Сергеич, хорошо»,— кивает турбинист.

Ангар трудится, ангар собирает турбину. Осторожно переступая, держась за поручни и канаты, идет по ангару парнишка в зеленой робе.

— Или ноги чужие?

— Да ведь тут наворочено ..

— Не бойся, но и не спеши.

Четвертый день я хожу к Сергеичу, как на работу. Он принимает турбину от ночной смены, передает дневной, потом вечерней — где и что доделать, куда переходить. Он ведет турбину от первого дня до последнего, как учитель ученика из класса в класс. Он знает каждый винтик, каждый выступ. Что-то не совмещается на 0,75 миллиметра. Чертит мелом линии, значки на шкафчике для инструментов.

— Понял? — спрашивает он у турбиниста.

— Теперь понял!

Шкафчики зеленые, как доски в аудиториях университета. Все они исписаны и исчерканы.

Стародубцев снова идет по ангару. Тот же парень в зеленой робе навстречу — лихо перепрыгивает через колодцы.

— Ты что так скачешь?

— Привык. Не боюсь!

— Теперь я за тебя боюсь Привыкнуть — хуже всего.

И дальше — от турбиниста к турбинисту.

— Какая у нас жизнь? Для Пети главное — работа,— рассказывает Юлия Никитична Стародубцева.

Петр Сергеевич пригласил меня вечером в гости. Саша Домрачев, узнав, что я направляюсь к Каскадеру, аж присвистнул от зависти. Я рискнул взять его с собой. И вот мы сидим в чистенькой гостиной — цветочки на окнах, кружевная салфетка на телевизоре — поджидаем хозяина Жена вроде и не удивилась незнакомым гостям. Задали вопрос: как живется? — и отвечает просто, без прикрас:

— Обижалась я спервоначалу: затемно уходит, затемно приходит, а весь дом на мне. В палатке, в бараке, в общежитии обустраивались. Нонешним не в пример легче,— кивает она на притихшего Сашку.— А теперь все дети разъехались, мы одни остались в двух комнатах — и пусто вроде...

Хлопает входная дверь. Пришел хозяин. Не глядя, протянул жене авоську, кивнул: «Здесь накрывай!», повернулся к нам, вскинул глаза на Сашку:

— Откуда будешь?

Домрачев вытянулся, как солдат перед генералом.

— С монтажного. По пятому разряду.

— Давно?

— Четвертый год пошел.

— Чего на ГЭС-то занесло?

— Здешний.

— Значит, первая и последняя,— теряя интерес к гостю, заметил Петр Сергеевич.

— После этой на Днестр двину,— позволяет себе поперечить Сашка.

— Что так?

— До большой воды охотник.

— Женат?

— И с сыном.

— Надо, чтоб еще хозяйка согласилась.
— Не вопрос.

— Садись,— уже добродушно приглашает Сергеич — На Днестре, может, и встретимся.

Потом был ужин, были тосты; разбирали награды хозяина. Медаль «За боевые заслуги».

— За Белоруссию. «За отвагу».

— За Варшаву.

Орден Трудового Красного Знамени.

— За Саратовскую ГЭС.

...Поздним вечером хозяйка проводила нас до дверей подъезда.

— Так и живем. Не успеешь контейнер разобрать — собирай, поехали. Что уж поделаешь, коли моря строим...

Домрачев пригласил меня в субботу в деревню — к родителям. Я представил себе, как долгими выходными днями сидит Вася Васильев на койке в общежитии, и предложил Александру взять его с собой. Подвернулась оказия — вертолет управления шел в ту же сторону. В сборах, в спешке парни успели только познакомиться.

Сын приехал!
— Мне нонче поросята снились. Верно говорят — к гостям это,— все приговаривала мать Сашки.

Закололи свинью. Это уж точно к доброму обеду. Перед обедом Домрачев устроил «допрос» Василию:

— Откуда будешь?

— Вурнарский.

— Из района, значит. И давно у нас?

— Третий день, в шоферах.

— Чего на ГЭС занесло?

— У нас, чувашей, пословица есть: в засушливом году тринадцать месяцев,— отвечает Василий.— Хочу год покороче сделать.

— До большой воды охотник?

— Вроде так.

— Закончим — в свои Вурнары двинешь?

— Взяли б куда на ГЭС...

— Женат?

— Не-е.

— Садись,— добродушно приглашает Домрачев.— На Днестре, может, и встретимся.

За обедом он особенно радушно потчевал Василия.

— Мы, морестроители...

К вечеру вышли прогуляться. Встретился нам старик сосед, поклонился первым: «С приездом, Ляксандр Василии!» Сашка толкнул меня в бок, зашептал горячо: «Тот самый! Чего это с ним?»

У клуба выяснилось: прилетели мы утром, через час в деревне говорили, что на ГЭС всех передовиков премируют вертолетом — «лети, куды хочешь».,.

— Саш,— говорю я,— а может, твой сосед прослышал наконец про Фокинскую систему?

Сашка пожимает плечами.

Про Фокинскую систему сейчас много говорят в Чебоксарах. Говорят с надеждой. Конечно, всем жаль земель, которые попадают в зону затопления Чебоксарского моря. Но те инженерные защитные системы, что предполагается построить (а Фокинская система, самая крупная из них, уже строится), сберегут от затопления тысячи гектаров пойменных лугов, пашен, перелесков и лесов... И крупные затраты на создание защитных систем со временем окупятся сторицей — богатыми урожаями на пойменных угодьях. Такой хозяйский подход, когда при возведении крупной гидростанции думают и о сохранении природных богатств, не может не радовать. И даже, может быть, как-то смягчает горечь расставания местных жителей с насиженным углом...

Море рождалось на глазах девяти тысяч человек. Люди приветствовали его с берегов, с волнорезов, с плотины... Самосвалы исправно подвозили тетраэдры, и с каждой глыбой, сброшенной в воду, росло волнение собравшихся. Был ветер, был мороз, но люди не расходились до утра.

А утром снова начались будни. Я пришел на стройку — попрощаться с плотиной, с друзьями. Шел и спрашивал Домрачева. Саши на земле не было. Он был «на высоте», как говорят монтажники.

— Саша! — крикнул я, запрокинув голову.

Он работал на верхней площадке и услышал меня.

— Приезжай! — крикнул Домрачев и помахал рукой.

А куда приезжать — на Волгу, на Днестр?

Петр Сергеевич все так же ходил по ангару.

— Все? — сложив чертежи, он стиснул мне руку.— Бывай!

По дороге шли грузовики, так же плотно и тесно, почти боками терлись. Я уже понимал: этот — к Домрачеву, этот — к Стародубцеву.

— Садись, подвезу.

— Вася?!

Он уже обжился в машине: прямо перед рулевым колесом, так, чтобы было удобнее, лежали сигареты и спички, в дверном кармашке — учебник водителя второго класса, на сиденье — транзистор, у ветрового стекла — фотография смеющейся девчонки.

У откоса он притормозил, давая мне возможность последний раз взглянуть на плотину. Там работал Сашка — все выше и выше, вырастая вместе с ней. Там писал на шкафчиках Петр Сергеевич, и мел крошился в его руках.

— Только до вокзала не смогу,— сказал Вася Васильев.— Работа.

Сегодня Чебоксарская ГЭС уже дает ток. В XI пятилетке вступят в строй все агрегаты этого гидроузла, и на земли Нечерноземья хлынет мощный энергетический поток.

А. Лоскутов, наш спец. корр.

Чебоксары, Чувашская АССР

Просмотров: 3826